Помоги проекту - поделись книгой:
Первая тема связана с жизнью вне какой бы то ни было связи со смертью («Я есмь хлеб жизни»). Но далее развивается вторая тема – жизнь вечная перед лицом смерти: «Хлеб же, сходящий с небес, таков, что ядущий его не умрет, сей жить будет вовек» (Ин., 6:58). Наконец, когда читатель уже начинает понимать, что Иисус помогает ему не бояться смерти, происходит столкновение с конкретной смертью во всей ее безобразности и предельной прозаичности (он «уже смердит, – говорит Марфа о своем умершем брате, – ибо четыре дня, как он во гробе»). И тут Иисус уже зримо побеждает смерть, возвращая Лазаря к жизни. В финале Евангелия от Иоанна происходит наша последняя встреча со смертью, когда Иисус умирает на Кресте, чтобы затем Своей смертью попрать или победить смерть, и воскресает на третий день, потому что Он есть «воскресение и жизнь».
Конечно, та, предварительная, победа, о которой рассказано в тексте о воскрешении Лазаря, не столько предваряет повествование о смерти и воскресении Самого Иисуса Христа, сколько противопоставляется этому повествованию: Иисус возвращает Лазаря к прежней жизни – подобно тому, как сегодня возвращается к ней с операционного стола человек, переживший клиническую смерть, – чтобы, как и раньше, есть и пить, временами впадать в грехи, проявлять слабости, а затем умереть, как умирают все остальные. Не случайно, согласно церковному преданию, Лазарь позднее стал епископом в одном из городов на Кипре, а потом почил, причем его гробница сохранилась до наших дней.
А Сам Иисус? Он Сам, воскреснув из мертвых на заре третьего дня после Своей смерти, уже не возвращается к тому, что было раньше, до Его смерти на Кресте, но восстает к какой-то новой, пока никем другим не испробованной или вечной жизни. Поэтому, собираясь ежегодно в Пасхальную ночь в храме, чтобы вместе со всеми, кто сюда пришел, знакомыми и незнакомыми, возрадоваться воскресению Христа из мертвых, мы, в сущности, не знаем, что это такое, ибо с нами ничего подобного пока не было. И даже если мы порой переживаем нечто такое, что соединяет нас с воскресением и открывает нам его тайну, то выразить это словами мы все же оказываемся не в силах.
Что Христос воистину («ондос») воскрес (Лк., 24:34), как говорили об этом апостолы, как мы сами возвещаем об этом друг другу в пасхальные дни словами «Воистину вос-кресе», понять мы можем только одним путем – почувствовав, что Он сегодня действительно, хотя незримо, но реально присутствует среди нас и участвует в нашей жизни. Не случайно и апостолы соглашались с тем, что Он воистину воскрес только после того, как узнавали об этом от Самого являвшегося им Иисуса.
Слово «вечная» – редкий случай употребления в Евангелии от Иоанна имени прилагательного. Но и в данном случае оно также дает не внешнюю, пространственно-временную, а внутреннюю, качественную характеристику такому понятию, как «жизнь». «Вечная» – это все же не временная, а какая-то совсем другая характеристика новой жизни. Жизнь вечная – это вовсе не та жизнь, которая простирается на бесконечное время – через века и тысячелетия. Это не физическое бессмертие, о котором мечтали ученые-материалисты в начале XX в. Это – жизнь вне времени, когда время побеждено вместе со смертью, это жизнь иная не количественно, но именно качественно.
В юности я был знаком с очень старым человеком, ученым и замечательным педагогом, настоящим профессором былых времен, который в возрасте восьмидесяти с лишним лет предпринял попытку самоубийства, поскольку ему было трудно смириться со старостью, с тем, что ослабевают его физические силы, память и, как ему казалось, умственные возможности. Дочь спасла его в последний момент. Возвращение к жизни стало для него каким-то рубежом. Получив после своей, к счастью неудавшейся, попытки уйти из жизни еще два или три года жизни, он в чем-то стал абсолютно другим человеком – просветленным и радостным… Почувствовавшим в жизни что-то такое, что не связано с физическими возможностями человека, но нечто во много раз большее.
Жизнь, приобретенная нами через Воскресение Спасителя, – это уже не просто существование в условиях времени и места, но жизнь на фоне побежденного времени, когда время над нами не властно. «Смерть и время царят на земле, но владыками их не зови», – наверное, именно об этом писал Владимир Соловьев. Понять это очень важно. В противном случае мы начинаем представлять себе Воскресение очень грубо, физически, материально; тогда оно перестает быть тайной, становится какой-то сверхфизической демонстрацией всемогущества Божия для нашего ума. А наша задача, заключается в том, чтобы, созерцая Воскресение Спасителя, каким-то образом участвуя в нем, понять, что мы прикасаемся к тайне, которую человеческий ум понять не в силах. Понять и то, что, даже если когда-то мы узнаем, что это такое, мы не сможем об этом никому рассказать, потому что слова здесь бессильны. Здесь мы имеем дело с чем-то, что неизмеримо больше слов, – с тайной.
Воскрешением Лазаря заканчивается «Книга знамений». Основную часть «Книги часа» – часа славы, смерти и воскресения – составляет прощальная беседа Иисуса, или, как нередко говорят библеисты, «завещание Иисуса». Этот текст, который обычно читается на утрене в Страстную пятницу в качестве первого из двенадцати Евангелий, начинается словами: «Ныне прославился Сын Человеческий, и Бог прославился в Нем». В Евангелии от Иоанна это такой же большой и единственный в своем роде блок прямой речи Самого Иисуса, как Нагорная проповедь в Евангелии от Матфея. Других мест такого типа в Евангелии нет.
Но что такое Нагорная проповедь? Это тоже своего рода завещание Иисуса, в котором Он говорит, как жить, чтобы стяжать главное блаженство – нищету в Духе. Этой же теме посвящена и Его прощальная беседа. Только в Нагорной проповеди речь идет о «наружных» правилах, следование которым вводит человека в Царство Божие, а в прощальной беседе говорится о том же самом, но с точки зрения сердца и его глубин – здесь раскрывается смысл той дороги, что ведет в жизнь вечную изнутри.
Прощальная беседа (как и Нагорная проповедь!) от начала до конца выдержана в стилистике Ветхого Завета и полна прямых параллелей с разными местами Пятикнижия и почти прямых цитат из самых разных книг Писания. Так, конец 47-й, 48-я и 49-я главы книги Бытие посвящены словесному завещанию Иакова, которое он, почувствовав приближение смерти, оставляет Иосифу. В главах 31-33 Второзакония говорится о предчувствии Моисеем смерти и его завещании народу Израилеву. Книга Иисуса Навина – главы 23-24, 12-я глава Первой книги Самуила, 14-я глава книги Товита также содержат завещания ветхозаветных проповедников своим потомкам. И подобных завещаний в Ветхом Завете довольно много. Свою прощальную беседу Иисус адресует ученикам, а вместе с ними и нам (в Деяниях святых апостолов мы встретимся с аналогичной прощальной беседой Павла – глава 20-я). С Нагорной проповеди начинается проповедническое служение Иисуса, Прощальной беседой оно завершается, но оба текста (именно как первый и последний шаги Иисуса в его деле по разъяснению того, что такое Царство Небесное и жизнь вечная) теснейшим образом связаны друг с другом.
Есть в Евангелии от Иоанна и небольшой по объему, но чрезвычайно важный по смыслу рассказ об омовении Иисусом ног ученикам. Он занимает в этом Евангелии то же место, что и повествование о Тайной Вечере у синоптиков. Там, где в тексте Матфея, Марка и Луки находится рассказ о Тайной Вечере, у Иоанна говорится об омовении ног. И не случайно в литургии Великого четверга эти два рассказа соединены, причем повествование об омовении ног включено в составное Евангелие таким, которое читается именно в момент особого воспоминания Тайной Вечери.
Необходимо обратить внимание на два следующих стиха: «Итак, если Я, Господь и Учитель, умыл ноги вам, то и вы должны умывать ноги друг другу. Ибо Я дал вам пример, чтобы и вы делали то же, что Я сделал вам» (Ин., 13:14-15). Здесь употребляется греческое слово «парадигма», то есть «пример»; пример, что Иисус дает нам как Своим ученикам. Пример любви, которая выражается в служении ученикам, когда Иисус, из учителя становясь слугой для каждого, объединяет их, а следовательно, и нас Своим служением в единое целое. Торжеством любви можно назвать и Тайную Вечерю, ибо тут Иисус через причащение от единого хлеба и одной чаши также объединяет Своих учеников в единое целое. «Один хлеб, и мы, многие, одно тело, – говорит об этом апостол Павел (1Ко., 10:17), – ибо все причащаемся от одного хлеба». Об этом же говорится в одной из молитв литургии святого Василия Великого: «Нас же всех от единого хлеба и чаши причащающихся, соедини друг ко другу во единого Духа Святаго причастие»…
Омывая ноги апостолам, Иисус об этой любви пока не говорит, но только намекает на нее. Говорит же Он о ней в прощальной беседе, тон которой задается 34-м и 35-м стихами 13-й главы: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга, как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга. По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою».
Размышляя над этими стихами, важно понять, что эта заповедь новая вовсе не потому, что она противопоставлена каким-то старым заповедям; ибо об этом же, в общем, говорится и в Ветхом Завете. Уже в книге Левит мы читаем, что ближнего нужно любить, как самого себя, что Бог возлюбил отцов наших и любовь Божия водворилась на земле в незапамятные времена. Тема любви – это уже одна из основных тем Пятикнижия. В приведенных же выше новозаветных стихах в слово «новый» вложено совсем иное содержание: это не «новый в противоположность старому», а «всегда новый», то есть неустаревающий. Новый Завет поэтому не противопоставлен Старому, Ветхому Завету, он Новый совсем по другой причине – потому что он всегда новый. Об этом когда-то хорошо сказал святитель Ириней, епископ Лионский, показав, что христианство отличает весьма существенная особенность: оно всегда жгуче современно и не воспринимается как что-то устаревшее, древнее, взятое из тьмы веков.
Христианство отвечает на те вопросы, которые задает ей сегодняшний человек, озабоченный своей сегодняшней болью, сегодняшними бедами, а не уводит его куда-то в далекое прошлое. В основе большинства религий лежит уход в прошлое, в какие-то древние ритуалы, обычаи и церемонии. Это было и у египтян, и у греков. Греки, жившие в эпоху Иисуса, чуть раньше и чуть позже, и даже в эпоху Платона в IV в. до н. э., понимали, что все те ритуалы, которые они совершают по закону своей религии, – это всего лишь дань прошлому, благочестивое воспоминание о том, что для их предков некогда было свято. Они прекрасно понимали, что корни этих ритуалов уходят в далекое прошлое, что совершать их необходимо в силу традиций, главным образом, потому, что так было установлено теми, кто основал их города и заложил основные принципы в их законы. Потому что этого хотели их прадеды и прапрадеды.
И вообще обращенность в прошлое характерна для большинства религий. А Иисус производит удивительный переворот. Он создает то, о чем о. Александр Шмеман говорил: «Это не религия, это что-то другое». Действительно, христианство – это жизнь, потому что это всегда ново. Оно не уводит человека в прошлое, а укореняет в настоящем. Христианство делает нас современниками нашего века, людьми, реально живущими в сегодняшнем мире, чтобы понять этот мир и победить не какое-то абстрактное зло, а то именно зло, что сегодня разрушает нас, людей вокруг нас, общество, мир и так далее.
Заповедь любви, которую дает нам Иисус, потому всегда новая, что не устаревает. Все, чему учит нас Христос, относится ко дню сегодняшнему и ко дню завтрашнему, в который мы должны идти вслед за Ним, хотя это и страшно. В Евангелии от Марка мы читаем, что апостолы поспешают за Иисусом. Он – впереди, им страшно идти за Ним, им хотелось бы остаться там, где они были. Возврат в прошлое всегда проще, чем путь в будущее. Но Иисус ведет нас именно по дороге, устремленной в будущее. Он учит нас не погружаться, подобно язычникам, в мифы и предания былого, а иметь дерзновение жить в настоящем, в сегодняшнем дне. «Иди за Мною и предоставь мертвым погребать своих мертвецов» (Мф., 8:22). И наверное, это реальная победа, которую одерживает Иисус.
После окончания прощальной беседы, в ходе которой черты дерзновения жить в настоящем вырисовываются и обретают конкретные формы, приходят стражники и воины, чтобы Его схватить. Далее – арест, допросы, дорога на Голгофу, казнь, Крест, у которого стоят Матерь Его и ученик, слово Его: «Совершилось!», последний вздох, снятие с креста и воскресение. Казалось бы, на этом Евангелие и должно закончиться, тем более что в конце 20-й главы (стихи 30-31) говорится: «Много Иисус сотворил пред учениками Своими и других знамений (в Синодальном переводе «чудес». – Г.?.), о которых не написано в книге сей. Сие же написано, дабы вы уверовали, что Иисус есть Христос, Сын Божий, и веруя, имели жизнь во имя Его», – и евангелист как бы ставит точку. Однако неожиданно к этому эпилогу прибавляется следующий, второй эпилог. Он содержит два эпизода.
Иисус является ученикам на море Тивериадском в предрассветном утреннем тумане (начало 21-й главы). Они вытаскивают сети, полные рыбы, хотя перед этим, работая всю ночь, ничего не поймали. Внимательный читатель Евангелия вспоминает, что об этом уже было рассказано в Новом Завете – в 5-й главе Евангелия от Луки. Там эта сцена практически описана во всех подробностях: ученики вместе с Воскресшим переживают то, что они уже пережили, когда следовали за Иисусом при Его жизни. И через эту сцену в начале 21-й главы мы тоже становимся участниками евангельских событий. Потому что подобно тому, как ученики вторично, вместе с Воскресшим пережили чудесный лов рыбы, так и мы вместе с Ним во второй, третий, сотый раз переживаем то, что описано в Евангелии. Об этих стихах можно сказать: это дверь, через которую можно войти внутрь Евангелия, чтобы жить уже не снаружи, а внутри его.
Воскресший Спаситель ждет учеников на берегу озера. Он говорит им: придите и возьмите эту еду. «Из учеников же никто не смел спросить Его: «кто Ты?», зная, что это Господь» (Ин., 21:12). А Он берет хлеб и даёт им. Что нам это напоминает? Евхаристию. Подобно тому, как в Евангелии от Луки Воскресший совершает евхаристическую трапезу вместе с двумя Своими учениками в Эммаусе (глава 24), в 21-й главе Евангелия от Иоанна Воскресший на берегу Тивериадского озера совершает ее вместе с галилейскими рыбаками.
Так Иисус явился Своим ученикам в третий раз. И нам бессчетное число раз является Он в таинстве Евхаристии. Вопросом Иисуса, обращенным к Петру: «Любишь ли ты Меня больше, нежели они?» – начинается последний диалог Иисуса с Петром. Этим диалогом, в сущности, и заканчивается повествование Евангелия от Иоанна. Следует обратить внимание на два последних стиха 21-й главы: «Сей ученик и свидетельствует о сем, и написал сие». Это уже как бы второй эпилог, написанный от лица евангелиста. А далее идут слова: «И знаем, что истинно свидетельство его». Этот (третий!) эпилог написан уже общиной, учениками или Церковью. Глагол
Глава 3 «СТОИТ СРЕДИ ВАС НЕКТО»
Пролог четвертого Евангелия, то есть первые восемнадцать стихов его первой части, представляет собою гимн, почти не связанный с основным текстом, если так можно выразиться, богословский конспект всего Евангелия, основанный на упоминании главных его тем и принципиально важных моментов. Сам текст начинается с рассказа об Иоанне Крестителе. В этом смысле Евангелие от Иоанна ничем не отличается от трех предыдущих, где началу проповеди Иисуса также обязательно предшествует рассказ о том, как начал свою проповедь Иоанн.
В 19-м стихе первой главы говорится: «И вот свидетельство Иоанна, когда Иудеи прислали из Иерусалима священников и левитов спросить его: кто ты?» Дальше речь идет об Иоанне Крестителе. А в начале второй главы каждый читатель, вероятно, обратит внимание на слова «на третий день»: «На третий день был брак в Кане Галилейской…» Попытаемся понять, какое место занимает здесь этот «третий день». В стихе 29-м сказано: «На другой день видит Иоанн идущего к нему Иисуса…» – речь идет о дне, что наступил после того, как Иисус крестился от Иоанна в водах Иордана. В стихе 35-м снова повторяется: «На другой день опять стоял Иоанн и двое из учеников его. И, увидев идущего Иисуса, сказал: вот Агнец Божий». 41-й стих, если обратиться не к греческому, а, скажем, к сирийскому или старому (сделанному предшественниками блаженного Иеронима) латинскому переводам, содержит ту же формулу – «на следующий день», «наутро» («Он первый [Андрей. – Г. Ч.] находит брата своего Симона и говорит ему: мы нашли Мессию, что значит: Христос». В 43-м стихе тоже: «На другой день Иисус восхотел идти в Галилею»… Итак, с того дня, как Иоанн увидел, что на Иисуса в виде голубя нисходит Дух Святой, прошло четыре дня.
И затем уже говорится (в начале второй главы): «На третий день был брак в Кане Галилейской». Рассказ этот кончается словами: «Так положил Иисус начало чудесам в Кане Галилейской» (Ин., 2:11). Если посчитать, сколько же дней охвачено этим рассказом, то получится семь дней, или неделя. И сразу вспоминается другой библейский текст, который открывается теми же словами: «В начале (древнеевр.
Для христиан первых поколений было очень важно осознать и передать младшим, что с миссией Иисуса действительно начинается обновление всего творения, а не просто созидание новой религии. Во времена Иисуса еще далеко не ушли в прошлое древние религии, привлекавшие большее или меньшее число людей. Христианство
Христос за всех умирает, ради всех совершает Свое служение, для спасения всех воскресает. Как в Адаме Бог творит, призывает к жизни, выводит из небытия все человечество, так во Христе начинается обновление опять-таки всего человечества, а не только тех, кто уже сознательно считает себя христианами или хочет быть ими. Обновление, которое начинается в течение этих семи дней и история которого изложена на первых двух страницах Евангелия от Иоанна. Если сравнить всемирную историю до Христа с тем, что произошло с человечеством в течение последних двух тысячелетий, то можно легко заметить, что это уже иная история, что род людской в целом стал иным, не таким, каким он был до Христа.
Возникает вопрос, о котором не всегда говорят. Нас поражает жестокость нашего века. Но ведь так было всегда. Во все века люди говорили, что настали страшные времена, и всегда прошлое виделось из сегодняшнего дня замечательным, благостным и прекрасным, своего рода навсегда утраченным золотым веком. А на деле? В действительности прошлое с его эпидемиями, с его жестокостью и беспомощностью человека перед лицом стихии всегда страшнее настоящего. Так, например, Аристотель, рассуждая о природном равенстве всех людей, каким-то образом просто не относил к их числу рабов, а Иисус заговорил именно о рабах как о людях и в общем был услышан…
То сообщество, о котором впервые заговорил Данте в «Монархии», назвав его по-латыни выражением univer-sitas humana или omne genus humanum («весь человеческий род»), то есть «человечество» именно как единое целое, до Иисуса было просто невозможно. Когда Данте употребил в первый раз это выражение, он, скорее всего, заимствовал его из латинского перевода греческого гимна в честь Богородицы «О Тебе радуется, Благодатная, всякая тварь, ангельский собор и человеческий род…». Однако поэт прибавил к выражению genus humanum слово omne («весь»), блестяще подчеркнув, что человечеством мы, люди, становимся только в том случае, когда включаем в свое сообщество всех людей, что живут на Земле, без какого бы то ни было исключения. Именно с этим связаны и те его переживания, о которых Данте нам рассказывает в XIX песни «Рая». Человек родился на берегу Инда, жил без греха (sanza peccato), но умер некрещеным. Справедливо ли то, что он будет наказан? – спрашивает поэт и сам же дает ответ, утверждая, что
molti gridan: Cristo, Cristo,
che saranno in guidicio assai men prope
a lui, che tal che non conosce Cristo,
то есть «многие из тех, кто кричат: Христос, Христос, будут на суде намного меньше ближе к Нему, чем тот, кто не знал Христа». Вставляя латинское слово ргоре (близко) в итальянский текст, Данте как бы отсылает читателя к тексту Евангелия, которое, разумеется, его современникам было известно только на латыни. При этом он цитирует Нагорную проповедь: «Не всякий, говорящий мне «Господи! Господи!», войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного» (Мф., 7:21), а затем упоминает о суде (giudicio), то есть напоминает нам 25-ю главу Евангелия от Матфея, где речь идет о том, что главное, о чем спросит Иисус на суде, будет связано с тем, накормил ли ты голодного и пришел ли на помощь к больному или к заключенному в темницу, но не с тем, как и какими словами исповедовал ты свою веру. Через доброде-лание человечество обретает то единство, что даровано ему в Адаме и утверждено в подвиге Иисуса. Главное заключается не в том, чтобы знать о Христе, но в том, чтобы conoscere Cristo, то есть знать Его Самого или ощущать Его присутствие в мире.
При этом нельзя не вспомнить, что в Своей Первосвященнической молитве (Ин., 17:1-26), являющейся одним из самых удивительных мест всего Нового Завета, Иисус говорит: «Я о них молю: не о всем мире молю, но о тех, которых Ты дал Мне, потому что они Твои» (ст. 9). У того, кто прочитал это место Евангелия от Иоанна в русском переводе, может создаться впечатление, что Иисус не только просит Отца, но и умирает не за всех, а за избранных, за «тех, которых Ты дал Мне», ибо Он ясно говорит «не о всем мире молю». Этот текст, однако, приобрел такое звучание в результате чистого недоразумения. В греческом тексте в словосочетании «не о всем мире» отсутствует слово «всем», появившееся только в русском переводе; таким образом, Иисус говорит о том, что Он молит не о мире, а о людях.
Дело в том, что в текстах Нового Завета слово «космос» («мир»), обозначающее, если переводить его с греческого буквально, такие понятия, как «красота» или «порядок» (именно такое значение имеет и латинское слово mundus), приобретает не совсем обычное для него значение. Здесь это не Вселенная, не тот мир вокруг нас, что сотворен Богом, прекрасен и полон Его присутствия, но общество, какая-то человеческая структура, которая возникла благодаря тому, что люди начали объединяться друг с другом вне Бога и вопреки тому, чего ждет от них Бог.
«Мир (il mondo) как враг добра, – пишет в своих «Мыслях» фантастически наблюдательный и беспредельно начитанный Джакомо Леопарди, – это понятие получило всеобщую известность благодаря Евангелию и современным писателям, в том числе и светским, тогда как древним оно было совершенно незнакомо». «Мир» для Нового Завета – это действительно nemico del bene, или «враг добра», как говорит Леопарди. Это то общество, что «лежит во зле» (1Ин., 5:19), и «ненавидит» учеников Иисуса (Ин.,. 15:18), именно поэтому Иоанн Богослов пишет своим ученикам: «Не любите мира, ни того, что в мире» (1Ин., 2:15).
Однако и мир (не каждый в отдельности взятый человек, но человечество в целом) может стать другим, потому дней после Пасхи, и это не случайно. Христос действительно находится среди нас, но очень часто мы Его не замечаем. И сегодня (как и тогда!) Мессия зачастую остается неузнанным.
«Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира», – говорит, указывая на Иисуса, Иоанн Креститель; и в этих словах угадывается текст пророка Исайи:
«Как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущими его безгласен, так Он не отверзал уст Своих» (Ис, 53:7).
Агнец из пророчества Исайи – образ кротости и смирения. Иисус выступает как этот кроткий библейский агнец. В течение первых веков церковной истории, пока запрет на изображение лица человеческого как образа Бога будет традиционно действовать и среди христиан, Его, Иисуса, будут изображать в виде Агнца, о Котором повествует Предтеча.
Иоанн говорит, что «пришел крестить в воде». Дальше текст как бы обрывается. Из синоптических Евангелий мы знаем, что эта фраза должна быть продолжена: Тот, Кто придет после, «будет крестить Духом Святым» – у Марка, а у Матфея и Луки – «Духом Святым и огнём». Но Иоанн обрывает начатую фразу, как бы предлагая нам дочитать ее у синоптиков. Это достаточно распространенный в Евангелиях случай, когда в одном из них текст, казалось бы, должен быть продолжен, но обрывается, и дочитывать его нужно у других евангелистов, в Деяниях апостолов или в одном из апостольских Посланий. Так и тут: о том, что Тот, Кто придет после, будет крестить Духом Святым и огнем, мы можем прочитать в другом месте. Значит, здесь нет необходимости говорить об этом. Но в Евангелии от Иоанна есть другая, гораздо более важная фраза: «Но стоит среди вас Некто». Это «стоит среди вас» напоминает литургический возглас «Христос посреди нас!», с которым предстоятель во время литургии перед пением «Верую» обращается к своим сослужителям.
«Стоит среди вас Некто», – говорит Иоанн. И сразу вспоминается Евангелие от Матфея. «Где двое или трое собраны во имя Мое, – говорит Иисус, – там Я посреди них» (Мф., 18:20). «Я с вами во все дни до скончания века» – последний стих 28-й главы Евангелия от Матфея. Итак, здесь опять обозначена именно эта тема: присутствие Христа среди людей. «Он среди вас», – говорит Предтеча. «Он среди нас», – отвечаем на это мы.
«Могут ли поститься сыны чертога брачного, когда с ними жених?» (Мк., 2:19). Мы знаем, что Жених, Который грядёт в полунощи, – это Иисус. Но этот Некто, или Агнец Божий, – Он же и Отрок. В Евангелии от Матфея цитируется текст из книги пророка Исайи: «Се, Отрок Мой, Которого Я избрал, Возлюбленный Мой», – говорит Бог (2:18). Слово «отрок» на первый взгляд совсем из другого ряда. На иврите, в греческом, латинском и славянском языках между словами «отрок» и «агнец» нет ничего общего. Но на арамейском оба слова звучат одинаково:
Далее Предтеча продолжает тему Отрока, или Агнца, тему Мессии, говоря о том, что он «видел Духа, сходящего с неба, как голубя, и пребывающего на Нем». В русском Синодальном переводе греческое слово передано как «голубь», но в греческом языке это слово женского рода (как и в латинском). Значит, если более точно – Дух Божий сходит с неба в виде голубки (кстати, на иврите слово «дух» –
На вопрос, заданный священниками и левитами из Иерусалима, Христос ли он (Ин., 1:20), Иоанн Креститель отвечает «нет», и на вопрос, Илия ли он, Иоанн тоже говорит «нет». Дело в том, что в последние века ветхозаветной истории в иудейской среде все больше утверждается точка зрения, согласно которой незадолго до пришествия Мессии должен прийти Илия-пророк как Его предтеча, предшественник и глашатай. Поэтому иудеи, пытаясь узнать, что происходит, не сбываются ли предсказания, содержащиеся в речениях пророков, спрашивают Иоанна: «Ты Илия?», на что Иоанн отвечает «нет».
Можно привести два библейских текста, где говорится о том, что перед лицом Мессии должен прийти Илия. Это третья глава книги пророка Малахии и 48-я глава книги Премудрости Соломона, сына Сирахова. Иоанн заявляет, что он не Илия, и тем не менее говорит именно как Предтеча, и все это понимают. Он говорит: «Я крещу в воде; но стоит среди вас Некто, Которого вы не знаете. Он-то Идущий за мною, но Который стал впереди меня. Я недостоин развязать ремень у обуви Его» (Ин., 1:26-27). Из этих стихов ясно, что Иоанн – действительно Предтеча. Однако он предшественник не того Мессии, которого ждут и которого создало народное сознание, не того Мессии, которому уже заранее придуманы фольклорные черты, он – Предтеча настоящего Мессии, Того, приход Которого неожидан «как вор в нощи» и потому просто не принимается большинством. «Стоит среди вас Некто, Которого вы не знаете», – говорит Иоанн фарисеям. Во время богослужения эти слова читаются в один из первых. Этот текст вновь отсылает нас к началу книги Бытия где говорится, что «Дух Божий носился над поверхностью вод», в Синодальном переводе – «над водою» (Быт., 1:2). В древнееврейском оригинале глагол мерахефет, переданный в Синодальном переводе как «носился», употребляется довольно редко, обычно лишь в тех случаях, когда речь идет о птице, которая парит над гнездом, не взмывая вверх и не опускаясь на него, как бы охраняя его своими распростертыми крыльями. Значит, Дух Божий парит, подобно птице, над землей. Иисус скажет затем в Евангелии от Матфея: «Сколь крат и столько Я хотел собрать вас, как птица». В Синодальном переводе это передано следующим образом: «Как птица собирает птенцов своих под крылья…» (Мф., 23:37). Более точен славянский вариант: «
Образ птицы, парящей над землей, предельно ясен. И потому образ Бога, Который оберегает, охраняет нас, подобно тому как птица бережет своих птенцов, – это голубка. Не случайно образ голубки появляется на первых же страницах всех четырех Евангелий. Эта тема – Бог оберегающий, а не карающий – чрезвычайно важна, она еще не до конца исчерпана и нуждается в развитии. Вообще очень важно помнить, что если Бог что-то запрещает нам устами пророков или Иисуса, то это не новый ритуальный запрет, не запрет этикетного характера. Устами Иисусовыми запрещается только то, что опасно для нашей жизни. Эти запреты сравнимы, образно говоря, с запретом перебегать железную дорогу перед идущим поездом, так как это опасно для жизни. Запреты Иисуса – не требования ритуального характера, они просто оберегают человека.
В первой главе Евангелия от Иоанна есть такая фраза: «Было около десятого часа». Двое из учеников пошли за Ним. «Иисус же, обратившись (повернувшись. – Г. Ч.) и увидев их идущих, говорит им: что вам надобно? Они сказали Ему: Равви, – что значит: «учитель», – где живешь? Говорит им: пойдите и увидите. Они пошли и увидели, где Он живет; и пробыли у Него день тот. Было около десятого часа» (1:38-39). Почему здесь упомянут «десятый час»? Мы знаем, что в евангельских текстах нет ничего случайного, лишнего. Этот текст напоминает скорее конспект, а не описание со множеством зрительных деталей. Десятый час – это вечер, время, когда солнце клонится к закату. А в Библии вечер, наступление темноты – это время, когда становится не только зримо темнее, но и труднее психологически, когда и в духовном смысле сгущается темнота. Следовательно, здесь речь идет о том, что Иисус зовет учеников идти за Собою в тот момент, когда им становится тяжело, трудно. Если мы вспомним рассказ о чуде умножения хлебов, который есть у всех четырех евангелистов, то увидим, что там происходит то же самое: Иисус совершает чудо, когда наступает вечер, когда сгущается страх. Иисус собирает вокруг Себя учеников и совершает чудо, чтобы укрепить их. Он обнаруживает Себя с особой ясностью и пронзительностью в тот момент, когда людям трудно, когда они оказываются в тупике.
Филипп, который уже понял, что Христос – Мессия, разыскивает Нафанаила и говорит ему: «Мы нашли Мессию». Нафанаил, узнав, что Мессия – из Назарета, отвечает на восторженную фразу Филиппа довольно насмешливо: «Из Назарета может ли быть что доброе?» С точки зрения иудейского фольклора того времени Назарет – это место на севере Палестины, где живут то ли евреи, то ли еще кто (по их образу жизни даже трудно понять, иудеи ли они), необразованные, безграмотные, смешные, если не Дураки, то невежды, люди даже чисто внешне некрасивые и даже уродливые. Этой общепринятой традиции следует Цельс, известный критик христианства с позиции античной культуры, когда говорит, что Иисус был некрасив, даже уродлив, что у Него были смешные черты лица и т. д.
Он рисует типично фольклорный портрет галилеянина. И точно так же Нафанаил реагирует на слова Филиппа о том, что Мессия, Которого они нашли, – это Иисус, сын Иосифа из Назарета. По представлению Нафанаила, Мессия должен происходить из Иерусалима или Вифлеема, из ветви Давидовой, поэтому ему смешно, когда он слышит, что найденный Мессия – из Назарета.
Но, бросив свою ироничную, но в общем беззлобную фразу, Нафанаил вдруг сталкивается с Иисусом. «Иисус, увидев идущего к Нему Нафанаила, говорит о нем: вот подлинно Израильтянин, в котором нет лукавства. Нафанаил говорит Ему: почему Ты знаешь меня? Иисус сказал ему в ответ: прежде нежели позвал тебя Филипп, когда ты был под смоковницею, Я видел тебя. Нафанаил ответил Ему: Равви! Ты Сын Божий, Ты Царь Израилев» (1:48-49).
Мы оказываемся свидетелями диалога, когда люди говорят о чем-то, известном и понятном им и абсолютно непонятном нам. Что происходило под смоковницей? Что делал там Нафанаил или о чем он думал? Неясно, об этом мы не можем догадаться, контекст не позволяет.
Почему сцена встречи Иисуса с Нафанаилом столь значима? Потому, что из нее видно, что между Иисусом и Нафанаилом устанавливаются какие-то особые, личные, уникальные отношения, в которые третий человек не может быть допущен. Очень важно понять, что в ситуации с Нафанаилом не только может, но и должен оказаться каждый из нас. Если между нами и Иисусом не установились такие же особые, личные, неповторимые отношения, как между Иисусом и Нафанаилом, это значит, что мы еще не христиане, что мы еще не дошли до настоящего исповедания нашей православной веры, а только на пути к ней. Нафанаил еще минуту назад не подозревал, что станет Его учеником, но встреча, которую со стороны понять невозможно или почти невозможно, состоялась, и поэтому он восторженно восклицает, в одно мгновение понимая что за человек Иисус: «Равви! Ты Сын Божий, Ты Царь Израилев».
Далее Иисус обращается к Нафанаилу со словами, которые уже более понятны нам: «… Истинно, истинно говорю вам, отныне будете видеть небо отверстым и Ангелов Божиих восходящих и нисходящих к Сыну Человеческому». Это вновь цитата из книги Бытия. Там заснувший Иаков увидел во сне: «Вот лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божий восходят и нисходят по ней» (Быт., 28:12). И сегодня Иисус тоже говорит Нафанаилу о лестнице, образ которой сохранился в памяти народа из первых библейских преданий.
Книга Бытия отделена от эпохи Иисуса тысячей с лишним лет, значит, Иаков для Нафанаила – это очень древняя история, несравненно более далекая, чем для нас князья Игорь, Святослав, Владимир и т. д. Иисус, напомнив Нафанаилу образ лестницы, говорит о том, что между небом и землей устанавливается постоянная связь. Бог перестает быть некой тайной, скрытой, с одной стороны, в глубинах истории, а с другой, пребывающей где-то в глубинах неба. Он устанавливает с человеком прямую связь в лице Сына Человеческого, в лице Того, с Кем Нафанаил сейчас говорит. Так в Евангелии от Иоанна начинается проповедь Иисуса, которая предшествует Нагорной проповеди и другим событиям.
И наконец, эта словесная формула – «на третий день». То есть в последний день евангельской недели, которая открывает нам тайну всего сотворенного и творимого. «На третий день был брак в Кане Галилейской…» Так вот, брак в Кане Галилейской – последнее событие этой евангельской недели. Здесь мы видим жениха с невестой, распорядителя пира (по-гречески и по-славянски – архитриклин) и гостей, среди которых Иисус, апостолы и Мария. Причем из Евангелия от Матфея и из песнопений Страстной седмицы мы помним, что Иисус Сам называет Себя Женихом, Который грядет в полунощи. По поводу этого евангельского текста Ефрем Сирин когда-то сказал: «Позвал жених земной на свадьбу Жениха небесного».
Эта красивая, поэтическая фраза одновременно и очень глубока по смыслу. Действительно, центральное место на этой свадьбе занимают не жених с невестой, а Иисус. И рассказ этот чем-то очень дорог не только евангелисту, но и той общине, которая сохранила Евангелие от Иоанна и которая в последних строках Евангелия говорит: ойдамен – «знаем», то есть «мы знаем, что все сказанное здесь – правда». Чтобы понять рассказ о браке в Кане Галилейской, надо начать читать его с последнего стиха. В оригинале говорится: «Так положил Иисус начало знамениям в Кане Галилейской и явил славу Свою; и уверовали в Него ученики Его» (Ин., 2:11). Каждое слово в этом тексте в высшей степени значимо.
«Начало» – очень важное библейское слово. «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт., 1:1); «Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия» (Мк., 1:1); «В начале было Слово» (Ин., 1:1). Вот и во второй главе Евангелия от Иоанна – «начало знамениям». Когда в Библии говорится о начале, то имеется в виду какая-то точка отсчета. Но с другой стороны (и это гораздо важнее), начало – это источник и исток чего-то. Во второй главе Иоаннова Евангелия «начало» знамений – это источник, причина, то, с чего все началось.
Евангелие избегает слов «чудо», «чудеса» по отношению к Христу, оно говорит о знамениях. Чудеса же – это деяния Антихриста, цель которого – привлечь внимание простодушных людей. В греческом языке того времени было много слов, которые можно перевести как «чудо»: позднеантичное сознание людей требовало сенсаций, чего-то неожиданного, невероятного. Во времена поздней античности распространялось много литературы такого рода. Люди стали грамотными, но до настоящей литературы еще не доросли, вот и появлялись книжонки, в которых рассказывалось, например, о животных с двумя и тремя головами, сиамских близнецах, о людях ростом в 3-4, а то и в 20 метров (один римский полководец, копая могилу, будто бы обнаружил скелет длиной чуть ли не в 21 метр), о том, что где-то шел кровавый дождь…
Подобные небылицы были чрезвычайно распространены поэтому слово «чудо» оказалось скомпрометированным в глазах человека того времени. В Евангелии это слово не употребляется. Там присутствуют другие слова: греческое «семейон», латинское Signum – «сигнал, знак». А «чудеса» по-гречески – «таумасиа», по-латински – miracula. Эти слова в Евангелии никогда не употребляются. Что же такое чудеса, которые совершает Иисус? Это знаки присутствия Божия, знаки того, что Бог обновляет Свои творения. Поэтому Иисус совершает чудеса не для того, чтобы поразить воображение людей, а чтобы показать присутствие Божие.
Читая Евангелие, мы видим, что творимые Иисусом чудеса с огромным интересом воспринимаются людьми посторонними, случайными. Они собираются вокруг Него огромными толпами, в то время как те, что уже ходят с Иисусом, этих чудес как бы и не замечают (мы видим это в первых главах Евангелий от Матфея и от Марка). Слово «чудо» проникло в английский и французский переводы Евангелия в XVI в., в русский Синодальный перевод – в XIX в. В славянском же переводе, когда речь идет об Иисусе, употребляется, повторю, не «чудо», а «знамение».
Иисус положил начало знамениям и явил славу Свою. Слова «являть», «являться» тоже очень характерны для языка Библии. Иисус является людям. Бог в Иисусе являет Себя человечеству. Не случайно картина Александра Иванова называется «Явление Христа народу». «… Единородный Сын, сущий в недре Отчем, – читаем мы в Евангелии от Иоанна, – Он явил (славу. – Г. Ч.)» (Ин., 1:18). Греческое «слава» («докса») и латинское gloria в Евангелии практически всегда относится только к Богу. Однако если для Ветхого Завета слава (еврейское «
Следовательно, слава – это то, в чем открывает Себя Бог. И в словах «явил славу» уже обнаруживается в скрытой форме формула апостола Павла: «В Нем обитает вся полнота Божества телесно» (Кол., 2:9). В Иисусе Сам Бог являет Себя человечеству, обнаруживая в человеческой природе Иисуса Свое присутствие. Иисус явил славу Свою – и уверовали в Него ученики Его. Более 70 раз в Евангелии от Иоанна встречается слово «верить», причем обычно именно глагол, существительное «вера» почти не встречается. Почему? Видимо, потому, что имена существительные выражают нечто статичное, неизменяемое. Глаголы же передают динамику, движение. В то же время вера – это не есть что-то застывшее, это нечто живое, движущееся, динамичное.
Поэтому в Евангелиях существительное «вера» встречается лишь в следующем контексте: «Вера твоя спасла тебя» (Мф., 9:22; Лк., 5:34, 10:52; Лк., 7:50, 18:42 и др.). Понятие «вера» – чисто новозаветное. Ветхозаветная религия строилась на подчинении заповедям, на исполнении Закона, того, что заповедано. Новозаветный же ответ человека Богу строится на личном доверии каждого из нас к Богу и на доверии, которое Он испытывает по отношению к каждому из нас. Митрополит Сурожский Антоний подчеркивает в своих проповедях, что мы постоянно говорим о нашей вере в Бога, но забываем о вере Бога в нас. А вся новозаветная история строится именно на взаимной вере. Причем следует подчеркнуть, что здесь надо говорить не о вере в кого-то, а о вере кому-то, то есть о доверии.
Итак, в Христа уверовали ученики Его. «Ученики» – еще одно ключевое слово Евангелия от Иоанна. В Деяниях святых апостолов сначала слово «христиане» отсутствует. Только позже в Антиохии учеников Иисуса стали называть христианами. Древнее самоназвание христиан – ученики Иисуса, те, которые следуют за Ним. Значит, путь христианина – следовать за Христом, значит, мы – ученики Его. Рассказ о браке в Кане Галилейской кончается стихом, в котором каждое слово – ключевое, значимое, а следовательно, значим и весь текст.
Этот рассказ – не просто красочная картинка с натуры, на которой изображено, как люди пируют и им не хватает вина и как Иисус превращает воду в вино. Здесь важно и то, что на слова Матери: «Вина нет у них» – Иисус отвечает: «Еще не пришел час Мой» (слово «час» будет ключевым во второй половине Евангелия!). Казалось бы, Иисус ответил на слова Матери отказом, но Он все же претворяет воду в вино. Значит, как бы сказав «нет», Он все же говорит «да». Мария же обращается к служителям со словами: «Что скажет Он вам, то сделайте». Комментаторы отмечают, что эти слова Матери Иисуса в Евангелии – последние, далее Она не произнесет ни слова в Новом Завете. Следовательно, в этих словах можно увидеть своего рода благословение, с которым Она обращается к нам. Но мы не всегда вслушиваемся в эту фразу, почему-то считая, что она обращена только к слугам, разносящим гостям вино и еду.
Вино, сотворенное Иисусом из воды, разлито в шесть сосудов, которые стоят там по иудейскому обычаю очищения. Комментаторы, отталкиваясь от этого образа, толкуют этот текст аллегорически. Шесть сосудов – это шесть книг Закона: Пятикнижие Моисеево плюс книга Иисуса Навина, по содержанию и стилистически примыкающая к Пятикнижию. Иисус как бы претворяет воду Ветхого Завета в вино Евангелия. Он напоследок предлагает человечеству лучшее – Свое Евангелие. Жених Небесный предлагает его людям в лице пирующих в Кане Галилейской. Но и брак этот оказывается как бы не только браком жениха и невесты, которых мы даже не знаем по имени. Нет, это та самая брачная трапеза, о которой постоянно говорится в Евангелии.
Брачная трапеза, когда хозяин дома приглашает гостей на пир своего сына, чем-то напоминает и Тайную Вечерю, и тот брак Агнца, о котором потом будет говориться в Апокалипсисе. Значит, здесь мы как бы присутствуем при зарождении Церкви. Такое – аллегорическое – толкование данного места Священного Писания было предложено еще в IV в., этим путем пошел Ефрем Сирин. Имеет ли смысл нам, читателям Евангелия, живущим на рубеже XX-XXI вв., следовать этому аллегорическому толкованию? Видимо, да, ибо главное для нас заключается в том, чтобы в этом рассказе увидеть начало знамений Иисуса, начало преображения Им мира.
Глава 4 ПАСХАЛЬНОЕ ЕВАНГЕЛИЕ
Во 2-й главе Евангелия от Иоанна есть такая фраза: «Приближалась Пасха Иудейская, и Иисус пришел в Иерусалим» (Ин., 2:13), и далее: «И когда Он был в Иерусалиме на празднике Пасхи…» (Ин., 2:23). Затем, в начале 6-й главы, сказано: «Приближалась же Пасха, праздник Иудейский…» (Ин., 6:4). В 11-й главе вновь читаем: «Приближалась Пасха Иудейская, и многие из всей страны пришли в Иерусалим перед Пасхою» (Ин., 11:55). Понятно, что и далее речь пойдет о событиях, по времени связанных с иудейской Пасхой.
У экзегетов былых времен сложилось представление, что в этом Евангелии говорится сначала о первой Пасхе, которая упоминается во 2-й главе; затем о Пасхе, наступившей через год, о которой говорится в 6-й главе; затем, в конце 11-й главы, – уже о третьей Пасхе. И получалось, что события, описанные в Евангелии от Иоанна, происходили в течение трех лет. На самом деле это, вероятно, не так, во всяком случае, определенно говорить об этом невозможно. Очевидно, смысл здесь заключается именно в том, что на протяжении всего текста в нем рефреном повторяется одна и та же фраза: «Приближалась Пасха…» («эггюс эн то пасха»). Весь колорит, весь настрой Евангелия от Иоанна от начала и до конца пасхальный. Не случайно поэтому именно это Евангелие читается на литургии в течение сорока дней после Пасхи как на православном Востоке, так и на католическом Западе, то есть у христиан как греческой, так и латинской традиций.
Все четвертое Евангелие освещено ослепительно белым светом Преображения Господня и Святой Пасхи. Вспоминаются слова из Евангелия от Марка (9:3), где говорится, что в миг Преображения одежды Иисуса «сделались блистающими, белыми весьма, такими, что белиль-щик на земле не может так выбелить». Вспоминается и то место Евангелия от Матфея, где про ангела, отвалившего камень от гроба Воскресшего, говорится, что «был вид его как молния, и одежда его бела как снег» (Мф., 28:3). Мироносицы у гроба согласно Евангелию от Марка (16:5) увидели «юношу, облеченного в одеяние белое». Важно вспомнить и о том, что происходило это «ранним утром… при восходе солнца» (Мк., 16: 2). Как говорится в одном из средневековых латинских гимнов:
Весть о пасхальной радости
Нам солнце шлет сиянием,
В лучах зари стоящего
Иисуса зрят апостолы.
Данте, который как выходец из средневековья прекрасно разбирался в символике цвета, про ангелов говорит в XXXI песни «Рая», что они
le facce tutte avean di fiamma viva,
e l'ali d'oro, e l'altro tanto bianco,
che nulla neve a quel termine arriva, -
то есть «все лица у них были из огня живого и крылья – из золота, а остальное было настолько белым, что никакой снег не может достичь белизны такой степени». Здесь присутствует и намек на начало 103-го псалма, где говорится: «Ты творишь ангелами Твоими духов, служителями твоими огнь пылающий» (ст. 4), и на видение пророка Иезеки-иля (1:13), который, когда «отверзлись небеса» увидел «подобие славы Господней». Пророк говорит о том, что вид животных, которых он увидел, был «как вид горящих углей, как вид лампад огонь ходил между животными, и сияние от огня и молния исходила из огня». Таким был и ангел в видении пророка Даниила: «Лице его – как вид молнии, очи его – как горящие светильники» (10:6).
Но Данте имеет в виду и другой текст Даниила, где говорится о том, как пророк увидел «Ветхого денми»: «Одеяние на Нем было бело как снег» (7:9), а кроме того, и старцев из Апокалипсиса (7:13), «облеченных в белые одежды». Рассказывая о своем видении, поэт строго следует тем образам, что он нашел в видениях из Священного Писания. И даже странное и с трудом переводимое выражение altro tanto bianco, che nulla neve a quel termine arriva («остальное было настолько белым, что ни один снег не достигает такого предела») тоже взято из Нового Завета. Конечно, из рассказа о Преображении в Евангелии от Марка, где сообщается, что одежды Иисуса сделались настолько белыми, что ни один белильщик на земле не мог бы так их выбелить.
В латинском варианте (ведь Данте читал Евангелие только на латыни!): vestimenta ejus facta sunt… candida nimis, qualia fullo («одежды его сделались… белыми весьма, какими белилыцик…») и так далее. Здесь необходимо обратить внимание на два момента: во-первых, в средневековых рукописях латинского Нового Завета, которыми пользовался Данте, перед словом fullo (белилыцик) стояло местоименное прилагательное nulllus (ни один, никакой), а во-вторых, Данте, упоминая о том, что снег никогда не достиг бы такой белизны, вместо наречия mai («никогда») употребляет на первый взгляд неуместное здесь прилагательное «никакой», причем вместо итальянского nessuno латинское nullus. Для тех, кто знает Данте, это почти прямое указание на то, что, вынашивая в сердце этот стих, поэт имел в виду нечто, в его памяти сохранявшееся на латыни.
Огонь и исходящий от этого огня свет (fiamma viva), золото и ослепительная белизна – вот те три компонента пасхального света, которые выделил Данте, когда пытался рассказать, как явилась ему milizia santa, то есть «святое воинство» in forma… di candida rosa или в виде белоснежной розы. Для автора «Божественной комедии» свет истинный или чистый (pura luce) есть в то же самое время, как говорит он в XXX песни «Рая»:
luce intellectual , piena d'amore
amor di vero ben , pien di letizia ;
letizia che trascende ogni dolzore -
то есть «свет умный, полный любви, любви к истинному благу, которая полна радости, радости, что превосходит всякую сладость». Именно этот свет пронизывает все четвертое Евангелие. И вообще такие слова и такие понятия, как «свет», «любовь» и «радость» (наряду с выражением «жизнь вечная»!), составляют его, если так можно выразиться, основу. Именно они создают ту атмосферу, что чувствуется на каждой его странице. Данте подчеркивает, что свет, исходящий от Бога, полон любви, а эта любовь в свою очередь полна радости. Вспоминаются слова Иисуса: «Видевший Меня, видит пославшего Меня. Я свет пришел в мир, чтобы всякий, верующий в Меня, не оставался во тьме» (Ин., 12: 45-46). И далее – из Прощальной беседы, где Он говорит: «Как возлюбил Меня Отец, так и Я возлюбил вас; пребудьте в любви Моей… Сие сказал Я вам, да радость Моя в вас пребудет и радость ваша будет совершенна» (Ин., 15: 9-11).
Эта радость (по-итальянски letizia) заставляет вспомнить о том, что в латинском переводе 1-го Послания апостола Петра (1:8), когда говорится о «радости неизреченной и преславной», употребляется это же слово: laetitia inenarrabilis et glorificata; она, как подчеркивается у Данте, «превосходит» (trascende) всякую возможную сладость в жизни, или ogni dolzore. Слово dolzore – провансальского происхождения, хотя Данте, возможно, взял его из книги Иисуса Сираха, где говорится о том, что «мала пчела между летающими, но плод ее – лучший из сластей» (11:3), где единственный раз в латинской Библии употребляется слово dulcor – «сладость». При этом, однако, он, скорее всего, имел в виду слова из знаменитого гимна святого Бернарда Iesu dulcis memoria, или «Об Иисусе сладостно». Это абсолютно естественно, поскольку именно Бернард является проводником Данте по раю. В этом гимне есть слова:
Nil cogitatur dulcius ,
Quam Jesus Dei Filius , -
что означает: «Нет в мыслях ничего сладостнее, чем Иисус, Сын Божий». Поскольку поэт имеет в виду именно ту радость, что рождается из той самой любви, о которой говорит евангелист Иоанн, можно предположить, что слова trascende ogni dolzore навеяны строчкой nil cogitatur dulcius из действительно прекрасного гимна, который С. С. Аверинцев назвал западным аналогом нашей Иисусовой молитвы.
Белым пасхальным светом и его сиянием наполнено все Евангелие от Иоанна. Это сияние и есть тот свет, «который во тьме светит», свет, который тьма не может поглотить, это тот «свет миру», который явлен во Христе. Это тот свет, который распространяется вокруг Его фигуры, когда Он в лунную ночь идет по воде. Свет луны отражается на поверхности воды (Ин., 16:21), и мы можем представить себе это белое сияние в ночи, этот пасхальный свет…
Но почему все-таки именно четвертое Евангелие оказывается пасхальным? Почему его текст так настойчиво напоминает нам, что все события, вся атмосфера этого Евангелия связаны с Пасхой иудейской – праздником, который ежегодно совершался и совершается ныне У иудеев в память об освобождении евреев от египетского рабства? Что такое Пасха для израильского народа? Это пронзительное воспоминание об обретении свободы. В пасхальной Агаде, небольшом трактате из Талмуда, где говорится о том, как надо праздновать Пасху, есть замечательные слова: «Пусть каждый знает, что не его далекие предки вышли из Египта, а вышел он сам». Каждый должен почувствовать, что он был рабом, а теперь стал свободным. Пасхальный путь, который вместе с Моисеем некогда проделали, а затем повторяли из поколения в поколение иудеи, наверное, необходимо преодолеть каждому. Таким образом, читая Евангелие от Иоанна, мы тоже проходим путь от рабства к свободе. Основная мысль, красной нитью проходящая через все Евангелие, – это мысль о свободе, к которой ведет нас Бог, освобождая из дома рабства.
В этой связи нельзя не вспомнить первую заповедь, которую Бог дал людям на Синае: «Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства» (Исх., 20:2). Бог – это не просто абстрактный, царящий в мире и над миром Творец. Нет, это мой Бог, Который вывел меня из дома рабства. Личный характер веры становится особенно ясен, когда мы вчитываемся в эту заповедь. Речь здесь идет не просто о единобожии, а о том, что Господь касается меня лично и лично меня освобождает из рабства и выводит на свободу. Не случайно потом Иисус скажет: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин., 8:32).
Истина всегда освобождает, а христианство есть высшая свобода. Уверовавшие в Иисуса иудеи говорят:
«Мы семя Авраамово и не были рабами никому никогда; как же Ты говоришь: сделаетесь свободными? Иисус отвечал им: истинно, истинно говорю вам: всякий, делающий грех, есть раб греха… если Сын освободит вас, то истинно свободны будете» (Ин., 8:33-36).
Подобно тому как Моисей вывел народ из дома рабства, Иисус выводит нас из другого дома рабства – рабства греха. Вот что представляет собой пасхальный путь. И он удивительным образом обозначает именно личную связь каждого человека с Богом, связь, без которой невозможно христианство.
Если внимательно читать апостольские послания, то нетрудно увидеть, что, например, в Послании к Гала-там, которое обычно называют посланием христианской свободы, прямо говорится: «К свободе призваны вы, братия» (Гал., 5:13); здесь содержится призыв ее, свободы, держаться и с ней не расставаться. Это же мы увидим и в других апостольских посланиях. Так, апостол Павел к теме свободы возвращается постоянно. Вне свободы невозможна вера, утверждает он. Действительно, вне свободного пути, без свободного выбора того или иного решения вера невозможна.
В тот день, когда приближается Пасха, Иисус изгоняет из храма всех, кто там торгует. Причем Он выгоняет не просто каких-то базарных торговцев, но и тех, кто меняет деньги для храмовой казны, тех, кто продает голубей, предназначенных для принесения в жертву. Из многих мест Священного Писания, и в частности из рассказа о Сретении Господнем, известно, что голубей, горлиц и других животных приносили в жертву Богу. Об этом рассказывается и в Евангелиях от Матфея, от Марка и от Луки. Однако в трех синоптических Евангелиях это событие связывается с Пасхой (но – с последней), а также с входом Иисуса в Иерусалим буквально накануне Его смерти, а в четвертом Евангелии оно отнесено к началу повествования.
Поэтому можно предположить, что все, о чем рассказывает Евангелие от Иоанна – начиная с изгнания торгующих из храма и кончая последними страницами, – это события Страстной недели, таким образом, все оно сконцентрировано вокруг последних дней проповеди Иисуса. Оно все выросло из рассказа о Страстях Христовых и из Его прощальной беседы, которая начинается словами: «Ныне прославился Сын Человеческий» (Ин., 13:31). Следовательно, нельзя говорить о первом и втором изгнании торгующих из храма. Речь идет об одном событии, но у синоптиков оно отнесено к концу Евангелия, так как в их повествованиях упоминается целый ряд эпизодов, имевших место до происшествия во храме. У Иоанна же все вообще сконцентрировано вокруг Страстной недели, вокруг Креста, вокруг кульминационного момента в проповеди Иисуса, в Его жизни и, наверное, в истории всего человечества.
Встает вопрос: зачем нужно было выгонять этих людей, которые, казалось бы, занимаются полезным делом? Ведь благодаря им молящимся не нужно было заранее запасаться жертвенными животными, менять деньги. Конечно, сегодня нам кажется странным присутствие в храме животных – мы не привыкли к такого рода обрядам, в древности же на Востоке это было делом обычным. Тот, кто продавал в храме волов, овец, птиц и менял деньги, делал это с целью заработка. Но вдруг оказывается, что бизнес в храме невозможен.
Интересно, что обычай приносить в жертву животных сохранился до наших дней в православных храмах Грузии. Жертвенного барашка приводят во двор храма, священник окропляет его святой водой, после чего барашка закалывают. Мясо раздают нищим, бедным, родным тех, кто принес животное в жертву, чтобы все они молились о болящем или помянули усопшего.
Итак, Иисус изгоняет торговцев из храма. Иудеи негодуют: кто дал Ему такое право? Но Господь переводит разговор на другую тему – о Своей смерти и воскресении: «Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его» (Ин., 2:19). Эта тема – разрушение храма и трехдневное его восстановление – присутствует и у синоптиков. У Матфея и Марка она отнесена к моменту допроса свидетелей, когда собирают доказательства вины Иисуса. Свидетели говорят, что Он обещал разрушить и в три дня восстановить храм. «Разрушающий храм и в три дня Созидающий!» – восклицают они во время распятия Иисуса (Мф., 27:40, Мк., 15:29). Ясно, что во всех случаях речь идет об одном – о храме Тела. Но есть здесь и определенный подтекст. Когда во время литургии читается Евангелие, оно всегда обращено к нам. И тогда речь идет не об изгнании торгующих из Иерусалимского храма в незапамятные времена, а о нас, о том, что мы должны из храма нашего тела тоже изгнать торгующих. Причем деньги, конечно, зарабатывать необходимо – к этому зовет нас Христос и этому личным примером учат апостолы, которые всегда трудились. Но, заработав – и чем больше, тем лучше, – нельзя о деньгах постоянно думать, их пересчитывать. Когда человек начинает считать деньги, оказывается, что их всегда мало и не хватает на пожертвования, на добрые дела. Это опасное, подтачивающее нашу духовную жизнь занятие. Так Евангелие признает порочность размышлений о деньгах. Человек может много зарабатывать и много, щедро тратить, и если он не будет при этом постоянно держать это в памяти, взвешивать и т. д., то ничего плохого с ним не произойдет. Если же человек уподобляется счетной машине на письменном столе у бухгалтера, то это страшно.
Когда Иисус говорит, что разрушит и в три дня восстановит храм, «свидетели» восклицают: «Сей храм строился сорок шесть лет» (Ин., 2:20). Это интересная цифра, так как из трудов Иосифа Флавия («Иудейские древности», книга 15-я) мы знаем, что Ирод Великий начал строительные работы по возведению Храма на рубеже 28-27 гг. до Р. Х. Если прибавить к этому 46 лет, то получается 26- 27 гг. по Р. Х. Таким образом, становится ясно, что события, о которых рассказывает евангелист, относятся к этому году. Это в общем достаточно надежная хронология реальных евангельских событий.
Поделиться книгой: