Помоги проекту - поделись книгой:
На следующий день после убийства Энцо Спаллетти освободили.
Реакцию на это новое двойное убийство можно без преувеличения назвать «истерической». Полицию и карабинеров засыпали письмами, подписанными и анонимными. Все эти письма следовало проверять. В них обвинялись врачи, хирурги, гинекологи и даже священники, а заодно отцы, зятья, любовники и соперники в любви. До сего времени итальянцы видели в серийных убийствах североевропейский феномен. Такое могло случиться в Англии, в Германии или Скандинавии — и, конечно, в Америке, где все ужасы в десять раз ужаснее. Но только не в Италии.
Молодежь была напугана. Сельская местность по ночам обезлюдела. Зато некоторые темные переулки в городе, особенно вокруг базилики Сан-Миниато-аль-Монте, были забиты стоявшими бампер к бамперу машинами: окна завешены газетными листами или полотенцами, а внутри — молодые любовники.
После убийства Специ без отдыха трудился целый месяц, написав пятьдесят семь статей для «Ла Нацьоне». Почти всегда он первым узнавал о свежих новостях, и тираж газеты впервые за всю ее историю взлетел до небес. Многие журналисты повадились ходить за ним хвостом, пытаясь обнаружить его источники.
За годы работы Специ изобрел множество хитроумных трюков, помогавших добывать информацию в полиции и прокуратуре. Каждое утро он совершал турне по кабинетам трибунала, проверяя, нет ли свежих новостей. Он слонялся по коридорам, болтал с адвокатами и полицейскими, собирая крохи информации. Кроме того, он звонил Фоско, ассистенту судмедэксперта, интересуясь, не всплыло ли каких любопытных зацепок, и даже установил связь с пожарной командой, поскольку пожарных порой вызывали для извлечения трупов, особенно если они оказывались в воде.
Однако основным источником информации для Специ был маленький человечек, работавший в недрах трибунала, — незаметный тип с непримечательными обязанностями, на которого другие журналисты вовсе не обращали внимания. Его работой было смахивать пыль и содержать в порядке тома ежедневных записей о том, кто и по каким причинам оказывался «indagato» — то есть под следствием. Специ одарил этого простака бесплатной подпиской на «Ла Нацьоне», и тот, гордясь таким подарком, в благодарность позволил Специ шарить в регистрационных книгах. Чтобы скрыть золотую жилу информации от выслеживавших его коллег, Специ дожидался часа дня, когда журналисты высыпали из суда, чтобы разойтись по домам на обед. Сам он нырял в боковой проулок, кривыми путями выводивший к задней двери трибунала, и навещал своего тайного друга.
Собрав несколько загадочных кусочков головоломки — достаточно, чтобы почуять под ними хороший сюжет, — он заходил в кабинет прокурора и притворялся, будто ему все известно. Обеспокоенный прокурор, стремясь выяснить, что именно он знает, втягивался в беседу, и Специ посредством отговорок, оговорок и блефа удавалось получить подтверждение полученных сведений и заполнить пропуски, между тем как прокурор утверждался в своих опасениях, что газетчику известно все.
Последим неисчерпаемым источником информации были молодые адвокаты, заходившие в трибунал. Им не терпелось увидеть свои имена в газете: такая известность была необходима для карьерного продвижения. Если Специ нужно было получить в руки важный документ, например протокол суда или следствия, он просил молодого адвоката раздобыть его, намекая, что благосклонно отзовется о нем в статье. Если тот колебался, а документ был совершенно необходим, Специ мог и пригрозить: «Если вы не окажете мне эту услугу, я позабочусь, чтобы ваше имя по меньшей мере год не появлялось в газетах». Это был откровенный блеф, такой властью Специ не обладал, зато наивный молодой адвокат приходил в ужас от подобной перспективы. Запуганные Специ адвокаты порой позволяли ему уносить домой целые досье. Журналист проводил ночь, делая с них фотокопии, а к утру возвращал.
Новости о следствии по делу Монстра шли неиссякаемым потоком. Когда же новости отсутствовали, Специ все равно находил тему для статьи, описывая слухи, теории заговоров и общую истерию, которую возбудило это дело.
А диких слухов и невероятных домыслов хватало с избытком. Многие затрагивали профессиональных медиков. Специ описывал все. Неудачный заголовок в «Ла Нацьоне» дал пищу нарастающему безумию. «Хирург-убийца вернулся!». Автор сенсационного заголовка воспользовался метафорой, однако многие поняли ее буквально, и усилились слухи, что убийца — наверняка врач. Многие врачи внезапно обнаружили, что стали объектами недоброжелательного любопытства и сплетен.
Часть анонимных писем, поступавших в полицию, давала достаточно специфические сведения, направляя следствие во врачебные кабинеты и вынуждая полицию производить в них обыски. Прокуроры пытались избежать шумихи, чтобы не возбуждать новых слухов, но в таком маленьком городе, как Флоренция, каждый шаг следствия оказывался на виду, подбрасывал дров в костер истерии и убеждал горожан, что убийца — врач. В общественном мнении постепенно складывался портрет Монстра: мужчина, образованный, из хорошей семьи, из высших классов общества и прежде всего хирург. Разве медэксперт не заявил, что операции, произведенные над Кармелой и Сюзанной, были «сделаны умело»? Разве не поговаривали, что надрезы, возможно, сделаны скальпелем? Да еще хладнокровная расчетливость, проявленная убийцей, наводила на мысль, что тот умен и образован. По тем же причинам полагали, что он принадлежит к знатному роду. Флорентийцы издавна с подозрением смотрели на городскую знать — настолько, что в ранний период Флорентийской республики ее представителям запрещалось занимать общественные должности.
Через неделю после убийства на полях Бартолине полицию, редакцию «Ла Нацьоне» и прокуратуру захлестнула волна телефонных звонков. Коллеги, друзья и начальство известного гинеколога Гариметы Джентиле требовали подтвердить то, о чем говорила вся Флоренция, но что отказывались признать полиция и пресса: что он был арестован как убийца. Джентиле был одним из известнейших гинекологов Тосканы, директором клиники «Вилла ле Розе», расположенной близ Фьезоле. Его жена, уверяли сплетники, нашла в холодильнике, между свертками с моцареллой и руколой, ужасные трофеи его преступлений. Слухи начались с того, что кто-то сообщил полиции, будто Джентиле держит в банковском сейфе пистолет. Полиция произвела обыск с полным соблюдением секретности, однако кто-то из банковских служащих проговорился, и слух пошел гулять по городу. Следователи самым категорическим образом отрицали обвинение, но шум продолжал нарастать. Перед домом врача собралась толпа погромщиков, которую пришлось разгонять силами полиции. В конце концов главный прокурор вынужден был выступить по телевидению, чтобы прекратить слухи, угрожая судебным преследованием их распространителям.
В конце ноября Специ получил журналистскую премию за работу, никак не связанную с этим делом. Его пригласили в Урбино для вручения приза — килограмма прекрасных белых трюфелей из Умбрии. Редактор дал ему отпуск с условием, что Специ будет работать над статьями и в Урбино. Оторванный от своих источников, лишившись свежих новостей, Специ перебирал в статье истории знаменитых серийных убийц прошлого: от Джека Потрошителя до Дюссельдорфского Вампира. Закончил он словами, что теперь во Флоренции есть свое чудовище — и таким образом, вдохновленный благоуханием трюфелей, он дал убийце имя: «il Mostro di Fizenze», Флорентийский Монстр!
Глава 5
В «Ла Нацьоне» Специ стал постоянно освещать ход дела Флорентийского Монстра, которое предоставляло молодому журналисту ослепительное богатство сюжетов, чем он пользовался неукоснительно. Следствие, не упускавшее ни одной, самой невероятной нити, выкапывало десятки странных происшествий, оригинальных характеров и живописных случайностей, и Специ, знаток человеческих слабостей, подхватывал и описывал их — сюжеты, упущенные другими журналистами. Его статьи были увлекательны и, хотя в них часто упоминались диковинные и неправдоподобные события, всегда оставались правдивыми. Специ прославился суховатым стилем и лаконично-выразительным построением фраз, после которых жуткие подробности оставались с читателем еще долго после утреннего кофе.
Однажды он узнал от отставного полицейского, что следователь допросил и отпустил странную личность, выдававшую себя за профессионального медэксперта. Звали этого человека «доктор» Карло Сантанджело. Тридцатишестилетний флорентиец приятной наружности, любитель одиночества, был разведен, расхаживал в очках с дымчатыми стеклами и носил в левой руке сумку врача. На его визитке значилось:
ПРОФ. Д-Р КАРЛО САНТАНДЖЕЛО
Институт патологии, Флоренция
Институт патологии, Пиза — отдел судебной медицины
В неизменно сопутствовавшей ему докторской сумке хранились профессиональные инструменты — идеально заточенные блестящие скальпели. Доктор Сантанджело вместо того чтобы избрать себе постоянное место жительства, предпочитал сменять отели и пансионы в маленьких городках вокруг Флоренции. И отели он выбирал такие, чтобы неподалеку непременно располагалось маленькое кладбище. Если находилась комната с видом на надгробия — тем лучше. Лицо доктора Сантанджело и его очки с толстыми темными стеклами были знакомы всем служащим крупнейшего похоронного бюро Флоренции. Он часто проводил там часы, словно бы придя по важному делу. Доктор в темных очках выписывал рецепты, осматривал пациентов и даже подрабатывал психоаналитиком.
Одна беда — доктор Сантанджело не был ни медэкспертом, ни патологоанатомом. Он и врачом не был, хотя, по показаниям одного из свидетелей, брал на себя смелость проводить операции на живых людях.
К разоблачению Сантанджело привело серьезное крушение на автостраде к югу от Флоренции. Кто-то вспомнил, что в соседнем отеле живет врач. Послали за доктором Сантанджело, чтобы он оказал пострадавшим первую помощь, и тогда-то с изумлением услышали, что он — тот самый эксперт, который проводил вскрытие тел Сюзанны Камби и Стефано Бальди, последних жертв Монстра. По крайней мере несколько служащих отеля утверждали, что так говорил им сам доктор Сантанджело, с гордостью открывая сумку и показывая орудия своего ремесла.
Карабинеры услышали о необычных претензиях Сантанджело и без особого труда выяснили, что он вовсе не врач. Они узнали о его пристрастии к маленьким кладбищам и моргам и услышали еще более насторожившее их описание коллекции скальпелей. Карабинеры незамедлительно пригласили Сантанджело на допрос.
Самозваный доктор легко признался в обмане и необоснованном бахвальстве, хоть и не смог объяснить своей любви к ночным кладбищам. Однако он горячо отрицал как клевету рассказ своей любовницы о том, как он прервал страстное ночное любодейство, чтобы принять дозу снотворного, сказав, что только оно поможет ему устоять перед искушением покинуть ложе любви и устремиться к могилам.
Подозрения, что доктор Сантанджело мог оказаться Монстром, моментально рассеялись. На каждую ночь двойных убийств у него имелось алиби, заверенное служащими отелей, где он тогда проживал. Доктор, заявляли свидетели, отправлялся в постель рано: в полдевятого-девять, чтобы подняться в три утра на зов кладбища.
— Я знаю, что веду себя странно, — сказал Сантанджело допрашивавшему его чиновнику. — Иногда мне приходит в голову, что я не совсем нормален.
История Сантанджело дала жизнь одной из блестящих статей, написанных Специ, ставшим признанным специалистом-«монстрологом». Он описывал и духовидцев, и гадателей по картам Tapo, ясновидящих, геомантов и провидцев с хрустальными шарами, предлагавших свои услуги полиции. Услуги некоторых из них полиция даже принимала, протоколы их «прозрений» скрупулезно записывались, заверялись и подшивались в дело. Не в одной из гостиных среднего класса вечеринка зачастую заканчивалась тем, что хозяин и гости рассаживались вокруг трехногого столика, поставив на него перевернутый стаканчик, расспрашивали жертв Монстра и получали от них загадочные ответы. Результаты сеансов нередко присылали в «Ла Нацьоне» Специ, или в полицию, или передавали из уст в уста другим верующим. Параллельно с официальной линией расследования шло следствие в ином мире, и Специ забавлял своих читателей, описывая столоверчение или сеансы духовидения на кладбищах, где медиумы пытались завести беседу с покойными.
Дело Монстра так потрясло город, что казалось, возвращаются времена мрачного монаха Савонаролы из обители Сан-Марко и его сокрушающих проповедей против пороков века сего. Нашлись и такие, кто использовал Монстра как предлог вновь обвинить Флоренцию в моральной и духовной ущербности, а ее средний класс — в жадности и прагматизме. «Монстр, — писал один корреспондент, обращаясь в газету, — это живое выражение этого города лавочников, погрязших в оргии самолюбования и распущенности, охватившей священников, крупных брокеров, надутых профессоров, политиканов и разных самозваных писак… Монстр — дешевый мститель из среднего класса, прячущийся за фасадом бюргерской респектабельности. У него попросту дурной вкус».
Другие считали, что Монстр должен оказаться буквально монахом или священником. В одном из писем, полученных «Ла Нацьоне», утверждалось, что гильзы, найденные после убийств, обесцвечены, «потому что в монастырях старые пистолеты и патроны целую вечность валяются в каком-нибудь темном углу, забытые всеми». Далее автор письма проводил мысль, уже широко обсуждавшуюся во Флоренции: что убийцей мог оказаться священник савонароловского типа, карающий молодых людей за разврат и прелюбодеяние. Он указывал, что обломок виноградной лозы, которым проткнули первую жертву, мог быть намеком на слова Иисуса: «Я есмь истинная виноградная лоза, а Отец Мой — виноградарь. Всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает…»[2]
Детективы из полиции тоже серьезно рассматривали савонароловскую версию и негласно начали поиски священников, отличавшихся странными или необычными привычками. Несколько флорентийских проституток сообщили полиции, что их время от времени нанимает священник с достаточно эксцентричными вкусами. Он щедро платил им не за обычный секс, а за возможность выбрить им лобок. Полиция заинтересовалась сведениями о человеке, который получает удовольствие, действуя бритвой на этом участке тела. Девушки смогли назвать его имя и адрес. Однажды холодным воскресным утром небольшая группа карабинеров и полицейских в штатском в сопровождении пары мировых судей вошла в старинную сельскую церковь, прятавшуюся среди кипарисов в красивой холмистой местности к юго-западу от Флоренции. Визитеры проследовали в ризницу, где священник переодевался и готовил Святые Дары для утренней мессы. Ему показали ордер и объяснили причину визита, уведомив, что намерены обыскать церковь, исповедальни, алтарь и раку, где хранились мощи.
Священник пошатнулся и едва не лишился чувств. Он и не пытался отрицать свое хобби ночного дамского цирюльника, но клялся всеми святыми, что он — не Монстр. Он сказал, что понимает, почему они считают обыск необходимым, но умолял сохранить в тайне его действительную причину и дать ему возможность сначала отслужить мессу.
Священнику позволили отслужить мессу перед прихожанами, к которым присоединились полисмены и следователи. Во время мессы они вели себя как обычные горожане, заглянувшие на службу в сельской церкви. И глаз не спускали со священника, чтобы не дать ему во время службы скрыть какую-либо важную улику.
Как только прихожане разошлись, начался обыск, но единственной находкой оказалась бритва священника, и вскоре подозрение было с него снято.
Глава 6
Хотя журналистской карьере Специ роль хроникера Монстра принесла огромную пользу, он чувствовал себя не лучшим образом. Дикая жестокость преступлений тяжело сказалась на его психике. Его стали мучить кошмары, тревога за безопасность красавицы жены, фламандки Мириам, и их маленькой дочки Элеоноры. Специ жили на старой вилле, превращенной в дом на несколько квартир, и стояла она высоко на холме над городом, в той самой местности, где таился Монстр. Работа над этим делом вызвала у него множество раздумий над мучительными, не имеющими ответов вопросами о добре и зле, Боге и человеческой природе.
Мириам настойчиво уговаривала мужа обратиться за помощью, и он наконец согласился. Однако вместо визита к психиатру Специ, будучи благоверным католиком, обратился к монаху, который немало внимания уделял практике душевного здоровья в своей маленькой келье в развалинах францисканского монастыря одиннадцатого века. Брат Галилео Баббини был мал ростом, носил очки, напоминавшие донышки бутылки из-под коки, за стеклами которых его пронзительные черные глаза казались еще больше. Он вечно мерз, поэтому даже летом носил под монашеским одеянием косматую меховую безрукавку. На вид он казался настоящим средневековым монахом, а между тем получил полноценное образование психоаналитика и докторскую степень в университете Флоренции.
Брат Галилео, консультируя людей, страдающих от тяжелых травм, сочетал психоанализ с христианской мистикой. Его методика не отличалась мягкостью, и он был беспощаден в поисках истины. Он с почти сверхчеловеческой проницательностью открывал темные стороны души. Специ, посещавший его, пока длилось дело, говорил мне, что брат Галилео сохранил ему душевное здоровье, а может быть, и спас жизнь.
В ночь убийства на полях Бартолине пара, проезжавшая по этой местности, разминулась с красным «альфа ромео» в сужении узкой, окаймленной стенами дорожки, столь обычной в окрестностях Флоренции. Две машины разъехались в дюйме друг от друга, и пара отчетливо разглядела водителя встречной машины. Это был, рассказывали они полиции, мужчина в таком возбуждении, что лицо его передергивалось от беспокойства. По их описанию эксперты составили фоторобот: получилось лицо мужчины с жесткими грубыми чертами. Лоб с глубокими морщинами нависал над странным лицом с большими злобными глазами и крючковатым носом, а линия губ была тонкой и плотной, как шрам.
Однако прокуратура, опасаясь истерии, охватившей город, не решилась обнародовать портрет, который мог дать толчок охоте на ведьм.
После убийства на полях Бартолине прошел год, а следствие все топталось на месте. С приближением лета 1982 года город охватила тревога. Словно по расписанию в первую субботу безлунной летней ночью 19 июня 1982 года Монстр нанес удар в самом сердце района Кьянти к югу от Флоренции. Жертвами стали Антонелла Мильорини и Паоло Маинарди. Обоим было едва за двадцать, и они собирались пожениться. Молодые люди так много времени проводили вместе, что друзья прозвали их Винавил по названию популярной марки суперклея.
Пара приехала из Монтеспертоли, городка, прославленного винами и белыми трюфелями, а также несколькими гигантскими замками на вершинах окрестных холмов. Вечер они провели в толпе молодежи на пьяцце дель Пополо: пили колу, ели мороженое и слушали поп-музыку, которая в тот теплый субботний вечер гремела над киоском с мороженым.
Потом Паоло сумел уговорить Антонеллу, не скрывавшую страха перед Монстром, прокатиться за город в бархатную тосканскую ночь по дороге, тянувшейся вдоль шумного ручья, стекавшего с холмов. Они проехали ворота в стене с бойницами гигантского замка Поппиано, которым девять столетий владели графы Гуччьярдини, и свернули на тупиковую дорожку. В теплой темноте стрекотали кузнечики, в небе мерцали звезды, две темные стены благоуханной зелени по сторонам дороги скрывали их от нескромных глаз.
Так Антонелла и Паоло оказались почти точно в географическом центре карты прошлых и будущих преступлений Монстра.
Реконструкция преступления показала следующее. Молодые люди закончили заниматься любовью, и Антонелла перебралась на заднее сиденье, чтобы одеться. Паоло, по-видимому, заметил таившегося у машины убийцу, ударил по акселератору и на высокой скорости задним ходом стал выбираться из тупика. Захваченный врасплох преступник обстрелял машину и ранил Паоло в левое плечо. Перепуганная девушка обхватила голову любовника с такой силой, что в его волосах впоследствии нашли запутавшуюся пряжку наручных часов. Машина задом выбралась из тупика, проскочила большую дорогу и въехала в кювет на противоположной стороне. Паоло переключил мотор на обычный режим и попытался выбраться из канавы, но задние колеса прочно завязли и буксовали.
Между тем Монстр, стоя на противоположной стороне дороги, был теперь ярко освещен светом фар. Он хладнокровно навел свою «беретту» и разбил пулями обе фары, одну за другой, двумя идеально точными выстрелами. Две гильзы, найденные на обочине, указали место, с которого он целился. Перейдя дорогу, он распахнул дверцу машины и выпустил еще две пули, по одной в голову каждому из любовников. Он выдернул юношу из машины, занял место водителя и попытался вывести машину на дорогу. Машина завязла прочно. Он сдался и, вопреки обыкновению не искалечив тело женщины, побежал вверх по холму, бросив ключи от машины примерно в трехстах футах от нее. Рядом с ключами следствие обнаружило пустой флакон пирацетама — препарата, продающегося в аптеках без рецепта. Считалось, что это средство улучшает память и функции мозга. Происхождение находки проследить не удалось.
Монстр шел на огромный риск, совершая преступление у самой дороги, на которой в субботний вечер было много машин. Его спасло только нечеловеческое хладнокровие. Позже следствие установило, что за час, в течение которого совершалось преступление, по дороге прошло не менее шести машин. Километром дальше по дороге совершали, пользуясь ночной прохладой, пробежку еще два человека, а у поворота к замку Поппиано у дороги сидела в машине и болтала при включенном в салоне свете еще одна парочка.
Следующая проезжавшая машина остановилась. Водитель предположил, что произошла авария. К тому времени как прибыли врачи, девушка была мертва. Молодой человек еще дышал. Он умер в больнице не приходя в сознание.
На следующее утро прокурор по делу, Сильвия делла Моника, вызвала к себе Марио Специ и еще нескольких журналистов.
— Мне нужна ваша помощь, — сказала она. — Я прошу вас написать, что пострадавший, доставленный в больницу, жив и, возможно, заговорит. Может быть, это напрасные усилия, но если это напугает кого-то и вынудит совершить ошибку, то как знать?
Журналисты выполнили просьбу. Результата не было — или так тогда казалось.
В тот же день, после долгих обсуждений, следственный судья решил обнародовать фоторобот подозреваемого, составленный после двойного убийства на полях Бартолине. 30 июня зверское лицо неизвестного подозреваемого появилось на первых страницах газет по всей Италии — вместе с описанием красного «альфа ромео».
Реакция ошеломила следователей. В полицию, в прокуратуру, к карабинерам и в местные газеты хлынули мешки писем и бесчисленные телефонные звонки. Многие узнавали в этом грубом и злобном лице соперника в любви, соседа, местного врача или мясника.
«Монстр — это профессор родовспоможения, бывший начальник отделения гинекологии в больнице такой-то…» — гласило типичное заявление. В других утверждалось, что это — сосед, «которого бросила первая жена, потом любовница и еще одна любовница, так что теперь он живет с матерью». Усилия по проверке каждого обвинения парализовали полицию и карабинеров.
Десятки людей оказались объектами клеветы и подозрений. В день, когда опубликовали портрет, грозная толпа собралась перед лавкой мясника близ Порта Романа во Флоренции. Многие сжимали в руках газету с фотороботом. Подходили новые люди, заглядывали в лавку, чтобы увидеть хозяина своими глазами, и присоединялись к толпе перед дверью. Мясницкая лавка закрылась на неделю.
В тот же день пицца-мастер в пиццерии «Красный пони» вызвал на себя подозрения, поскольку сильно напоминал фоторобот. Компания мальчишек издевалась над ним, заходя в пиццерию с газетой, демонстративно сравнивая его лицо и портрет и в притворном ужасе вылетая наружу. На следующий день после ленча этот человек перерезал себе горло.
В полицию поступило тридцать два телефонных звонка с утверждением, что некий таксист из старого квартала Флоренции Сан-Фредиано — Монстр.
Инспектор полиции решил проверить сведения: он позвонил в компанию и заказал такси с этим водителем, попросил отвезти его в главное управление, где его люди окружили такси и приказали шоферу выйти. Увидев его лицо, полицейские изумились: фоторобот походил на него, как фотография. Инспектор приказал привести шофера к нему в кабинет и удивился, услышав от него вздох облегчения.
— Если бы вы меня не вызвали, — сказал таксист, — я сразу после смены пришел бы сам. С тех пор как вышли газеты с этим снимком, начался настоящий ад. Клиенты то и дело выскакивают из такси посреди маршрута.
Следствие быстро установило, что таксист не мог совершить преступлений — сходство оказалось случайным.
Похороны Паоло и Антонеллы собрали большую толпу. Кардинал Бенелли, архиепископ Флоренции, произнес проповедь, превратив ее в обвинительный приговор современному миру.
— В наши скорбные времена, — наставлял он, — много говорят о монстрах, о безумцах, о невообразимо жестоких преступлениях, но мы хорошо знаем, что безумие не вырастает на пустом месте: безумие — это иррациональный и насильственный взрыв мира, общества, утратившего свои ценности, когда каждый новый день все более враждебен человеческой душе. Сегодня, — заключил архиепископ, — мы, стоящие здесь — немые свидетели одного из жесточайших ударов, нанесенных всему, что есть доброго в человеке.
Обрученных похоронили рядом, и единственную фотографию, где они оказались вместе, поместили между их могилами.
В лавине обвинений, писем и звонков, засыпавших штаб-квартиру карабинеров во Флоренции, одно странное письмо стояло особняком. В конверте оказалась лишь пожелтевшая, потертая вырезка из старой статьи, опубликованной в «Ла Нацьоне», с рассказом о давно забытом убийстве пары, занимавшейся любовью в машине в окрестностях Флоренции. Любовников застрелили патронами «винчестер» серии «Н», на месте преступления были найдены гильзы. Кто-то небрежно приписал на вырезке: «Обратите внимание на это преступление». Самой леденящей душу подробностью оказалась дата публикации: 23 августа 1968 года.
Преступление было совершено ровно четырнадцать лет назад.
Глава 7
Благодаря счастливой бюрократической небрежности гильзы, подобранные на месте преступления, которые давно полагалось бы выбросить за давностью лет, остались лежать в нейлоновом мешочке в пыльной папке досье.
На кромке каждого капсюля имелась неповторимая метка оружия Монстра.
Следователи жадно набросились на давно закрытое старое дело. И были жестоко разочарованы. В 1968 году виновный был найден. Это было дело типа «застал и застрелил». Виновный признался и был осужден за двойное убийство, но он никак не мог оказаться Монстром, поскольку во время первого убийства еще сидел в тюрьме, а с момента освобождения находился в учреждении для недавно освобожденных под бдительным присмотром монахинь и был так слаб, что едва мог ходить. Он никоим образом не способен был совершить ни одного из преступлений Монстра. И признание его не было ложным: в нем содержалось точное и подробное описание двойного убийства — подробности, которые могли быть известны только тому, кто присутствовал на месте преступления.
На первый взгляд, убийство 1968 года казалось простым, жалким и даже банальным. Замужняя женщина, Барбара Лоччи, вступила в связь с каменщиком-сицилийцем. Однажды ночью, съездив в кино, они остановились на тихой дорожке, чтобы заняться сексом. Ревнивый муж застал их в разгар действа и застрелил. Муж, иммигрант с острова Сардиния по имени Стефано Меле, был схвачен через несколько часов. Когда парафиновый тест показал, что он недавно стрелял из огнестрельного оружия, он сломался и признал, что в припадке ревности убил жену и ее любовника. Ему смягчили наказание, дав всего четырнадцать лет, по причине «психической неустойчивости».
Дело закрыто.
Пистолет, из которого стреляли, так и не был обнаружен. Меле тогда заявил, что выбросил его в ирригационную канаву. Но канаву, как и весь участок вокруг, в ночь преступления тщательно обыскали, а пистолета не нашли. В то время никого особенно не заботило пропавшее оружие.
Следователи побывали в заведении под Вероной, где проживал Меле. Они подвергли его безжалостному допросу. Они в особенности хотели знать, что он сделал с пистолетом после убийства. Но в ответах Меле не было смысла: он стал полоумным. Он постоянно сам себе противоречил, создавая впечатление, будто он что-то скрывает, держался напряженно и настороженно. Если он и скрывал какую-то тайну, то цеплялся за нее так крепко, что, казалось, унесет ее с собой в могилу.
Стефано Меле проживал в уродливом белом здании на плоской равнине у реки Адидже, в окрестностях романтического городка Верона. Он жил там с другими бывшими заключенными, выплатившими свой долг обществу, которым теперь некуда было деваться. У них не было ни семьи, ни надежды найти достойную работу. Священник, надзиравший за этим богоугодным заведением, неожиданно для себя обнаружил, что ко множеству других неотложных забот добавилась еще одна: защищать беспомощного сарда от стаи алчных журналистов. Каждый честолюбивый итальянский журналист жаждал получить интервью с Меле — священник с не меньшей решимостью отбивал их натиск.
Отделаться от Специ, «монстролога» из «Ла Нацьоне», оказалось не так легко. Он прибыл с кинодокументалистом под предлогом, что хочет сделать фильм о добрых делах приюта для бывших заключенных. После лестного для священника интервью, задав для вида еще несколько вопросов другим обитателям приюта, он наконец встретился лицом к лицу со Стефаном Меле.
Первый взгляд обескураживал: еще не старый сард расхаживал по комнате крошечными нервными шажками на прямых ногах, и казалось, он вот-вот опрокинется. Чтобы подвинуть стул, ему требовалось почти сверхъестествённое усилие. Невыразительная улыбка, застывшая на его лице, обнажала кладбище гнилых зубов. Он мало напоминал бездушного убийцу, который пятнадцать лет назад умело и хладнокровно умертвил двух человек.
Интервью поначалу шло туго. Меле был насторожен и полон подозрений. Но мало-помалу он оттаял и стал спокойнее относиться к двум «киношникам», радуясь, что нашел наконец сочувственных слушателей, перед которыми можно откровенно выговориться. Он даже пригласил их в свою комнату, где показал старые фотографии своей «хозяйки» (как он называл убитую им жену Барбару) и их сына, Наталино.
Но едва Специ коснулся истории давнего преступления, ответы Меле стали уклончивыми. Он подолгу бормотал что-то невнятное, как будто выговаривал все, что приходило в голову. Дело казалось безнадежным.
Под конец он сказал странную фразу:
— Им надо бы найти тот пистолет, не то будут еще убийства… Они будут убивать дальше. Они будут убивать…
Перед уходом Специ Меле вручил ему подарок — почтовую открытку с изображением дома с балконом, под которым, как рассказывали в Вероне, Ромео открылся в любви к Джульетте.
— Возьмите, — сказал Меле, — я «парный человек», а эта пара — самая знаменитая в мире.
«Они будут убивать…» Только на улице до Специ дошла странность употребленного Меле множественного числа. Меле повторял «они», словно речь шла не об одном Монстре. Почему он мог решить, что их несколько? Это наводило на мысль, что он не один участвовал в убийстве жены и ее любовника. У него были сообщники. Очевидно, Меле полагал, что эти сообщники продолжают убивать пары любовников.
Тогда Специ осознал тот факт, который уже был известен полиции: преступление 1968 года не было убийством из ревности. Это было групповое убийство, клановое убийство. Меле был не один на месте преступления, у него были сообщники.
Не мог ли кто-то из этих сообщников стать Флорентийским Монстром?
Полиция начала поиски тех, кто мог оказаться рядом с Меле в ту роковую ночь. Эта стадия расследования заставила их углубиться в историю странного и жестокого сардинского клана, к которому принадлежал Меле. Появилось выражение «Pista Sarda» — сардинский след.
Глава 8
Расследование сардинского следа осветило любопытный и почти забытый эпизод итальянской истории — массовую эмиграцию с острова Сардиния на материк в шестидесятых годах двадцатого века. Многие из тех иммигрантов осели в Тоскане, навсегда изменив характер провинции.
Перенестись в Италию начала шестидесятых означает совершить путешествие не на сорок пять лет назад, а дальше и глубже во времени. Италия тогда была другой страной, миром, теперь окончательно исчезнувшим.
Единое государство, созданное в 1871 году, было составлено из различных княжеств и феодов: древние земли на скорую руку подшили в единую нацию. Население говорило на шестистах языках и диалектах. Когда итальянский народ избрал диалект Флоренции «государственным языком», на нем в действительности могли говорить всего два процента итальянцев. (Флоренцию предпочли Риму и Неаполю, потому что ее язык был языком Данте.) Еще в шестидесятых меньше половины граждан владели стандартным итальянским. Страна была бедной и изолированной, еще не оправилась от тяжелого ущерба, нанесенного Второй мировой войной, страдала от голода и малярии. Немногие из итальянцев жили в домах с водопроводом и электричеством, владели машинами. Чудо промышленного и экономического возрождения современной Италии только начиналось.
В 1960-х наиболее отсталой областью Италии были голые, выжженные солнцем горы в глубине острова Сардиния.
Той Сардинии далеко было до Коста Смеральда, ее гаваней и яхт-клубов, до богатых арабов на лужайках для гольфа и приморских вилл за миллионы долларов. На острове существовала изолированная культура, отвернувшаяся от моря. Сарды испокон веков боялись моря, потому что оно веками приносило им лишь смерть, грабителей и насильников. «Кто пришел с моря, ограбит», — гласила древняя сардская поговорка. С моря подходили корабли из Пизы, украшенные христианским крестом, чтобы вырубить сардинские леса для верфей. С моря появлялись черные фелуки арабских пиратов, похищавших женщин и детей. А много веков назад — так говорила легенда — с моря пришла гигантская волна цунами, смывшая прибрежные селения и навсегда загнавшая островитян в горы.
Сардинский след привел полицию и карабинеров в те же горы, на много лет назад, в селение Виллачидро, уроженцами которого были многие члены клана Меле.
В 1960 годах почти никто на Сардинии не говорил по-итальянски. В ходу был особый язык островитян, логудорский, считавшийся старейшим и наиболее чистым из романских языков. Сарды с полным равнодушием относились к законам, которые устанавливали для них «эти итальянцы», как называли они жителей большой земли. Они жили по собственным неписаным законам, по барбаджийскому кодексу, зародившемуся в древней области центральной Сардинии, называемой Барбаджа. Эта область относилась к самым диким и малонаселенным в Европе.
Центральной фигурой барбаджийского кодекса был мужчина «баленте» — вольный разбойник, коварный, искусный и отважный, сам бравший от жизни все, что ему понадобится. Воровство, особенно угон скота, было согласно барбаджийскому кодексу похвальным деянием, если урон несло другое племя. Такое воровство рассматривалось не просто как прибыльное дело, но и как акт мужества, поступок настоящего баленте. Вор доказывал свою хитрость и превосходство над соперником, каковой по справедливости расплачивался за свою неспособность усмотреть за своим скотом и своим имуществом. Сходным образом оправдывалось и похищение, и убийство. Баленте внушал страх и почтение.
Сарды, в особенности пастухи, которые большую часть жизни проводили в изоляции, кочуя с пастбища на пастбище, относились к итальянскому государству как к оккупантам. Если пастух, повинуясь кодексу баленте, нарушал закон, установленный «чужестранцами» (итальянцами), он, спасаясь от позора тюремного заключения, становился человеком вне закона, присоединяясь к группе таких же беглецов и разбойников, скрывавшихся в горах и грабивших селения. Но и оказавшиеся вне закона продолжали тайно жить в своих селениях, где им давали укрытие и принимали радушно, больше того, с восхищением. Бандит выделял односельчанам часть добычи и никогда не разбойничал на своей территории. Жители Сардинии видели в разбойниках доблестных защитников их прав и чести общины против иноземных угнетателей. Разбойники становились объектами почти легендарного почитания, романтическими и героическими персонажами.
В этом-то клановом мирке и оказались следователи, прослеживая запутанные повороты сардинского следа. Им открывалась древняя культура, перед которой сицилийская «омерта» выглядела едва ли не современным нововведением.
Городок Виллачидро был изолированным даже по сардинским меркам. Живописное, хотя и нищее селение стояло на высоком плоскогорье, разрезанном рекой Лени и окруженном скалистыми вершинами. В дубравах бродили олени, а над утесами красного гранита парили орлы. Величественный водопад Ла Спендула, чудо природы Сардинии, вдохновил поэта Габриэле д'Аннунцио в 1882 году посетить остров. Дивясь на каскад струй, обрушивавшихся со скал среди валунов, он заметил одного из местных жителей.
Но многие сарды видели в Виллачидро «проклятую землю», «страну теней и ведьм», как говорили старики. Все знали, что ведьмы из Виллачидро носят длинные юбки, чтобы скрыть под ними хвосты.
Виллачидро был родиной семьи Винчи.
В семье Винчи было трое братьев. Старший, Джованни, изнасиловал свою сестру и был изгнан из общины. Младший, Франческо, славился жестокостью и умелым обращением с ножом — он в рекордный срок мог зарезать, ободрать, выпотрошить и разделать барана.
Имя среднего было Сальваторе. Он взял в жены девочку-подростка, Барбарину. «Маленькая Барбара» родила ему сына, Антонио. Однажды ночью Барбару нашли в постели мертвой. Ее гибель приписали сознательному отравлению пропаном. Однако в Виллачидро об этом мнимом самоубийстве ходили недобрые слухи. Шептались, что кто-то, прежде чем открыть баллон с газом, забрал из постели матери маленького Антонио и тем спас ему жизнь — а мать оставил на смерть. Большинство односельчан были уверены, что ее убил Сальваторе.
Поделиться книгой: