Помоги проекту - поделись книгой:
— Дядь, ты ходок?
— Ну? — недоверчиво отозвался Гуй-Помойс.
— Возьми попутчиком.
Гуй-Помойс задумался. Новичок требовал долгой подготовки. Но, с другой стороны, это всегда носильщик и неприкосновенный запас, поскольку первых двух напарников Гуй-Помойс попросту съел, а к настоящему моменту потерял уже третьего партнера. Тот сорвался в пропасть на Краю Света, и унес за собой суму с провиантом и бумеранги.
— Пойдем, коль не шутишь, — Гуй-Помойс покосился на стоявших чуть поодаль мудреца с охотниками. — Не скиснешь? До города долго еще пилить.
По негласному закону выбранная стезя не оспаривалась. Ыц-Тойбол попрощался с Гын-Рытркыном и покинул стойбище…
Переход предстоял долгий.
Но в это время пан-рухх, носивший странное имя Ботва, встал, как вкопанный, и заявил:
— Слазь.
Мудрецу сделалось нехорошо.
— Он у вас что — разговаривает?
— А у вас нет? — в свою очередь удивился Дол-Бярды.
— Нет, — неуверенно ответил Тып-Ойжон, но брюл-брюл настолько выразительно посмотрел на своего седока, что тому пришлось выдавить из себя совсем уж робкое "не знаю".
— Интересные дела, — забормотал воин, спешиваясь. — Вроде весь из себя образованный, шапку с флюгером на голове носит, звук до скорости света разгоняет, а разговаривает ли его кляча — не знает.
— Вообще-то, — брюл-брюл обладал высоким и даже не лишенным некоторой манерности голосом, — я вас клячей не обзывал, несмотря на то обстоятельство, что об уровне интеллекта мы могли бы еще поспорить, и я…
Тып-Ойжон громко вскрикнул — и упал без чувств.
Старое Копыто ошеломленно посмотрел на своего визави, и на всякий случай переспросил:
— Дуэль? Ты это что,
— Именно, бич, именно, — Желторот рыл дерн мощной когтистой граблей, которой так неожиданно и шокирующе заканчивалась его тощая длинная нога. Все перья на Желтороте воинственно топорщились. Все, что уцелели.
— Эй, бич, он сказал, что вызывает меня на дуэль, — удивлению Старого Копыта не было предела. С ним еще никогда не обходились настолько благородно, обычно сразу били в глаз. — Меня! Эй, бич, ты слышишь?
— Я… ик… с бичами не разговариваю, — Торчок только что разжевал незнакомую ягоду, и длинная бородавка, венчающая его зеленую голову, пошла пятнами, встала дыбом, а глаза съехались в кучу. — Я та-арр-чуу!..
Раздолбаи всегда ходили втроем, и имена носили странные: Желторот, Старое Копыто и Торчок. Самый высокий — Желторот — действительно имел вокруг короткого массивного клюва желтую окаемочку; две суровые нитки ног и сердитая нитка шеи крепились к перьевому комочку туловища. Короткие тощие крылья с изящными ладонями и толстенные пальцы ног с короткими когтями казались лишними в этой композиции, но расставаться с ними Желторот не собирался, потому что был забияка, и добрая половина неприятностей, что до сих пор обрушивалась на Раздолбаев, случалась по его вине. Вторая половина всех неприятностей висела на Старом Копыте, шерсть на котором свалялась, наверное, задолго до его появления на свет. Морда у Старого Копыта вытянутая, глаз вылез на лоб, а между ушей до самого глаза задорно топорщится окостеневшая грива. В целом же все неприятности случались с молчаливого согласия Торчка, у которого три пары членистых ног, гигантские кисти рук, бешеные глаза навыкате, сумасшедшая белозубая улыбка, и длинная бородавка на макушке. Все трое жили под одним общим девизом: "Я та-арр-чуу". Внутри этого сообщества принято обращаться друг к другу не иначе, как "бич". Что это значило, знали только Раздолбаи, да и то, если честно, весьма приблизительно. Просто звучало сурово.
Путь ходока всегда прям, и лежит перпендикулярно к линии горизонта, это самое первое правило, что усвоил Ыц-Тойбол после знакомства с Гуй-Помойсом. Правда, держать прямую и перпендикуляр оказалось сложнее, чем запомнить такое простое правило, однако Гуй-Помойс был приятно удивлен тем, что Ыц-Тойбол запомнил все с первого раза. Такого сразу харчить нельзя, решил ходок, а когда оказалось, что новый попутчик по запаху может определить, годится трава или мясо в еду или нет, а заодно и в лекарствах толк знает, Гуй-Помойс понял, что счастье в жизни все-таки есть.
Переход обычно длился с момента пробуждения до наступления ночи, разговорами ходоки себя не отвлекают, потому что прямую и перпендикуляр можно держать только в сосредоточенном состоянии. Правда, теперь первую половину перехода прямую держал Гуй-Помойс, а вторую — Ыц-Тойбол, и это делало переход немного легче… и скучнее. Потому что ни о чем не говоря плестись вслед за шишковатой, поросшей шипами спиной Гуй-Помойса оказалось гораздо тяжелее, чем держать прямую.
Сегодня, правда, Ыц-Тойбол не скучал, потому что изучал сикараську.
Глаз твари светился серебристо-белым, а реснички с ротиками цвета не имели, и даже наоборот — старались слиться с окружающим ландшафтом до полной невидимости.
Кстати, сикараська уже не выглядела напуганной, довольно свободно держалась в руках Ыц-Тойбола, с любопытством оглядывая окрестности, и, что самое главное — не пыталась увеличиться в размерах и сожрать ходоков. Это самое милое, чего только мог ожидать в данный момент Ыц-Тойбол от нежданной попутчицы.
Неожиданно в голову Ыц-Тойболу пришла забавная мысль, своеобразный парадокс: хорошо, допустим, они с Гуй-Помойсом оставят сикараську и уйдут. Если принять ко вниманию то обстоятельство, что чем дальше от вас сикараська, тем крупнее и страшнее она становится, можно предположить, что если ходоки отойдут действительно очень далеко, гигантская тварь может легко их достать, правильно? Но, с другой стороны, ресничка ее, приближаясь к ходокам, будет уменьшаться в размере настолько, насколько приблизится… Словом, сикараська всегда большая и всегда маленькая.
Приятное чувство безопасности окутало Ыц-Тойбола теплым туманом, и он прошагал бы, окутанный этим чувством, до самой ночи, если бы не его наблюдательность.
— Гуй-Помойс, стой, раз-два.
Гуй-Помойс, сам того не ожидая, встал, два раза топнув руками по траве. Пожалуй, он удивился бы гораздо меньше, если бы под его жизненно-практический взгляд на жизнь была подведена мало-мальски разумная теоретическая база. Если бы таковая теоретическая база существовала, Гуй-Помойс прекрасно осознавал бы, что главное для
Гуй-Помойс не давал себе отчета в том, что внутри него тикает маятник, заставляющий считать шаги в определенном ритме. А Ыц-Тойбол со своим пытливым умом сразу вычислил ритм как свой, так и Гуй-Помойса, поэтому остановить маятник для него не составляло ни малейшего труда.
— Как ты это… — хотел спросить удивленный Гуй-Помойс, но что-то в поведении попутчика заставило его промолчать.
А вел себя Ыц-Тойбол действительно странно. Он обежал окружавшую их местность в радиусе десятка шагов, потому что дальше считать пока не умел, посмотрел назад, вперед по ходу движения, и обессилено присел на корточки рядом с костровищем.
Что-то Гуй-Помойсу показалось странным. Такое у него возникло ощущение, будто все это он уже однажды видел, причем совсем недавно, можно даже сказать… сегодня утром.
— Не понял, — до глубины души оскорбился старый ходок. — Мы ведь уже полдня идем.
Ыц-Тойбол ничего не ответил. Он думал.
Открыв глаза, Тып-Ойжон обнаружил, что наступила ночь. Рядом горел костер, пахло жареным мясом, кто-то тихо-мирно беседовал, и все как будто по-прежнему нормально…
Беседовал?
— …совершенно возмутительно, — голос принадлежал, как не печально, брюл-брюлу.
— Захлопни пасть, — ага, это Дол-Бярды.
— Ботва, ну скажи ему.
— Тебе уже сказали — захлопни пасть, — это, похоже, Ботва. — Его вообще надо вон прогнать, хозяин.
Мудрец приподнялся на слабых крыльях и потрогал лоб. Шишки не было. Впрочем, ее там и не могло быть. Если когда-нибудь на его лбу от падения вскочит шишка, это будет означать только одно — клюв разбит всмятку. На данный момент с клювом все, вроде, в порядке.
А вот со всем остальным, похоже, нет. В смысле, не с остальным телом, а с остальным миром.
Главным образом потому, что брюл-брюл, оказывается, разговаривал.
Тып-Ойжон вылез из-под попоны, которой его укрыл… мудрец надеялся, что сделал это все-таки Дол-Бярды, иначе все вообще ни в какие ворота не лезет. Потом огляделся.
Стоит, наверное, описать, чем стала равнина за то время, пока мудрец-практик пребывал в беспамятстве. Во-первых, откуда-то появилась стена, достаточно тонкая, чтобы слышать шум трав и завывания ветра снаружи, и достаточно плотная, чтобы ветер не гулял внутри огромного конусообразного помещения, которое, собственно говоря, эта стена собой образовывала. В памяти Тып-Ойжона даже всплыло слово — шатер. Да, шатер.
Во-вторых — очаг. Не костер, а именно очаг, потому что пламя бесновалось в аккуратном металлическом загоне-треноге, а над ним исходил умопомрачающими запахами мяса и специй маленький такой, но
В-третьих… третьего не было. Но первых двух характеристик хватало с лихвой.
— Я, признаться, и не знал, что воины путешествуют с таким комфортом, — как можно более независимым голосом заметил Тып-Ойжон, пытаясь взглядом отыскать владельца шатра. — А что вы там делаете с…
Дол-Бярды ответил не сразу. Он что-то делал в сегменте шатра, отгороженном специально для верховой ско… для говорящих тварей. Оттуда доносился какой-то хруст, чавкающие звуки, и еще сдержанная, методичная даже, ругань вполголоса. Ругались воин и Ботва. В свете очага Тып-Ойжон разглядел, наконец, что воин возится со своим пан-руххом, а не с брюл-брюлом, как это вначале показалось Тып-Ойжону.
Мудрец встал на ноги и направился к хозяину шатра.
— Очнулись, — не оборачиваясь констатировал факт Дол-Бярды.
— Да, вот… — стушевался Тып-Ойжон. — Я хотел сказать, что не знал, что воины путешествуют с таким комфортом.
— Я не путешествую, я линяю, — напомнил воин.
— Да, простите… Не знал, что воины линяют с таким…
Окончательно зарапортовавшись, мудрец не нашел ничего лучше, чем спросить:
— А что вы сейчас делаете?
Послышался жуткий треск, и Ботва разразился потоком отборной площадной брани, а Дол-Бярды отлетел спиной прямо на мудреца, свалив его на пол. В руках он держал панцирь своего пан-рухха.
— Панцирь отдираю, — как будто ничего не произошло ответил воин.
— Панцирь?
— Ну да. Должен же я чем-то защищаться от врагов во время линьки.
— А вас преследуют?
— Что за вздор, — вспылил воин. — Вы постоянно мелете какую-то чепуху. Почему меня кто-то должен преследовать?
— Но вы только что сказали, что должны защищаться от врагов во время линьки, ведь так? Где же враги? — совершенно резонно заметил Тып-Ойжон. — И… может, вы все-таки позволите мне подняться?
Дол-Бярды встал с мудреца. Физиономия его горела, словно натертая наждаком — старая шкура готовилась слезть и уступить место новой. Мудрец выпрямился, обнаружив рост более чем в два раза превосходящий рост воина. Однако шатер был достаточно высок, чтобы Тып-Ойжон мог стоять, не сгибаясь в три погибели, так что неудобства он не испытывал.
— Ну… — Дол-Бярды задумался. — На всякий случай.
— Вы содрали с живого существа панцирь
— Но должен же я позаботься о своей безопасности, — вскричал Дол-Бярды.
— Насколько я понимаю, в данный момент вам ничего не угрожает, — Тып-Ойжон исполнился праведного гнева. — Вы… у меня нет слов. Ему же больно.
Вообще-то вид пан-рухха Ботвы действительно не внушал оптимизма. Вся спина была сплошной фиолетовой раной, и кляча бранилась вполголоса.
— Вам чем-нибудь помочь? — участливо спросил Тып-Ойжон у Ботвы.
— Сделай одолжение, — тихо попросил Ботва, — заткнись.
— Мучители. Душегубы, — заорал брюл-брюл как резаный. — Всех не перебьете.
— Замолчи, неблагодарная скотина.
И тут Тып-Ойжон поймал себя на том, что всерьез вступил в разговор с теми, с кем еще вчера даже и не подумал бы, что вообще можно разговаривать. Мало того, он даже в шутку не рассматривал вопрос о том, что верховая кляча может что-то там сказать. И надо же, как легко с фактом смирился.
— А я своего Ботву скотиной не называю, — насмешливо ввернул слово в образовавшуюся паузу Дол-Бярды.
— А он меня и кормит чем попало, — пожаловался брюл-брюл.
Ботва пробормотал что-то вроде
Мудрец в полном расстройстве уселся на попону и пригорюнился. Надо сказать, было отчего. Он как-то раньше и не задумывался: разумно ли то, что его окружает, или нет. Вот растет дерево, его срубили, сделали стол, стул, миску, ложку, пюпитр под ноты и черенок для лопаты. И теперь может оказаться, что это дерево тоже чувствует и мыслит, а то и
Драться решили прямо здесь, не откладывая дела в долгий ящик, тем более никакого ящика — ни долгого, ни короткого — они с собой и не прихватили. Пока Желторот разминался, плясал что-то такое боевое, задирал вверх свои ноги, рубил со свистом воздух (воздух свистел за счет перьев, растущих на ладонях, а вовсе не из-за резких движений), пока обещал порубить этого бича на куски, Старое Копыто рыл глубокую яму — туда он собирался побросать кости Желторота, после того, разумеется, как вместе с Торчком съест тонконогое ничтожество.
Торчок же, как обычно, торчал, и дело тут оказалось совсем не особенностях местной флоры. Весь секрет состоял в чаче, за которую он не заплатил. Чача оказалась весьма понтовой, и даже разбодяженная ягодками да травкой торкала в полный рост… ну просто чума. И первым увидел глюк именно Торчок.
Глюк заслонял собой треть небосклона и представлял чудовищных размеров глазное яблоко, вокруг которого сновало туда-сюда, щелкая острыми зубами, бессчетное количество пастей.
— Ну, — сплюнул Старое Копыто, насмешливо глядя на Желторота. — Спляшем на костях?
Желторот вытянул шею вперед, расправил крылья и задрал ладони вверх, отклячив задницу настолько далеко, будто все жизненно-важные центры у него находились именно в ней.
— Я к вашим услугам, — улыбнулся он.
И Торчок истошно завопил, и бородавка на его макушке заплясала из стороны в сторону, а его большие ладони распростерлись навстречу непонятно чему. Отвлеченные на этот крик соперники сначала скосили глаза на товарища, потом, проанализировав направление плавающего по поднебесью взора, скосили глаза в обратную сторону.
— Бич, видишь ли ты там то же, что вижу там я? — самым невинным голосом спросил у Старого Копыта Желторот.
— Да, бич, — ответил Старое Копыто.
— Дружба? — предложил Желторот.
— Протестую. Альянс, — Старое Копыто отверг предложение неприятеля, но тут же внес свое.
— Приемлемо. Драпаем.
В последовавшее ужасному открытию время, вплоть до наступления темноты, Ыц-Тойбол ставил эксперименты.
Гуй-Помойс, впавший в хандру, молча жевал останки сикарасек, которых они не смогли взять в дорогу. Он откровенно сокрушался, что пропадает столько провизии, но правило ходока — бери ношу по себе, чтоб не гнуться при ходьбе — помнил твердо. И вот надо же — не пропало мясо.
А Ыц-Тойбол развел такую бурную деятельность, что даже жарко стало.
Первым делом он определил границу, до которой идти можно нормально, а дальше — только иллюзия движения. Следы обрывались в два-по-десять и семь шагов от костровища. Причем самым интересным являлось то обстоятельство, что следы просто обрывались, то есть где-то, похоже, они с Гуй-Помойсом все-таки шли, потому что в противном случае осталась бы площадка, утоптанная лапами ходоков. Подобной площадки не было, значит… Значит, где-то их следы все-таки есть.
Пока он определял границы аномальной зоны, открылась еще одна интересная деталь: назад они вернуться тоже не могли. Поняв, что в обратном направлении он не продвинулся ни на шаг, Ыц-Тойбол аж заплясал от радости. Гуй-Помойс посмотрел на него с опаской: не свихнулся ли товарищ?
Но Ыц-Тойбол не свихнулся. Он наконец получил от жизни именно то, чего хотел.
Поделиться книгой: