Помоги проекту - поделись книгой:
Боль приходила постепенно. Родион наяву видел грязную старуху с гнойными глазами, готовившую сверло и щипцы. Пока что она только примеривалась. Касалась ноги и отходила, но он по опыту знал – скоро возьмется всерьез.
Откуда-то вылезла грязная большая собака, стала брехать. Чтобы не выдала, Родион навалился на нее животом, засунул ей в пасть кулак, протолкнул глубоко, в самое горло. Собака давилась, ободрала запястье, но зубов сжать не смогла.
Берсерк пролетел над ними. Родион видел его мощную спину. Вспомнил запах дезодоранта, массивные золотые часы на запястье, довольное жизнью, сытое, самоуверенное лицо. Сегодня вечером берсерк сбросит с себя «рабочие» доспехи, спрячет топор, уберет шнеппер, сядет за руль дорогой машины. В уютном загородном доме его ждет красивая жена – первый сорт, сомнений нет. Да и остальное тоже первый сорт: лучшая еда, лучшие курорты, лучшая медицина. И дети, если есть, тоже первый сорт. В хороших школах, спортивные, загорелые.
Только шныром нужно быть постоянно. Берсерку же достаточно быть берсерком две-три смены в неделю. Отработал – и адью! Тебя заменит другой. Гай и Тилль ни от кого не требуют работы на износ.
А что ждет его, Родиона? Пыльный чердак ШНыра? Гамак? Однообразные шутки Ула? Нырки? Затхлость
Старушка-боль застенчиво кашлянула и выкрутила кость раскаленными щипцами. Чтобы не закричать, Родион укусил себя за руку.
Вернулся берсерк. Ловко свесился с седла, подхватил сумку, найденную Сашкой на
Родион отпустил полузадушенного кобеля. Тот валялся на брюхе, хрипел. И Родион хрипел. Так и лежали рядом.
Поздним вечером в резиденцию Гая прибыл Тилль. Охранялся лишь внешний периметр. Во внутреннем не было ни души. Ни личных арбалетчиков Гая, ни берсерков. Только гремели клетками гиелы. Все же Тилль толкнулся в дверь, запоздало постучал, кашлянул как в бочку.
– Вот… доставила тут дежурная смена… У шнырика забрали… – сказал он в полумрак, прежде чем привыкли глаза.
Гай лежал на полу. Когда открылась дверь, дернулся, приподнялся, посмотрел пустыми глазами больной совы. Снова лег. Секретарь Арно притулился в углу, тихий, как мертвый крот. Подтянул к голове колени. Казалось, ждет, когда его включат. Торопливо замахал рукой, чтобы Тилль уходил, и снова застыл. Тилль ощутил, что секретарь смертельно боится.
Тиллю стало жутко. Он слышал: бывают моменты, когда душа Гая «странствует». В его же тело вселяется опекун, эльбеус, – самый сильный эльб в
Тилль шатнулся, отставил тяжелую ногу, стал пятиться. Внезапно услышал хриплое:
– Дай! Дай, тебе говорят!..
Гай, все еще лежа на полу, провел руками по лицу. Сел. Тут же глаза секретаря Арно зажглись. Он задвигался, подскочил и сразу стал почти везде. Эльбеус ушел.
Отдуваясь, Тилль протянул сумку. Гай взял, скрюченными пальцами зацарапал кожу. Лицо недоверчивое, тревожное. Достал арбалет, нож… Долго держал его, разглядывая деревянную рукоять. Потом так же долго смотрел на круг и крест.
– Ну вот! А говорил, что не будешь со мной прощаться! – сказал он без голоса, одними губами.
Узкий рот пошел волной.
Очнувшись, жадно перевернул сумку, встряхнул. Страшно прищурился на Тилля.
– Где?
Подбородок Тилля запрыгал жирными складками.
– Кто? Не знаю я… не брал…
– Со смертью играешь! Ты отдал не все!
Он сгреб Тилля за серебряного кабана. За ошейник подтянул к себе, как пса, долго смотрел, выжигал взглядом. Тилль честно таращился, боясь мигнуть.
Гай оттолкнул его.
– Ну смотри, если узнаю! У Митяя Желтоглазого был редкий
Тилль вспомнил про
– Труп шныра обыскали? – резко спросил Гай.
Тилль неуютно заворочал плечами.
– Оно с этим шныриком чего вышло. Тело искали, да только… – начал он.
Гай махнул рукой, чтобы он замолчал. Поднял полоску кожи с буквами, долго смотрел, даже понюхал, раздувая крылья хрящеватого носа. Из пузатого шкафа извлек другую полосу, когда-то доставленную антикваром. Состыковал, разгладил замятое. Подошло ровно – как срослось. Тот кусок, что был на
В триумфе мудрой злобы – смерть ее. Лишь верный до конца возьмет свое.
Загадочен судьбы пчелиной суд, На крыльях золотых ей гибель принесут.
На триста лет предвиденье дано, И тот же срок растет во мгле зерно.
Когда же день минует лишь один – Хранитель древний разобьет кувшин.
Гиелы юной рот в шипении открыт, Изменник лишь позор себе творит.
В том, что неправда побеждает, Залог того, что правда победит.
– Пока все сходится! – серьезно сказал Гай. – Пчела-родительница мертва. Юная гиела на крыле… Изменник давно был бы в гробу, не урезай мы ему дозу псиоса. Бредовую мораль отбрасываем. Что остается?
Тилль закурил. Посмотрел на тлеющий огонек.
– Песочные часы, кувшин и хранитель.
Гай прижал подбородок к груди. Тилль подобострастно попытался повторить жест начальника, но на подбородке у него была жирная подушка.
– Браво, Ингвар! Вы, оказывается, прекрасно вычленяете главное! Если верить часам, триста лет миновали. Теперь хранитель должен разбить кувшин, освободив некое «зерно». Кувшин, конечно, в ШНыре. Это самое безопасное место. Хранитель, разумеется, Горшеня.
– Почему? – заинтересовался Тилль.
– Кто еще живет в ШНыре так долго? И на песочных часах разве не его изображение?.. Это Горшеня. Других кандидатов попросту не существует. Свяжись с нашим юным другом! Пусть делает все, что угодно – Горшеня должен быть убран из ШНыра как можно скорее!
– Но зачем?
– Тилль, вы утомительны! Тогда он не разобьет кувшин и «зерно» истлеет в нем, чем бы оно ни было. Ну и гиела… пусть наш друг заодно избавится и от нее. Триумф злобы так триумф злобы!
Глава 17
«LYTDYBR» РИНЫ
Только то дело имеет ценность перед вечностью, в которое было вложено много любви и боли. Все остальное – ситуативная тухлятина.
Ноута у нее в ШНыре нет. Его заменяет общая тетрадь с защелкой «блоками». Почерк мелкий, но заглавные буквы, запятые и точки очень уверенные. Строчки ровные. Переносом Рина не пользуется. Она предпочитает втиснуть в строчку самое длинное слово, хотя оно ближе к полям и начинает сжиматься, как гармошка.
В тексте много рисунков. Часто они замещают слова. Например, вместо «пошла» нередко нарисованы короткие ножки, а вместо «увидела» – два карикатурных глаза с ресницами.
92 сентября. (На самом деле, конечно, 29, но не хочется сразу исправлять в новой тетради. Потом-то я, конечно, обнаглею и начну сносить тут все кусками, но не сейчас.)
Сижу и думаю, как мало можно сказать словами. Только передать какие-то вехи, ухватить состояние в отдельных сполохах и все. Я сто лет не писала дневник от руки, и теперь у меня мандраж. Будто не голова у меня раньше думала, а клавиши компьютера ей помогали, а теперь клавиш нету, и мозг буксует.
Ладно, буду записывать все, что приходит в голову.
Нам с Сашкой сильно влетело за тот нырок. Мы с ним вкалываем в пегасне: я у пегов, он… э-э… у самой пегасни. У Сашки все пальцы в мозолях. Именно пальцы, а не ладони. Никогда не думала, что такое может быть от обычного шпателя. Сашке велели ободрать старую краску с огромных ворот, чем он и занимается вот уже несколько дней.
Самое неудобное, что ворота все время закрывают и открывают. Заберешься на стремянку, а воротами – раз! – кто-нибудь хлопнул.
Азе немного лучше. Жить она будет, но будет ли летать, скакать, ходить? Ул и Яра целыми часами растирают ей ноги и основания крыльев соломенными жгутами.
Тут недалеко поселок городского типа Копытово. Когда-то кому-то пришло в голову построить игольный завод и выпускать иголки, спицы и рыболовные крючки на всю страну. Сейчас завод не работает, и делать в поселке совершенно нечего. Осталась куча блочных домов, между которыми толпами шатается скучающая молодежь. Вовчик туда регулярно отправляется поиграть мускулами, всякий раз возвращается с подбитым глазом. Даже
Ходить туда не положено, но наши все равно ходят, и начальство смотрит на это сквозь пальцы. Даже говорить о ШНыре нам не воспрещают, хотя он под боком. Тут действует то же правило, что по телефону с Мамасей. Скажешь ей: «Шныр», а она: «без пяти пять».
Наш Макар тоже часто ходит в поселок. Но его не бьют. Я несколько раз видела, как он за киосками о чем-то перетирает с местными.
Вчера я пошла в Копытово за мясными обрезками для Гавра и встретила парня на инвалидном кресле. С огромной овчаркой. Он там ездит в парке. Какой у него диагноз, я не знаю, но, видимо, что-то серьезное и давнее, потому что лицо у него не то чтобы безнадежное, а такое – спокойное и ничего не ожидающее. Хотя я не сказала бы, что он провисает. Когда я его вчера видела, он даже смеялся.
У него есть девушка. Небольшая такая, плотная. Они серьезные оба – ну натурально партизаны, которые знают, что их завтра утром расстреляют. Так и ходят: он, девушка и собака. Ни с кем не разговаривают. Даже овчарка и та других собак не замечает, не рычит, хвостом не виляет.
Кавалерию я нашла в парке. Она щелкала садовыми ножницами и придавала кустарнику форму пуделя.
– Он больше на жирного суслика, особенно похож, если вон ту ветку убрать, – сказала я.
Кавалерия обошла кустарник и встала рядом со мной.
– По логике вещей – а у меня все в порядке с логикой вещей – это действительно суслик! Но, по мне, если уж взялся делать пуделя, то делай пуделя! – сказала она и продолжила работать секатором.
Я рассказала ей про парня на коляске и предложила нырнуть на
– Закладки для ног существуют? – спросила я.
– Тут, скорее, позвоночник… Любая красная закладка подойдет. Только не мелкая, а где-то начиная от средней, – задумчиво отозвалась Кавалерия.
– Давайте я нырну! Ныряла же!
Она сдвинула брови. Я сообразила, что о моем нырке лучше не упоминать.
– Тогда вы! Или пусть Ул нырнет, или Афанасий! Кто угодно!
Кавалерия медленно покачала головой.
– Но почему? – не поверила я. – Почему вы не желаете ему помочь?
Кавалерия долго молчала, продолжая щелкать секатором. Мне показалось, несколько раз она щелкнула им вообще вхолостую.
– Я очень хочу, – наконец ответила она. – Но не я решаю, кому и для кого доставать закладки. Иначе мы давно увеличили бы число шныров до десяти тысяч, развели бы двадцать табунов пегов, поставили бы зенитные пулеметы против гиел и ныряли бы в три смены, как на прииске. А так несколько нырков в день – наш максимум. Значит, и чудес происходит столько же.
– Почему? – упрямо повторила я. – Что плохого в том, что вы сейчас нырнете и завтра он пойдет своими ногами?
Мне казалось, мраморная статуя, которую я воздвигла себе из Кавалерии, покрывается сеткой мелких трещин. Она поняла это и погрустнела.
– Ты не представляешь, сколько шныров на этом споткнулось, причем самых горячих и самоотверженных, – сказала она.
– Поче…? – начала я и замолчала, чтобы не походить на попугая.
Она ответила мгновенно.
– Представь, где-то в труднодоступном месте существует кнопка, нажав на которую ты сделаешь всех людей здоровыми, довольными, богатыми, сытыми. Уничтожишь все болезни и даже, возможно, саму смерть. Именно ты – по твоей собственной воле, твоим собственным выбором. Нажмешь на нее?
– Да, – сразу сказала я.
– А я – нет, – ответила Кавалерия. – Когда-то да, даже если бы пришлось погибнуть, а теперь – нет. Для всего существует свое время. Раньше этого времени можно только повредить.
И снова щелкнула садовыми ножницами. Они меня уже дико раздражали.
– А как шныры вообще определяют, для кого доставать закладки? – спросила я.
Она немного подумала и положила секатор на кустарник.
– Идем! Только имей в виду: рассказывать об этом никому не надо, – сказала она, и мы пошли через Лабиринт к фонтану.
Как и в прошлый раз, к самому камню я приблизиться не смогла. На несколько шагов, не больше. Дальше меня что-то отстраняло.
«Интересно, знает ли Кавалерия, что в прошлый раз, когда я полезла к камню, меня перекинуло через ограду?» – подумала я, но распространяться об этом не стала.
Кавалерия достала из рюкзака несколько камней. Они показались мне обычными. Небольшие, со следами глины. Три размером с кулак, один длинный, а один плоский, неправильной формы.
Кавалерия по одному стала бросать их в фонтан. Когда она обхватывала их, камни озарялись изнутри, но кратковременно. Маленькие втягивались в камень-фонтан и исчезали. Я видела красные и синие сполохи. Они не таяли, а стремительно взмывали, меняя форму. Вроде размытых цветных птиц, когда снимаешь их в движении несфокусированным аппаратом. Синие были от плоского камня и от одного из двух в глине.
– Ну вот! – сказала Кавалерия. – Пять закладок – пять судеб. В этом и состоит наша помощь: принести и отпустить.
– И все? – спросила я недоверчиво, потому что все заняло от силы секунд десять.
– Да, – ответила Кавалерия.
– И вы больше ничего не собираетесь с ними делать?
– С чем? – удивилась она.
– С закладками.
Она показала мне пустые руки.
– Их больше нет. Но все устроится так, как должно. А как именно – никогда не угадаешь. Одному поможет доктор. Другому заявят, что в прошлый раз ему, наверное, дали чужой снимок, потому что сейчас у него вообще-то все чисто. Извинятся, поздравят и спрячут коробку шоколада в шкафчик.
Поделиться книгой: