У входа нет выхода

Мысли были рваные, прыгающие, непохожие по структуре на человеческие. Не столько мысли, сколько образы бесконечно перетекающих вещей, нанизанные на желания. Если желание было поесть, то нанизывались на него селедочные головы, кости, куриные потроха, утробное урчание и – пик предвкушения острого счастья – захватанный фартук Суповны, возникший на горизонте рядом с темной шныровской курткой Рины. Если это было желание игры, то на него нанизывались шишки, на которых так приятно валяться и чесать спину, ветер, пахнущий апельсином и клубникой (в Копытове делали шампуни), прогрызенный резиновый мяч и опять же Рина. Рина у Гавра была самый популярный персонаж.

В данный момент Гавр не думал ни о чем значительном – он только взлетал и падал, и еще подпруга натерла ему живот, что здорово выводило его из себя.

Нос Рины, все еще прижатый к шее гиелы, случайно коснулся нерпи. В темноте она увидела слабое мерцание гепарда. Фигурка светилась тускло, одними контурами.

– Гепард – слышать мысли животных и управлять ими. Для этого нужен контакт нерпи и кожи! – предположила Рина. – А ну-ка, Гавр! Тормози!

Гавр снизился, но тотчас оттолкнулся лапами, и они вновь помчались выделывать петли. Сколько Рина ни стучала по гепарду, толку от этого не было никакого.

«Они мыслят не так, как мы… У них своя логика… Значит, по этой логике надо и приказывать», – сообразила Рина.

Она попыталась поймать ритм мыслей Гавра. Догнала волну, состоящую из скачков, беспокойства, неуютного ощущения от подпруги и начала постепенно замещать образы на другие. Надежный бурелом, под который можно забраться; крылья, которые касаются мокрой травы; запах тухлой горбуши (Рину чуть с седла не скинуло возвратной волной голода и желания).

Гавр засомневался. Теперь две волны текли параллельно – его собственная, из скачков и неудобства от подпруги, и другая, Рины. Постепенно последняя волна догнала первую и накрыла ее. Взмахи крыльев стали спокойнее. Гавр снизился и сел.

Соскочив с седла, Рина увидела, как Гавр жадно обнюхивает траву. С подозрением косится на Рину, нюхает, роет землю. Вид у него при этом, как у туриста, у которого сперли рюкзак.

«Чего это он?.. А, горбушу ищет!.. Ну я просто эльб-искуситель!» – подумала Рина.

Она стояла на пригорке, который тускло заливал лунный свет. Внизу темной рекой текло шоссе, посыпанное по краям крошками белых домиков. За спиной – редколесье, прорезанное многочисленными оврагами. Ни Москвы, ни ШНыра, ничего знакомого.

Гавр, урча, рыл третий по счету котлован. Рина ощутила гордость, что создала такой яркий, покоривший гиелу образ. Прошло около часа. Гавр, вскопавший целое поле, выбился из сил и лежал, опустив морду на взрыхленную землю. Изредка подскакивал, точно ударенный током, куда-то кидался, и из-под задних лап его летел целый фонтан земли.

– О! Я просек! Рыба под тем кустом! Ну, теперь не уйдешь! – говорил его счастливый хвост.

Внезапно Гавр перестал рыть и вскинул запачканную морду.

Уши его развернулись к лесу. Рина услышала, как он предупреждающе заскулил. В низине, по оврагу, изредка перекликаясь, шли люди. Отчетливо слышны были мужские голоса.

– Тшш, кызюабр! Сгинь! – шепнула Рина и, коснувшись шеи Гавра гепардом, передала ему нужный мысленный образ. Нечто вроде скромного крылатого полульва, который сидит в кустиках и хитро оттуда таращится. Сама же опустилась на землю и быстро поползла к зарослям, отделявшим пригорок от оврага.

Гавр полз рядом, честно прижимаясь брюхом к траве и прикрывая лапой нос. Ему казалось, что он хорошо спрятался. То, что выставленные горбы сложенных крыльев способны выдать кого угодно, его ничуть не беспокоило.

Из-за густоты кустарника Рина упустила из виду овраг и вспомнила о нем, только когда сползла грудью. Мокрая земля стала съезжать вниз. Рина оказалась в глупейшем положении. Ботинки – на насыпи, колени, живот и голова – в овраге.

По дну оврага, растянувшись редкой цепью, двигалась четверка берсерков. Рина видела только двух крайних. Тот, что старше – с тяжелым арбалетом. Ружейный приклад, оптический прицел. Хорошая штука – бьет точно, без разброса. Из такого, если стрелять с упора, со ста метров болт в сигаретную пачку посадишь. Другой берсерк – поджарый, с топором на длинной ручке. Этот шел как приплясывал. От Рины до них было метров семьдесят.

Двух других выдавали только голоса из соседнего оврага.

Рина скосила глаза на Гавра. Вытянув морду, он шумно выкусывал из лапы репейник. Рина порадовалась, что у берсерков нет с собой ничего съедобного: у Гавра хватило бы ума начать клянчить.

Она попыталась дотянуться до его шеи нерпью, но гиела устроилась слишком далеко. Неосторожно шевельнешься – и скатишься по песчаной насыпи под ноги берсеркам.

Понимая это, Гавр нагло уселся на насыпи. Сидел, чесал лапой грязный живот. Позевывал. Еще пять секунд, и его не увидит только слепой. Рина, шипя, привстала и бросила комом земли. Попала по крылу, где нежные косточки ловили в вилку кожистую пленку, прорезанную кроветворными жилками. Гавр опасливо обнюхал земляной ком и, скаля острые зубы, удалился в кустарник: обижаться.

Берсерки переговаривались совсем близко. Рину спасала только темнота и то, что она находилась выше по склону. Увидев удобный камень, берсерк с арбалетом сел на него, вытянув ноги. Его молодой спутник неохотно остановился, поигрывая топориком. Белесый, подвижный, с беспокойным маленьким лицом. Такой даже на табурете не сможет сидеть спокойно и будет, непрерывно вертясь, ввинчиваться в него.

– Гамов видел урода где-то здесь. Пока снижался – тот исчез.

Берсерк с арбалетом сунул руку в сумку.

– Я захватил пару болтов с разрывными наконечниками. Осколки будут собирать по всему лесу.

Из соседнего оврага вопросительно свистнули. Берсерк тоже ответил свистом. Наклонился и, плюнув на подорожник, вытер грязь с ботинка.

– А как этот Гамов бережет свою гиелу! Псиосный маньяк! А уж привязана она к нему! Никогда не думал, что гиелы могут к кому-то привязываться.

– Гамов не псиосный. Я хорошо его знаю, – возразил молодой.

– Как не псиосный? Зарабатывает-то он много!

– Это – да. Не знаю, как он поступает со своим псиосом, но на удовольствия точно не тратит.

– Тем более псих. По-моему, получил, так используй сразу. У одного из парней, что Тилль сегодня обезглавил, тоже осталась куча псиоса. Все жался! А толку? – раздражаясь, сказал берсерк с арбалетом.

Снова раздался нетерпеливый свист. Берсерк неохотно поднялся.

– Да иду я, иду!.. Достали! Подождать не могут! – сказал он недовольно.

Проводив взглядом его спину, Рина выпустила воздух через нос. Два крупных земляных кома она держала руками. Третий прижимала подбородком. Именно он и покатился, когда она стала осторожно выползать назад. Гавра в кустарнике не было.

– Гавр! – окликнула она шепотом. – Ты еще обижаешься?

Никто не отозвался. Рина начала искать. Вот сломанная ветка, вот примятая трава, а вот на земле отпечатались нечеткие следы когтей. Здесь Гавр лежал. Потом встал и куда-то потащился. Дальше следы исчезали. Рина испугалась, что Гавр улетел. Где теперь его искать? Она задохнулась от ужаса и сразу отбросила эту вероятность как страшную и тупиковую. Нет, будем считать, что Гавр здесь.

К ночному туману примешивался запах дыма. Потом Рина увидела и костер, лежащий ниже тумана и соединенный с ним дымной стрелкой. Значит, ведьмари вышли к картофельному полю, никого не нашли и встали лагерем.

– Гавр! – крикнула она громче.

На этот раз Рине почудилось, будто она что-то услышала. Она побежала в тумане, налетела на россыпь камней и, выскочив на ровное место, внезапно увидела Гавра. Он сидел на задних лапах и, развесив крылья, разглядывал толстую рогатину, торчащую из кустарника. Что-то в этой рогатине ему активно не нравилось, потому что он наклонял голову то вправо, то влево, и принимался утробно ворчать.

– Что, теперь всякую деревяшку будем бояться? – Рина толкнула палку ногой. В следующую секунду она болталась головой вниз и созерцала разинутый рот и две янтарные пуговицы. В пуговицах отражалась луна с дырками для ниток.

– Я Горшеня – голова глиняная, пузо голодное! Ты мне нравишься! Я тебя съем!

Мешкать было нельзя. Громадный рот откидывался все дальше.

– Чем докажешь, что ты Горшеня? – выпалила Рина.

Запрокинутый горшок дрогнул в обратном направлении. Было заметно, что прежде о доказательствах гигант не задумывался.

– Я Горшеня!

– Это я Горшеня, а двух горшень не бывает! – продолжала толкать мысль Рина.

Логика хромала на все протезы, но рот у великана больше не открывался. Горшеня мыслил, и мысль его была тяжела, грустна и загадочна, как он сам. Внезапно гигант отпустил ее. Рина успела выставить руки. Она еще катилась по траве, а великан сел на траву и подпер ручищами голову.

– Ты Горшеня! А я кто? – спросил он с тоской.

Рина проверила, цела ли у нее шея. Шея была цела, но вращалась только в одну сторону.

– Я подумаю и потом скажу, – пообещала она.

Глава 20

ХОЛМ У КОПЫТОВА

Лучи отрываются от солнца и расходятся в разные стороны. И наступает момент, когда от луча до луча миллионы километров, они бесконечно чужды друг другу и никакое общение между ними невозможно. Единственное, что нужно лучу, чтобы перестать быть одиноким, – это вернуться к солнцу.

Из дневника невернувшегося шныра

– А ну иди сюда! – строго сказала Рина.

Она распахнула тулуп и прильнула ухом к брюху Горшени. Это была не глина, а прочный медный котел впечатляющих размеров.

– Кто у нас там: мальчик или девочка?..

– Никто, – ответил гигант грустно.

– Так ты ел Сашку или не ел?

Горшеня стал припоминать. Ел он многих и в разное время.

– Ворочается все время. Пинается.

– Выплюнь сейчас же!

– Негоршеням не положено! – заупрямился великан.

Рина забарабанила в медный котел.

– Да Горшеня ты, Горшеня!.. Ау, Сашка! Ты тут?

– Почти что… – подтвердил голос, но не из котла, а с противоположной стороны.

Сашка лежал на куче листьев за двумя большими камнями. Лицо у него было довольное. Приятно наблюдать, как тебя ищут.

– Лягается, бодается – Горшеня так не согласен. Съели – сиди не выступай! – жалуясь, забубнил гигант.

Рина метнулась к Сашке, не добежав, остановилась, спохватившись, что едва не бросилась к нему на шею. Она потянулась к нерпи, чтобы связаться с Кавалерией и сказать, что нашла Горшеню, но спохватилась, что кентавр у нее разряжен. Утром искала в пегасне Яру, которая оказалась – натуральное издевательство! – в соседнем деннике. Мамася называла это «психосиндром» – друзей и родственников вечно разыскиваешь по телефону, когда они открывают ключом дверь.

– Неплохое место! Впадина, а кругом кусты. И линия тумана низко. Можно бездымный костер разжечь – берсерки не засекут, – сказал Сашка.

– Собираешься остаться здесь до утра?

– Я – нет. Но он, кажется, не против, – Сашка кивнул на Горшеню.

Тот устроился от них в пяти шагах. Что-то бубнил и смотрел на звезды. Покрутившись на месте, Гавр протоптал в траве площадку и улегся рядом с Горшеней. Горшеня положил ему на спину трехпалую лапу. Гавр зарычал и отодвинулся, показывая крепкие зубы в ободе темных десен.

– Они друг другу нравятся. Даже не верится, что Горшеня когда-то его сожрал, – сказала Рина.

– Меня он тоже сожрал, – напомнил Сашка.

Горшеня сидел беспокойно. Ворочал головой, привставал, снова усаживался.

Ночь была холодная. Они грели руки у маленького костра. Уже к часу ночи замерзшая Рина поняла: она бы не отказалась, чтобы Горшеня их проглотил.

– Мы бы развели у него внутри костер, и он пускал бы дым через нос! – предложила она.

– Прикольно, но лучше я снаружи посмотрю, – отказался Сашка.

Рина достала захваченные с собой бутерброды. Ветчина начала портиться, что понравилось Гавру, но не Сашке.

– На каком кладбище ты этого накопала? – спросил он у Рины.

– Не хочешь, не ешь! – возмутилась она, пытаясь отнять у него сумку.

– Я этого не говорил! – торопливо сказал Сашка, вынюхивая себе бутерброд с сыром.

В страстных глазах маркиза дю Граца отразилась подгоревшая каша.

– А я считал вас совершенством, дорогая моя! – сказал он бархатным голосом, в котором звенели шпоры.

– Не нравится, топайте в трактир! – предложила Луиза.

Взгляд маркиза дю Граца скользнул по пустыне, раскинувшейся на десять дней пути. Ночной песок горел шакальими глазами. Шакалы доедали павшую лошадь.

– Пожалуй, я все-таки буду продолжать считать вас совершенством! – со вздохом сказал ужасный человек и снова взял ложку.

Рине захотелось это записать. Хоть бы и на ладони, но было нечем. Мысли как птицы: если одна села на руку, хватай скорее, потому что спорхнет и непонятно, вернется ли.

Сашка стал показывать Рине, как пить чай закруткой.

– Закручиваешь, ждешь, чтобы жидкость набрала скорость и… – Сашка слишком высоко задрал донышко фляжки и судорожно закашлялся. Рине пришлось вскакивать и хлопать героя по спине. Хотя Сашка и был нелеп, все же глупость сделана ради нее. То, что совершено ради любви, идет в плюс, если не становится хроническим.

Рина осторожно опустила голову Сашке на плечо. Так хотя бы одному уху было тепло. Ну и еще ногам, которые она почти всунула в костер.

– Ты с кем живешь, Сашка? С родителями? – спросила она.

– С отцом.

– А мама?

– Рак, – угрюмо ответил Сашка.

Вопрос про мать ему задавали регулярно, и он отлично представлял себе дальнейший диалог. Когда говоришь: «умерла», обязательно начинают охать, всплескивать передними конечностями и сочувствовать, а потом обязательно – через вежливую уместную паузу: «А отчего умерла-то?» Если же сразу скажешь «рак», можно пропустить кучу тягостных ступенек.

Рина вскинула голову.

– У меня мама тоже… – внезапно сказала она.

– Что? Умерла? – удивился Сашка.