У входа нет выхода

Кавалерия закрыла за Сашкой дверь.

– Где ты ее взяла?

Рина рассказала.

– А фигурки не было?

– Нет. Только след.

– Что ж… – сказала Кавалерия. – Теперь эта нерпь твоя. Прежнюю сдашь Кузепычу. Правила ШНыра запрещают иметь две действующие нерпи.

– Но…

– Не перебивай! – одернула ее Кавалерия. – Поняла ты или нет: Горшеня – творение Митяя Желтоглазого, самого загадочного шныра из всех когда-либо существовавших, его друг, оттиск его души в глине – называй как знаешь. Все эти годы он сохранял его нерпь, держа это в тайне от всего ШНыра, а теперь отдал тебе. Будем надеяться, Горшеня не ошибся. После истории с ульем я как-то его побаиваюсь.

Кавалерия зашторила окно, подошла к шкафу и вытянула с третьей полки альбом «Русское деревянное зодчество». Нетерпеливо пролистав его, остановилась на одной из фотографий, изображавших деревянный инкрустированный ларь. Протянула руку, откинула крышку и, достав из ларя толстую истертую книгу в кожаном переплете, вернула «Деревянное зодчество» на прежнее место.

– Не люблю хранить важные вещи на виду, – сказала она, открывая книгу там, где было заложено.

Рина увидела рисунок: семь укороченных нерпей. На первой – рука со скипетром. На второй – нетопырь. На третьей – гепард. На четвертой – кабанья голова. На пятой – сокол. На шестой – седло. На седьмой – череп со стрелой в зубах.

– Таких нерпей было изготовлено семь. Каждая для отдельной фигурки. Все семь выплавлены из одного самородка, доставленного со второй горной гряды, Митяем Желтоглазым. Кабанья голова и седло – у ведьмарей. Рука со скипетром – у меня. Сокол – у Суповны. Судьба остальных неизвестна, хотя про один у меня есть кое-какие догадки. С каждой связан особый дар. Кабанья голова – неуязвимость. Сокол – неисчерпаемый запас сил.

– А рука со скипетром?

– Рука со скипетром – это вот… – Кавалерия протянула ладонь и непонятно откуда достала горсть колкого снега. Снег был липкий. Пробормотав: «Оттепель, что ли, в Гренландии?», Кавалерия положила снег таять в цветочный горшок, присела и так же непонятно откуда зачерпнула мокрой гальки. Ноздри Рине защекотал запах водорослей и соли.

– Ну это уже морское дно… Поняла, что такое рука со скипетром?

– А череп со стрелой?

Кавалерия быстро и очень остро взглянула на нее.

– Надеюсь, этого ты никогда не узнаешь.

– А гепард?

Кавалерия погладила кожаный переплет книги, как могла бы погладить собаку или кошку. Октавий ревниво зарычал.

– Здесь написано, что гепард делает союзником своего хозяина любое животное, птицу, рыбу и даже насекомое. Помогает перекладывать любую твою мысль на понятия существа, у которого совсем иная логика. Но только в том случае, если человек действительно желает добра тому, кому приказывает. Если же на душе у него злое намерение, то гепард только повредит.

– Почему?

– Он усилит и переложит именно то самое, сокровенное.

– Но у меня нет гепарда, – грустно сказала Рина.

Кавалерия кивнула.

– Пока нет! Но если ты действительно законная хозяйка нерпи, то гепард еще придет к тебе, как пришла нерпь… Эти семь фигурок имеют общее название: уникумы. Они не повторяются. Если собрать все уникумы и сплавить их вместе, то за этот слиток эльбы дадут все знания мертвого мира – болота.

– Почему?

– Так гласит легенда.

– А за меньшее? – спросила Рина.

– На меньшее эльбы не согласны. Или все – или ничего. Не знаю почему, слиток нужен им целиком. Шныров это, разумеется, не интересует, но ведьмари – дело другое…

– А кто такой Мокша Гай? – Рина вспомнила строчку в тетради, на которую бурно отреагировал Горшеня.

– Где ты слышала это имя? Вместе с Митяем Желтоглазым он был одним из основателей ШНыра, – сухо ответила Кавалерия.

* * *

Утром Рина с Сашкой снова отправились в пегасню. По дороге Рина размышляла, что ШНыр, по сути, вырос из пегасни. Не будь пегов, чего стоили бы все эти нерпи, философия, даже знание о двушке?

В пегасне лязгали сетки. Гремели двери денников. Там убирали и чистили. Драили и выгребали. И кто только придумал, что каждые пять минут полета надо оплачивать целым часом уборки, кормления, лечения, возни с подковами, ремонтом отваливающихся дверей, протекающей крыши и так до бесконечности?

Снаружи у ворот Даня подробно, с приложением схем аэродинамики, объяснял Бинту, что лошадь летать не может. Пегас слушал и печалился, разглядывая свое отражение в луже.

– Не убивай у Бинта веру в себя! – весело крикнула Рина.

Увидев Рину и Сашку, Даня кинулся к ним.

– О, вот и вы! Мое встречное почтение! Нету у них мускульной силы! По всем раскладкам, эта туша должна непременно рухнуть!

Окса кометой носилась по пегасне, временами издавая восторженные крики. Особого повода у нее не было, но с каких это пор нормальному человеку нужен повод, чтобы радостно повопить?

– Вкалывай, вдова, вкалывай! – хмуро сказала ей Наста, нагружая тачку грязными опилками.

Рядом с граблями пыхтел Рузя. Рузя и Наста были известны всему ШНыру. Их вечно посылали куда-нибудь вдвоем, чтобы они друг друга уравновешивали. Рузя делал все медленно и тщательно, а Наста быстро и неаккуратно. За то время, пока Рузя чистил одну половину лошади, Наста успевала перечистить добрый десяток пегов. Зато половина лошади была вычищена идеально, чего нельзя было сказать о десятке.

Многие в ШНыре знали, что Рузя влюблен в Насту. Увы, ухаживание его было самое неуклюжее, пыхтящее, с грустными вздохами из темных углов, с тайно подсунутыми на тарелку котлетками и бесконечными разговорами ни о чем. Насте же хотелось другого – страстей, полетов при луне и звона клинков. Пингвином Рузей она тяготилась.

Окса с полминуты поработала, после чего с величайшей готовностью перестала убирать пегасню и положила грабли в проходе, чтобы у кого-нибудь появился стимул о них споткнуться.

– Ой, видела Азу? Бедная! Ул сутками у нее, а Яра все время с ним! – зашептала она, подкрадываясь к Насте.

На щеках у Насты вспыхнули розовые пятна. На правой щеке три пятна слились в одно, на левой так и остались дробными.

– Закрой кран! – процедила она сквозь зубы.

Окса попыталась обидеться, но тогда следовало замолчать. Окса же была чем-то похожа на всеобщую мамашу Дельту: если кому-то плохо, его надо облизывать, даже если он при этом кусается.

– Ой! Да ладно тебе! – миролюбиво защебетала Окса. – Я же не со зла! Ну улыбнись! Насточка, милая, улыбнись! И что ты в нем нашла?

Наста загибала молотком ржавый гвоздь, торчащий острием в проход. Услышав «И что ты в нем нашла?», она выпрямилась и, постукивая себя молотком по открытой ладони, мрачно уточнила:

– В КОМ?

Окса опасливо покосилась на молоток. Она еще не забыла, как однажды этот же молоток летел по дуге в Гошу, который что-то не то ляпнул. Поэтому Окса решила сменить тему.

– Ой! Ничего не могу с собой поделать, подруга! У нас разные вкусы! Мне нравятся плохие парни!

Наста мысленно застонала. У Оксы любимая тема – «моя большая любовь». Или даже в мужском роде: мой большой любоф.

– Это кто у нас плохой? Вовчик, что ли? – спросила она, переставая грохотать молотком.

Окса напряглась. Всегда приятно ковыряться пальчиком в чужой ранке, но стоит кому-то залезть в твою, удовольствие сразу обнуляется. Если у тебя есть вавка, прячь ее, чтобы друзья не стали утешать. А то найдутся те, что станут зашивать суровыми нитками обычную кошачью царапину.

– Э-э… Ну хотя бы… – признала она осторожно.

– Вовчик не плохой. Вовчик тухлый. По-настоящему плохие парни – маньяки на зоне. Только тебя к ним не тянет, – лениво отозвалась Наста.

Снаружи послышался плеск знакомой лужи. Дверь в воротах пегасни открылась. К ним косолапил Кузепыч, за ним шли Сашка и Рина.

Нашарив взглядом Насту, Кузепыч ткнул в нее пальцем.

– Поехали!.. Кавалерия велела доставить вас троих до метро!.. Готовность десять минут! Марш в душ, а то по запаху пегасни любой ведьмарь раскусит вас в семь секунд!

Глава 11

ДЕНЬ ОТКРЫТЫХ ЗВЕРЕЙ

Воля – маленькая, злая, целеустремленная оса. Она жалит и гонит вперед болтливый, ленивый и самовлюбленный ум.

Из дневника невернувшегося шныра

Наста заскочила в комнату, сбросила шныровскую куртку и быстро переоделась. В дверях спохватилась и достала из уха гильзу. Опустелая дыра казалась огромной. У Насты даже мелькнула мысль, не заклеить ли ее чем-нибудь.

Отыскав пластырь, она вновь оказалась у зеркала и, неосторожно вскинув голову, встретилась сама с собой лицом к лицу. Собственная физиономия показалась ей страшной. Широкий нос, красные брюквенные скулы, невысокий лоб, жесткая короткая щетина, вымахавшая на бритой голове. Наста застыла в тоске. В школе она считалась симпатичной. А дальше все как-то покатилось. Порой Насте казалось: она специально ищет, чего бы еще такое с собой сотворить, чтобы кто-то там, непонятно где, заметил ее и пожалел. Волосы отрезать? Гильзу в ухо вставить? Брови сбрить? Вытатуировать на шее скорпиона?

Бросая очередной вызов своему лицу, Наста скорчила рожу, сама себе несильно врезала в челюсть и вышла из комнаты. Рина, Сашка и Кузепыч ждали ее в маршрутке за воротами ШНыра.

Кузепыч крутил баранку, брезгливо объезжал лужи и поругивал Макара, разгромившего машину. Потом стал распевать песни, перескакивая с «Катюши» на Высоцкого. Голоса у Кузепыча не было, но слух имелся.

– Суповна лучше поет! – заявила Наста.

– Когда ты ее слышала? – ревниво спросил Кузепыч.

– Когда у меня ухо болело. Я в медпункте лежала, а она мне пела…

Воображение нарисовало Рине картину: Наста от боли гудит в подушку, а Суповна гладит ее по голове и поет. А за окном подмосковная ночь с ветрами и дождем.

Наста сидела рядом с Сашкой и смотрела в окно. Кузепыч как раз проезжал мимо школы. Занятно было наблюдать, как дети возвращаются домой. Ученики младших классов прут огромные ранцы, от которых позвоночник осыпается в трусы. Чем старше ученик, тем рюкзак меньше, и, наконец, наступает день и час, когда человек идет в школу, сунув под ремень брюк единственную тетрадь по всем предметам.

У метро Кузепыч остановился посреди дороги, оббикиваемый нетерпеливыми водителями. Наста хотела вылезти, чувствуя, как за ее спиной пыхтят Сашка с Риной, но Кузепыч, повернувшись, поймал ее за локоть.

– Ты это… ну… давай там!.. береги себя! Шнеппер оставила? Бусы взяла? – заботливо спросил он у Насты.

Подбородок Кузепыча алел младенческой пяткой. В выпуклых глазах жила тревога. Но Кузепыч не дал ей зазнаться.

– Не утрать шныровское имущество! Оно у меня по описи проходит! – сказал он, вновь становясь собой.

* * *

Перед тем, как позволить метрочервю пожрать себя, они ненадолго остановились в сквере. Наста накинула на шею бусы, а Рина с Сашкой закололи булавки. Помня, что булавка не должна касаться шеи, Сашка долго возился с воротником. Когда же он, наконец, поднял голову, прямо перед ним стоял его прежний школьный учитель физкультуры по фамилии Курдюмов, который безжалостно заставлял его пробегать по пять километров за каждый пропущенный урок.

Сашка в ужасе попятился. На взмокшем лице физкультурника возникло встречное шевеление памяти, выразившееся в гармошке складок на лбу.

– А вы что тут делаете? Артурыча позову! – внезапно сказал Курдюмов, отступая на шаг назад.

Сашка заморгал. Курдюмов обычно разбирался со всеми вопросами сам и Артурычей не звал.

– Рина? Это ты? – окликнул он неуверенно.

Учитель физкультуры провел рукой по красному лицу.

– Ага, я! Прости! Ты очень похож на одного соседа, который два месяца путал нашу дверь с туалетом.

– Ничего… Давай руку!

Рина замотала головой. Давать руку мужику, путающему двери, ей не хотелось, хотя бы это был совсем и не он.

Вспомнив о Насте, оба повернулись к ней. Сашка ожидал, что и Наста окажется какой-нибудь Курдюмовой, но она изменилась не так глобально. Просто девушка лет восемнадцати. Ну чуть выше, чуть уже в плечах, с короткой светлой челкой и… если быть откровенным, на порядок симпатичнее.

– Волосы! – сказала Рина.

– Чего волосы? – Наста подняла руку и недоверчиво потрогала челку.

Не обнаружив, во что посмотреться, она метнулась к ближайшей машине. Развернув к себе зеркальце, уставилась на свое лицо. Смотрела и дергала бусы, наматывая их на палец.

– Красивый девушка! Куда тебя даром везти, красивый девушка? – произнес кто-то рядом.

Наста медленно повернула голову. С водительского места на нее смотрел молодой развеселый азербайджанец, улыбаясь не только зубами, но и розовыми деснами.

Наста опомнилась и отскочила от машины. Рина с Сашкой ждали ее, тревожно поглядывая друг на друга. У обоих были подняты воротники, в которые они сосредоточенно зарывались носами.

– Рано мы булавки воткнули, – пожаловался Сашка.

– Почему?

– Да нам три раза уже пытались по морде дать. И каждый раз по уважительной причине. Прямо даже неловко защищаться… Сашка вон жену бывшую встретил! Зачем ты ее бросил тридцать лет назад, а? – спросила Рина.

Рядом стояла полная пожилая женщина и держала Сашку за рукав. Сашка пыхтел. Ему и рукав хотелось вырвать, и одновременно было неудобно. Он потел и вел себя как пойманный воришка.

– Ты совсем не постарел! Просто скажи: зачем? Я все пойму! – повторяла женщина.

– Не надо его дергать! Он сам не понял, – встряла Наста.

Женщина вздрогнула, будто ее ударили, отпустила рукав и быстро пошла в толпу. Сашка шагнул за ней, желая задержать, но остановился.