У входа нет выхода

Гавр, мигом превратившийся из хищника в жертву, верещал и спасался только резкими бросками из стороны в сторону. Рина прижалась к спине гиелы, стиснула седло коленями.

– А ну греби отсюда, малолетка! Щупальца поотрываю!.. На отруби сдам! – слышала Рина.

Штопочка откидывалась в седле, натягивала поводья, колотила жеребца хлыстом. Бесполезно. Лишь у самой земли ей удалось повернуть Зверя к ШНыру. Скулящий Гавр поспешил забиться в щель между забором футбольного поля и гаражами. Штопочка, целя выше, пальнула в нее из шнеппера и унеслась к ШНыру.

– Позови Кавалерию! Скажи: мы нашли Горшеню! – запоздало крикнула Рина.

– А-а! А ну сдох, чучело! Уши отгрызу! Копыта на холодец! – донеслось издали.

– Горшеня! – еще раз крикнула Рина.

Ей важно было отпечатать в сознании Штопочки хоть что-нибудь. Отбушует – вспомнит.

Демонстрируя чудеса цепкости, Штопочка посадила вертящегося жеребца на центральную улицу Копытова, пустую в этот ранний час, и пронеслась по ней из конца в конец. Зверь козлил и порывался подняться на крыло. Местные собаки с тихим воем прятались под киоски. На разъяренном жеребце Штопочка выскочила к месту, известному у местных как «Грибок».

Целая группа копытовских выпивох обомлела навеки, когда прямо на них в облаке пыли выскочил оскаленный, с красными глазами и поджатыми ушами крылатый жеребец с ругающейся девушкой на спине. Ушиб грудью неушибаемого и неубиваемого дядю Толю, перенесшего пять контузий и два тюремных залета, снес раскинутыми крыльями загулявших гастарбайтеров Михея и Жеку, порвал зубами сумку бывшего шахматиста Бориса, больше известного как Кноп, и унесся в неизвестность.

Дядя Толя поднялся с песочка, почесал татуированную грудь, плюнул, для порядка вспомнил маму и сообщил всему своему окружению:

– Ешкин кот! Все, ребята! С палевом пора завязывать!

Окружение слушало, удрученно внимая гласу разума.

Рина выволокла из-за гаражей дрожащего Гавра и вернулась на холм к Сашке. Тот сидел рядом с Горшеней. В четыре глаза они смотрели на пчелу, ползавшую по траве.

Рина, отдышавшись, присоединилась к ним. Пчелиная матка взбежала по ноге Горшени до колена и, тяжело взлетев, быстро набрала высоту.

– Она потеряется! Не найдет улья! – крикнула Рина.

– Другая покажет! – сказал Сашка.

– Какая другая?

Всмотревшись, Рина убедилась, что точек вправду две. Большая летит, а маленькая ее сопровождает.

– Моя пчела, – сказал Сашка с гордостью. – Она ее чистила минут двадцать. И все на лбу у Горшени. У него чуть глаза от умиления не слиплись.

Лихая девица Штопочка все же выполнила поручение. Причем, скорее всего, через кентавра, потому что иначе на Кавалерию пришлось бы дышать.

Директор ШНыра появилась спустя десять минут. Без седла, на Бинте. Как она заставила его взлететь, осталось тайной для самого Бинта. Угнетенный вынужденным трудолюбием, Бинт притворялся насквозь больным. До конца не определившись, какую именно болезнь симулировать, он припадал то на правое крыло, то на левое, устраивая в воздухе танцы насильственной смерти.

Долетев до холма, Кавалерия спрыгнула с Бинта и пошла к ним решительным шагом, но Рина внезапно поняла, что она не замечает луж. Она видела только Горшеню.

Горшеня вскочил и повернулся к ней спиной.

– Ты злая! Горшеня не будет тебя есть! – пригрозил он.

Кавалерия остановилась.

– Я попытаюсь это пережить, – сказала она, прилагая огромные усилия, чтобы не обрадоваться. Рина видела, как натягиваются уголки ее губ.

Но Рина уже твердо знала, что заставит ее улыбнуться.

– Горшеня выпустил пчелиную матку! – сказала она.

Рука стала слепо охлопывать карман в поисках очков.

– Кого-кого? Что за бред? – рассеянно отозвалась Кавалерия.

– Пчелиную матку, которую спрятал Митяй Желтоглазый. Она была у Горшени в голове! – настойчиво продолжала Рина.

Услышав о Митяе, Кавалерия подняла на Рину встревоженные глаза.

– Митяй? Пчелиная матка? Ты что-то путаешь!.. Митяй исчез триста лет назад. Он, конечно, нырял до второй гряды, но…

Рина молча ткнула пальцем себе под ноги.

Кавалерия опустилась на колени и стала разглядывать осколки внутренней перегородки горшка. Взяла в руки, осторожно лизнула.

– Похоже на мед! Но это опять же ничего не доказывает! – сказала она упрямым голосом человека, который категорически отказывается быть счастливым.

Вблизи послышался неясный звук. Кавалерия вскинула голову. Гул стал громче. Окруженная слабым сиянием, пчелиная матка облетела одиноко растущее дерево. Спутать с рабочей пчелой ее было невозможно – она была крупнее, сильнее, она была королева, наконец. Выбив дождевые слезы, пчелиная матка задела рябиновые ветви и, намокшая, отяжелевшая, резко опустилась вниз. Коснулась Сашкиных волос – он ощутил литую, совсем непчелиную мощь. Снова взлетела и, приглядываясь, сделала несколько кругов вокруг Рины.

Рина протянула руку. На ладонь пчелиная матка ей так и не села. Опустилась на запястье, некоторое время покрутилась и неохотно полезла в рукав. Вела она себя при этом независимо – как снисходительная королева.

«Случайно не подумай, что ты делаешь мне одолжение! На самом деле все наоборот!» – сообщала она всем своим видом.

Кавалерия стояла рядом и смотрела. Присмиревшая, неузнаваемо тихая.

– Ну вот и она… Твоя пчела! – сказала она.

– Вы серьезно?… Да, нет, конечно! Она сейчас улетит и вообще захочет жить в улье, – хрипло сказала Рина.

– Все пчелы живут в улье! – произнесла Кавалерия тоном человека, который шлепает на документе печать. – Пчела прилетает к хозяину в трех случаях: когда нужно позвать его в ШНыр, в определяющие минуты его жизни или…

– … когда она ошиблась в человеке и ей нужно умереть, – угадав, закончила Рина.

– Только в твоем варианте это означало бы гибель всех пчел ШНыра. Сомневаюсь, что у Митяя еще припрятаны пчелиные матки, – сказала Кавалерия.

Она пристально разглядывала Рину, задумчиво покусывая дужки очков. Рине стало не по себе. Она не ощущала себя достойной такой пчелы.

– Ну тогда, может быть, вообще не стоит… – осторожно начала Рина.

Кавалерия покачала головой.

– Разлучить вас нельзя. Выбор пчелы всегда окончателен. Объяснить его невозможно – надо только с ним считаться.

Пчелиная матка щекотала Рину уже в районе локтевого сгиба. Потом повернула и поползла к выходу из рукава. Экскурсия по Рине была завершена.

Сашка протянул руку. Ему интересно было, коснется ли пчелиная матка его хотя бы вскользь. Однако выяснить этого ему не удалось.

– Не трогай! – завопил кто-то.

На Сашку сзади кто-то прыгнул. Он решил, что это выследивший их берсерк. Рванул плечо, освобождая правую руку. Ударить он сумел не сразу, да и бить пришлось вслепую, в прыгающее перед ним белесое пятно – они уже катились по траве.

Пятно куда-то провалилось. Сашка встал, удивленный, как легко далась ему эта победа. На траве, раскинув руки, лежал Витяра. В расстегнутой шныровской куртке, ушастый, нелепый, он напоминал слоненка из мультфильма.

– Он первым на меня бросился, – сказал Сашка виновато.

– Это я видела! Но не поняла почему, – признала Кавалерия.

– Зато я понял… Я сказал Витяре, что вы разорили улей и убили первую матку. Витяра следил за вами очень давно. Добренький мальчик хотел спасти пчелку, – насмешливо пояснил кто-то.

У рябины стоял Платоша. В левой полусогнутой руке он держал шнеппер. В правой, пока опущенной – тяжелый двухзарядный арбалет с вертикально расположенными болтами. Плечом Платоша прислонился к рябине. Видно, стоял здесь давно и все слышал.

Кавалерия вопросительно покосилась на арбалет.

– Они не разоряли улья, – сказала она.

– Знаю, – ответил Платоша.

– Откуда?

– Улей разорил я. И пчелиную матку отравил я, – сказал Платоша с вызовом.

Рядом топтался Горшеня, вскидывал руки, вертел головой, но Платоша не обращал на него внимания. Сашку удивляла такая смелость.

– Ничего он мне не сделает… – угадав его мысли, пояснил Платоша. – Он опасен только для ведьмарей, а я пока шныр. Этот верзила не тронул меня даже у улья, когда я разносил его в щепки. Митяй Желтоглазый сделал его безобидным… Он и жрет только тех, кого любит! А ну, ты, кыш!

Горшеня отодвинулся.

Рина присела на корточки у лежащего Витяры. Рукой приподняла голову.

– Какая я дура: подозревала его! Должна была догадаться! Горшеня повторял: «пузо голодное не съесть!» А Витяру тогда проглотил! – сказала она.

– Кстати, спасибо, что взяла компас и отдельное спасибо, что поднялась на холм. В крышке был радиомаяк, – буркнул Платоша. – К сожалению, работает он скверненько. Пока ты не влезла на гору – я не мог засечь сигнал.

Кавалерия неотрывно смотрела на Платошу. Ненависти в ее взгляде не было. Только бесконечное сожаление. Не выдержав этой жалости, Платоша толкнул ногой шишку. Она запрыгала и остановилась в шести шагах от него, в полутора – от Кавалерии.

– Границу не переходить! А то!.. – он качнул шнеппером.

– Зачем? – повторила Кавалерия.

Платоша облизал губы.

– А что, так важно знать? Любопытство мучает?

– Да, – сказала Кавалерия.

– Пожалуйста: псиос! Я познакомился с девчонкой из форта Белдо. В залазе у «Киевской», где отводящий тоннель к реке. У ведьмарей там капище. Она выскочила на меня со шнеппером.

– И она тебя не застрелила?

– Как видите, нет, – сказал Платоша. – Мы встречались три месяца. Потом она умерла, а я подсел. Я только хотел помочь, чтобы ей меньше доставалось…

– Тебе не приходило в голову, что девушку можно было привести к нам? – мягко спросила Кавалерия.

– Она не смогла бы попасть в ШНыр! – торопливо возразил Платоша.

Кавалерия сняла очки и подула на них, точно не исключала, что тот Платоша, которого она знала до сих пор, был оптической иллюзией.

– Без комментариев. Даже для человека, который очень хочет себя обмануть, аргумент слабенький. Я встретилась бы с ней и в городе, – сказала она.

– Она не желала! Она презирала всех шныров! – крикнул Платоша.

– Что ж. Значит, Дионисий Белдо был ей ближе, – заметила Кавалерия.

– Белдо? Она его терпеть не могла! Называла самовлюбленной вонючкой!

– Сложный случай. Одних презирала, других терпеть не могла. Но все же, заметь, выбрала «вонючку». Поступок всегда важнее слов. Человек способен орать два часа – и помочь. Или два года сюсюкать – и предать.

Платоша вздрогнул. Он стоял, опустив голову. О шнеппере и арбалете он, казалось, забыл. Но Сашка ощущал, что его забывчивость обманчива. Расстояние между ними Сашка оценивал в восемь шагов. Слишком далеко для прыжка. И он использовал любое ослабление внимания Платоши, чтобы незаметно придвинуться.

Золотая пчела Сашки вилась над Платошей, но не садилась.

«Сядь на него! – мысленно умолял ее Сашка. – Хотя на секунду, пожалуйста!»

Интересно, слышит ли пчела мысли? Ведь это же его пчела!

– И, разумеется, сейчас ты утешаешь себя тем, что у тебя была прекрасная трагическая любовь, – продолжала Кавалерия.

– Не надо! Перестаньте! – шепнула Рина.

Она видела, как лицо Платоши становится отсутствующим. Только палец белеет на курке шнеппера.

– Да не буду я молчать! Меня всегда раздражает, когда люди творят мерзости и чувствуют себя правыми! – с напором продолжала Кавалерия. – У тебя было три месяца. За эти три месяца ты не только ей не помог, но и сам скатился!

– Я ее любил! – упрямо повторил Платоша.

– Да никого ты не любил! Когда она умерла, ты потерял канал дармового получения псиоса и немедленно помчался попрошайничать к Гаю… Вот что ты любил на самом деле!

С таким же отрешенным лицом, даже не дрогнув веком, Платоша выстрелил из одиночного шнеппера. Стальной шарик скользнул Кавалерии по волосам. Она озабоченно потрогала прическу.

– Не затрудняйся извиняться! Ты сделал все возможное, чтобы не попасть, – заметила она.

Платоша отбросил разряженный шнеппер и перехватил освобожденной рукой арбалет.

– Это была просьба помолчать!.. Теперь слушайте меня, вы! Мне нужна эта пчела. Убить ее я не могу. Отравить – у меня нет яда. Посадить в ящик и унести? Никакое препятствие ее не удержит!