Друзья, которые всегда со мной

— Ток.

В темноте появилось смутное зеленоватое пятно. Это сияние, казалось, излучал желудок Джери.

— Жестче, — сказал Леонид Иванович.

Пятно разгоралось, стали видны руки, державшие дощечку, на которой в зеленоватом кругу выступили какие-то расплывчатые пятна.

— Жестче!

Пятна усилились, сделались рельефнее.

— Еще жестче!

Леонид Иванович немного переместил доску. Стали видны темные линии ребер, правее и ниже их определилось удлиненное пятно с отчетливыми краями.

— Желудок, — пояснил Леонид Иванович. — Видите, как контрастная масса его обрисовала. Так… хорошо…

Он стал прощупывать желудок, на экране появился скелет кисти руки. — Так… Вот это диафрагма, а вот сердце. Видите, как бьется? — Он, казалось, читал лекцию.

— А вот это светлое пятно — легкие… Печень опустилась. Она должна быть выше желудка…

Все было похоже на колдовство. Вероятно, обстановка действовала и на Джери, ибо он повиновался беспрекословно, был покорен, как ребенок. Уткнул голову мне в грудь, напрягался порой и молчал, я тихонько оглаживал его, ощущая ласковое тепло его шелковистой шкуры и легкую дрожь в теле. Только когда доктор прощупывал опухоль, пес сделал несмелую попытку освободиться и опять затих, казалось, даже удерживал дыхание. Умница моя!

Все это — и короткое, отрывистое «накал», «свет», «ток» Леонида Ивановича, и флюоресцирующий экран с зеленоватыми тенями на нем — было знакомым до мелочей: все как два года назад. Все так и не так. Сегодня и катаральная язва уже не казалась страшной. Теперь, в этом смутном пятне, уступавшем нажиму докторских пальцев, была жизнь и смерть Джери.

— Даус! — наконец произнес Леонид Иванович.

Снова щелкнуло. Световое пятно исчезло. Вспыхнул свет, сначала синий, потом белый. Ой, как неловко глазам! Еще не конец. Следующий сеанс через два часа. Надо дождаться, чтоб барий распространился дальше по пищеварительному тракту.

— Ну как? — волновался я. — Операция?

— Пока не исключаю. Вот еще раз посмотрим. Может быть, масса в опухоль зайдет. Хочу посмотреть в области аппендикса.

Сегодня был решающий день, решалась судьба Джери. Леонид Иванович хотел выяснить все досконально. Либо, либо… Нельзя ждать еще такого же приступа, какой был ночью.

Джери оставался в кабинете, лежал, скрестив лапы.

— А лапы часто ты так держишь? — осведомился Леонид Иванович. — Красивая поза! Недаром догов любили аристократы.

Исследования, вся больничная обстановка словно оказали благотворное влияние на Джери. Он свернулся калачиком, чего уже давно не делал, и даже завсхрапывал. Отлежался, почувствовал себя немного лучше. Осторожно опрокинулся на бок, подогнул передние лапы и засипел — как обычно делал, когда у него появлялось благодушное настроение. Милый, милый!

Леонид Иванович то появлялся, то исчезал. Деятелен, энергичен, за день успеет сделать массу дел. И, добавлю, чуток, отзывчив — и к животным и к людям.

К любому животному он подходил совершенно безбоязненно. Вероятно, все это и создавало ему непререкаемый авторитет в больнице, его охотно слушались все.

Второй сеанс. Джери снова поставили боком на столе. Контрастная масса прошла по кишкам.

— Вот она где, опухоль-то. Теперь она от нас никуда не уйдет… — говорил Леонид Иванович. Он был серьезен.

Джери слегка стонал: больно.

— Большие неполадки, — сказал Леонид Иванович. — Ну посмотрим, что третий сеанс скажет.

Джери осторожно спрыгнул со стола. Похоже, что ему уже надоело находиться на столе, устал. Долго топтался. Видимо, резкие движения причиняли боль.

Все повторилось сызнова в третий раз. Леонид Иванович становился все мрачнее, замкнутее, не глядел мне в глаза, на лбу обозначились глубокие морщины. Он как будто не верил, не хотел поверить и наконец только после третьего сеанса изрек:

— Оперировать. Немедленно. Завтра же. Другого ничего не остается. Рак…

Когда жизнь останавливается

Рак. А позвонки? Впрочем, какое это теперь имело значение? Рак!!! Рак!!! Короткое, всего в три буквы, слово это било в мозгу, как молотом. Рак! Что может быть хуже, страшнее, непоправимее?

Но, может быть, операция принесет желаемый результат. Бывают такие случаи. Сейчас все надежды связывались с Леонидом Ивановичем, я верил в него.

Впервые я сталкивался с фактом: рак — у животного. До этого считал, что рак — привилегия чисто человеческая, им болеют только люди. Оказалось, среди животных он распространен тоже, Джери отнюдь не исключение. Собаки заболевают особенно часто.

Накануне операции я провел почти бессонную ночь, ворочался с боку на бок, потом поднялся и сел работать, а рано поутру уже был около больного, в домике, где прошла вся жизнь Джери и моя собственная юность. Пес был ласков, ласков как никогда. Или, может быть, я смотрел сейчас на него другими глазами?

Дома простились. Мама едва удерживала слезы. Кто знает, что мог принести этот день. Утром пошли в больницу.

За ночь выпал снег. Он не переставал сыпать крупными хлопьями. На спине Джери оседали целые охапки. Дог трусил рысцой: дорога к больнице уже хорошо была известна. Временами его пошатывало, началось обильное слюнотечение, густая, тягучая слюна падала на дорогу, пес облизывался и опять ронял ее. Какая-то женщина, поравнявшись с нами и пристально посмотрев на собаку, спросила: «Не болен ли?» — «Болен». — «Ах ты, милый…» Она долго стояла, провожала нас взглядом.

Сегодня в приемной было пусто: операционный день. Только бело-пегий пойнтер с большими желтыми ушами — каждое ухо в человеческую ладонь! — в сопровождении коренастого неразговорчивого мужчины, по виду охотника, ждал, когда придет его черед, подслеповато подмигивая. Пойнтер был старый, хозяин тоже немолод.

— А что, доктора разве нет? — осведомился я.

— Идет операция, — буркнул владелец пойнтера.

Уже? А я думал, мы будем первыми.

Вышел знакомый молчаливый санитар, сделал Джери укол. Предложил погулять по двору минут десять.

С некоторых пор Джери не терпел уколов, даже стал бросаться, когда к нему подходили со шприцем. Пришлось держать.

Мы гуляли минут пятнадцать, пока не позвал санитар:

— Давайте!

Что значит «давайте»? Давайте собаку? Мы вернулись в помещение, и тотчас появился Леонид Иванович, как всегда, весь в белом — в белом халате, в белой шапочке (на этом фоне особенно выделялось его заветренное лицо: он часто выезжал по вызову в районы, в совхозы и колхозы, иногда весьма отдаленные, где ему тоже приходилось спасать домашних животных); санитар развязал на затылке марлевую повязку-маску, Леонид Иванович рывком скинул ее, стянул резиновые перчатки и, кивнув нам, отошел к двери-, чуть приоткрыв ее, жадно вдыхая чистый морозный воздух. Только что закончилась тяжелая операция, предстояла другая, тоже не из легких. От Леонида Ивановича я знал: операция поджелудочной железы — очень сложна и редка.

Надышавшись, он направился к нам с Джери и на минуту задумался, размышляя вслух:

— Лошадь у меня безнадежная. Все делали. Идет процесс дальше. С шилом в копыте ходила два дня… — Он вздохнул. — Ну, пойдем…

Джери ушел за ним на операцию, не оглянувшись. Я было попробовал несмело попроситься: «А мне нельзя?…»

— Нет, нет, — решительно бросил Леонид Иванович.

Они ушли, и потекли томительные минуты ожидания. Пойнтер и его хозяин не издавали ни звука. Молчал я. В тишине лишь было слышно, как медленно, с ровными промежутками, капает вода из крана в раковину, вделанную в стену. Кап… кап… кап…

Будто метроном, отсчитывающий время.

Кап… кап…

Но ведь это же настоящее мучение — слушать капанье! Недаром в средневековой Испании была пытка: узнику капала на темя вода, только вода, капля за каплей, в одно и то же место, и он сходил с ума… Завинтить, что ли? Я попробовал прикрутить кран, но он все равно продолжал течь, не сильно, но…

Внезапно донесся глухой, какой-то утробный вой. Джери? Я ринулся в операционную. Но тут же вышел молчаливый санитар и сказал успокаивающе (оказывается, он еще умел и успокаивать):

— Ничего, ничего. Все в порядке. Это он во сне. Его пришлось усыпить. Начали с местным обезболиванием, но потом Леонид Иванович увидел, что будет долго, операция большая, велел дать хлороформ… Он засыпает и воет… Ничего! Все нормально.

Кап… кап… кап…

Снова послышался короткий вой. Пойнтер громко вздохнул. Джери продолжал бороться за свою жизнь.

Вспомнилось, как принес щенком — тепленького, доверчивого, нескладного, целиком зависящего от тебя, хозяина его жизни, его судьбы. Все ведь началось со случайного объявления: «Продаются доги-щенки…» И вот вырос Джери, красавец, богатырь, ласкуха и упрямец, каких не видывали. Вспомнилось, как он сражался за право не разлучаться с хозяином, когда в Вешняках, под Москвой, был помещен на ночь отдельно. Измял проволочную сетку, сломал доски, устроил подкоп… А однажды на вокзале, когда ехали на выставку в другой город, «ушел» прямо с частью забора! Я привязал Джери к садовой изгороди, он рванулся — подалось, пес припустил вскачь, а сзади волочилось целое звено изгороди…

В Вешняках, в день закрытия семинара собаководов, устроили вечер самодеятельности. Я играл на пианино. Джери вышел из-за кулис на сцену и сел около меня. Конечно, смех!

И тут же совсем милые воспоминания: как Тобик — беспризорная дворняжечка — глодал под окном кость больше себя размерами, а Джери пускал слюнки из окна. Или: как Джери играл с ночной бабочкой, влетевшей в комнату. Хап! — и он прихлопывал ее пастью на лету. Но не хотел кончать игру так быстро, открывал пасть — бабочка вылетала невредимая, и он снова принимался ее ловить… Представляете: огромный дог играет с бабочкой! Хлоп — поймал, хлоп — выпустил. Так повторялось раз шесть, пока бабочка не взлетала кверху и не начинала кружиться у зажженной люстры, а Джери долго вертел головой, следя за ней взглядом. Ох, собаки, собаки, сколько в вас милой простоты и непосредственности, надо только понимать вас. Чтобы оценить по-настоящему животное, необходимо почувствовать его душу.

Долго, долго идет операция…

Кап… кап…

А привычка «пасти» всех! Если отправлялись в лес компанией, не знал, за кем присматривать. Перебегает от одного к другому, даже поскуливать начнет: «Куда вы? Почему не вместе?» Но, конечно, побеждала привязанность к хозяину.

В свое время один умный человек меня предупредил — дога при дрессировке особенно злобить не надо (с возрастом злоба увеличивается), объяснил вред и даже опасность слепой злобы (случается, и, увы, нередко, хозяева увлекутся — травят щенка, а потом сами не рады, пес кидается на всех, приходится его «сбывать», а что может быть хуже смены владельцев!) Джери вырос, что говорится, покладистым, никаких осложнений в общественных местах. Миролюбив, среди публики осторожен, в тесном помещении сдержан, боится ненароком не уронить кого-нибудь. А лапу давал смаху — от всего сердца. Ка-ак ляпнет!

Может быть, меня назовут сентиментальным? Тот, кто никогда не держал, не любил собак, не поймет моих чувств. Но тому, чье сердце открыто всему живущему, а особливо — существам, с глубокой древности делящим с человеком все невзгоды судьбы и превратности времени, — тому вряд ли надо что-то объяснять и разъяснять. И вообще любовь не объяснишь.

Но скоро ли, скоро ли? Казалось, время остановилось. Жизнь остановилась. И уже никаких звуков больше не доносится из операционной. Уж ладно ли?…

Послышались шаги. Коридорная дверь распахнулась — появился Леонид Иванович, в маске, в желтых полупрозрачных перчатках, плотно обтягивавших кисти рук. Казалось, он даже похудел за это время, нос заострился, пот на лбу, как роса. В правой руке, немного приподымая над полом, он нес что-то непонятное, кровавое.

Подойдя к раковине у стены, резким движением бросил в стоявшую рядом на столике фарфоровую ванну эту массу и, поймав мой тревожно-вопросительный взгляд, проговорил сквозь марлю:

— Полюбуйтесь, что у него было… Опухоль, восемьсот пятьдесят граммов. Пришлось удалить часть поджелудочной железы…

— Джери?…

— Жив, жив. Сейчас увидите. Пусть немного проснется.

Он стянул перчатки, марлю и стал мыть руки, потом, расстегнув ворот рубашки, принялся за лицо и шею, затем сунул всю голову под холодную шипящую струю: уфф!..

Да, нелегка работа у хирургов. Все смотрели на него. Я не мог оторвать глаз от того, что лежало в ванне. Вот она, опухоль! Она действительно сжала внутренние органы Джери, оттого Леонид Иванович сперва и подумал на заворот кишок. И это Джери носил в себе…

Дверь снова распахнулась, вели Джери. Господи, ты ли это, Джери?! Какой слабенький!

Его шатало из стороны в сторону, лапы заплетались, если бы санитары не поддерживали с боков, упал бы. Меня он не увидел. И вообще ничего не видел. Он еще спал. На животе виднелись кнопки — зашитый разрез — и пятна йода. После такой операции — и сразу на ногах?!

— Это же не человек, — усмехнулся Леонид Иванович. Он был доволен: операция прошла хорошо.

Теперь приходилось ждать. Джери остался в стационаре, моя или, вернее, наша забота — приносить ему каждый день пищу.

Спасен… надолго ли?

Наверное, если бы человеку, которого однажды Джери извлек со дна Ирени, сказали, что теперь для сохранения жизни самого Джери требуется носить ему пищу до самой смерти, человек этот согласился бы безоговорочно и исполнял почетную обязанность даже с известной гордостью. Впрочем, о людской благодарности в другой раз, а сейчас важно другое: Джери начал поправляться.

Да, да, не пропали труды Леонида Ивановича. Мой талантливый и самоотверженный друг мог гордиться. Что Леонид Иванович талантлив, я убедился давно. Операция Джери лишний раз подтвердила это.

Ежедневно мама или я до работы забирали кастрюлю с едой, укутанную в старую пуховую шаль (на дворе было минус пятнадцать — минус двадцать), и отправлялись в лечебницу. Еда была протертой, ничего грубого, ни кусков, ни костей.

Первое время Джери ел мало. Точнее, он съел бы и целый котел, аппетит был хороший, но — нельзя, кишечно-полостная операция, надо чтоб рана начала рубцеваться.

В стационаре клиники находились на излечении самые разные животные. Идешь вдоль двойного ряда клеток, затянутых негустой проволочной сеткой, смотришь — в клетке петух. Обыкновенный петух! Тоже больной. Обычными пациентами были собаки, коровы. Замечу, что теперь в ветбольнице большого города коров, пожалуй, уже не увидишь, а тогда они были не редкостью. Отдельно помещалась лошадь, исход болезни которой внушал Леониду Ивановичу тревогу. Совсем не было кошек. Кошек в стационар не брали: животное с особым характером.

Джери скоро почувствовал себя здесь аборигеном и, по мере того как возвращались силы, умилял служителей все больше и больше. Весь обслуживающий персонал восхищался его сообразительностью, терпеливостью, послушанием и умом.

В один из дней, как-то придя в больницу, я заглянул в операционную. Джери меняли тампоны. Уже сменили, доктор и санитар отошли, но Джери все еще покорно лежал на столе на боку, вытянув нелепо длинные и костлявые ноги.

— Стал мастер лечиться, — заметил доктор. — Терпелив!

Сперва я навещал его в клетке. В зрелом возрасте Джери научился смеяться; он встретил меня улыбкой и на сей раз. Осклабил зубы, смешно наморщив верхнюю губу, и, как телок, привалился и потерся о мой бок. Он был на ногах, хотя ноги все еще плохо держали его, и скоро вынужден был с тяжелым вздохом опуститься и растянуться на полу, не спуская с меня преданного взгляда. Рад, рад, миляга! Рад, что жив, что пришел хозяин. Я долго не отходил от него, гладил, щекотал под мордой. Он принимал ласку с благодарностью и платил за нее тоже лаской.

Люди иногда удивляются, узнавая, что животное способно смеяться. Ничего удивительного. Улыбка, утверждают психологи и врачи, важный этап в развитии человеческого детеныша, первый признак привязанности, и, если она запаздывает, можно утверждать, что с ребенком не все в порядке. Улыбка у собаки — свидетельство ее высокого интеллектуального развития.

Через день после операции подошел санитар к клетке. Джери, глядя в сторону, зарычал. Не хочу-де видеть тебя. Помнил перенесенную боль, вероятно, не забыл, что санитар держал его, пока не произвел свое действие наркоз.

— Вот байбак, — сказал беззлобно санитар. А спустя немного времени они уже встречались как приятели. Прошла обида.

Пришел Леонид Иванович — Джери не смотрит, отворачивается. Ведь, как-никак, доктор больше всех повинен в том, что пришлось пережить! Леонид Иванович стал смотреть Джери — тот сел, прижал уши. Надоело! Но — никакого противодействия.

— Швы не разойдутся? — тревожился я.

— Не беспокойтесь, зашит, заштопан на совесть.

Словом, Джери выглядел молодцом.

Он не делал никаких попыток разорвать швы.

Вскоре ему разрешили маленький моцион. Но только в пределах больницы, по коридору, до кабинета Леонида Ивановича и обратно. Во двор еще не пускали: увидит кошку или собаку, бросится и… Ведь и люди нередко не выполняют предписания врача, нарушают режим.

Теперь, когда я приходил на свидания с Джери, Леонид Иванович, если позволяла свободная минутка, часто сам выводил его. Даст походить Джери со мной, потом позовет:

— Ну, пойдем, Джери, на место!

Джери покосится и сильнее прижмется ко мне.