Книга Бытия

Книга Бытия

пролог

Философ-эксцентрик Лой-Быканах увидел Патриарха, раскурившись балданаками. Патриарх проявился в струе дыма, и трубка от кальяна выпала из ослабевших пальцев философа, на лице застыла глупая улыбка, и лишь губы упрямо продолжали твердить мантру "Вышли хваи".

Туманное видение какое-то время повисело в воздухе, Патриарх с нескрываемой брезгливостью оглядел жилище Лой-Быканаха — и растаял. Философ нашарил на полу трубку и затянулся покрепче. На этот раз дыма образовалось куда больше и гуще. Патриарх завис надолго. Лой-Быканах закурил комнату настолько, что Патриарху оставалось смириться с временным заключением и расположиться удобнее:

— Чего надо?

— О, Патриарх! — философ впал в транс: Патриархи до сих пор ни с кем не разговаривали. Да и не видел их никто.

— Накурил-то, накурил! — пробурчал Патриарх. — Спрашивай быстрее, чего хотел, мне некогда.

— Я благоговею!

— Перед кем это? — насторожился дым.

— Пред тобой, о Патриарх!

— Ты что, идиот? Накурился для того, чтобы поблагоговеть?

Настала пора изумиться философу:

— А для чего ж еще?

Патриарх внимательно огляделся:

— Здесь философ живет, или я чего-то недопонимаю?

— Я - философ, — подтвердил Лой-Быканах.

— Так где же философские вопросы? О жизни, о мире, и вообще?

Философ глупо улыбался.

— Ты весь ум прокурил, что ли? Где основные философские вопросы?

— О, Патриарх, я благоговею!

Пленник накуренной комнаты застонал.

— Чем я тебя обидел? — обеспокоился Лой-Быканах, и еще раз пыхнул, потому что Патриарх начал рассеиваться.

— Тем, что ты тупой фанатик, — буркнул Патриарх. — Хватит курить, башка болит.

— Но ведь ты исчезнешь…

— Ну и что? Благоговеть можно и в одиночестве. И лучше — на свежем воздухе.

Философ послушно отложил трубку в сторону и теперь печально созерцал постепенное исчезновение предмета благоговения в клубах дыма.

— У вас тут все такие? — поинтересовался Патриарх.

— Какие?

— Укуреные до галюнов! Ничего вам не интересно, балдей да благоговей. Для того мы, что ли, Среду Обитания создавали?

— Кто — мы?

— Здрасьте, пожалуйста! Патриархи!

Мутный взгляд Лой-Быканаха начал проясняться и в голове забрезжил первый философский вопрос.

Но Патриарх уже практически растворился.

— Эй, погоди! А сколько вас было-то?

1. Всюду жизнь

Клацнули зубы, хрустнула кость, и хвост остался лежать под ногами. Ыц-Тойбол подобрал трепещущий обрубок и молча протянул Гуй-Помойсу. Тот ради приличия два раза отказался, а на третий принял угощение и жадно вгрызся в плоть. Утолив первый голод, уступил пищу Ыц-Тойболу.

— Рану-то присыпать есть чем? — побеспокоился старик, пока младший пережевывал остывающие волокна.

— Посмотри в подсумке, там тинная труха должна быть.

Рана от обкушенного хвоста сулила как минимум три дня неудобств. Зато теперь он — настоящий ходок. До сих пор Ыц-Тойбол думал, что поедание собственного хвоста должно сопровождаться неким ритуалом — не сикараську же кушаешь, а себя, любимого. Старый в ответ на это заметил, что глупо делать из еды культ, когда жрать нечего.

Гуй-Помойс прицокнул языком.

— Чего ты там увидел? — обернулся Ыц-Тойбол, выковыривая из зубов кусочки мяса. Вкусный хвост.

— Да Патриархи знают, чего ты в подсумке таскаешь, — Гуй-Помойс почесывал голову.

Пришлось оставить еду и посмотреть, что так смутило старого ходока. Заглянув в правое отделение подсумка, Ыц-Тойбол и сам удивленно покачал головой — тинная труха кишела какими-то белыми личинками.

— Похоже, присыпке ёк, — выразил он вслух витающую в воздухе мысль. — Он мне, гад, испорченную загнал.

Витиевато просклоняв подлого мудреца, впарившего некачественный товар, младший вытряхнул содержимое подсумка в пламя.

Тинная труха вспыхнула, огненным смерчем унеслась к небу. Личинки надулись и неприятным чмоканьем просочились сквозь угли и пепел, как вода через песок.

— В жизни ничего подобного не видел, — Гуй-Помойс на всякий случай поворошил костер.

Давно распахнула буро-зеленую пасть, искрящуюся пульсирующими искрами светил, равнинная ночь. Гуй-Помойс доел остатки хвоста и свернулся большим шипастым шаром подле костра, Ыц-Тойбол повис на коряге, уцепившись когтями. Он мельком глянул на коловращение сверкающего разноцветными искрами неба и закрыл глаза.

Всю эту ночь Ыц-Тойбол провел как в бреду — очень болел хвост. Вернее, то место, где он недавно занимал не очень почетное, но свое место.

Никто не помнит, как Раздолбаи попали в Ложу Многих Знаний, но это уже не важно. Важно то, что в разгар диспута о температурном режиме Среды Обитания, изрядно накушавшийся борзянки Старое Копыто встал на задние ноги и заплетающимся языком спросил:

— А я вот что хотел бы… Откуда ж мы все-таки взялись, красавцы такие? — и упал.

— Простите?.. — не понял мудрец. Он принял Старое Копыто за коллегу. — Что вы сказали, я не расслышал?

— Мы хотим наконец-то узнать, откуда взялись, — поднял голову Желторот. — Откуда выпало яйцо, из которого мы все вылупились, красавцы такие? — и с грохотом рухнул вслед за товарищем, наступив при этом на Торчка.

Торчок, подобно Старому Копыту, тоже нажрался травы, но пока не возникал: смотрел галюны.

Повисла нехорошая тишина. Мудрецы повставали с мест, пытаясь разглядеть нарушителей спокойствия. Вот тут Торчок, до сих пор пребывавший в балданакском трансе, очнулся и произнес сакраментальное:

— Я та-арр-чуу, — и только потом безмятежно осмотрелся, пытаясь понять, куда попал и что здесь делает.

Вопрос о происхождении всего сущего на таких собраниях не поднимался. Не поднимался он и на иных собраниях, и вообще — никогда. На данный вопрос неизвестно кто и неизвестно когда наложил табу. Правда, никто об этом не знал, однако, так или иначе, сейчас вслух сказали то, о чем говорить не следовало. И мудрецы рассвирепели. Одни — потому что вопросы этики для них были превыше научного познания, другие — потому что сами не додумались до такого, третьи — просто так, за компанию.

Сплоченной толпой мудрецы двинулись на Раздолбаев.

Голос, заставивший Тып-Ойжона остановить клячу, принадлежал воину. Будучи мудрецом-практиком, Тып-Ойжон недолюбливал это сословие, однако к концу близился уже десятый день второго этапа одиночного путешествия, и мудрец изрядно тяготился одиночеством. Любой путник в радость, решил он, удерживая брюл-брюла на месте. Тот пританцовывал, фыркал и с неудовольствием косил на седока.

— Тпру, Ботва, — воин поравнялся с Тып-Ойжоном. — Далеко ли направляется мудрец?

Глазки воина маленькие и злые, по ороговевшей не менее этапа назад шкуре тянулись мелкие трещинки, на шейных складках неприятно чавкала межтканевая жидкость: похоже, воину предстояла трудная линька. Тып-Ойжон сочувствовал сикараськам, несущим естественную броню. Но не более того.

— Не знаю, но, надеюсь, что в нужном направлении, — пошутил Тып-Ойжон, про себя заметив, что почему-то в большинстве своем воины хрипят. — Не согласитесь ли стать моим попутчиком?

— Вообще-то я свободен, — прохрипел тот. — Если вам не претит путешествовать в компании с военным…

— О, нет-нет, я рад любой компании, — искренне защелкал клювом Тып-Ойжон, и флюгер на его шапке звякнул от резкого движения. — И, надеюсь, что смогу быть полезен в особенно затруднительное для вас время. Хмм… эээ… простите, не расслышал вашего имени, любезнейший…

— Дол-Бярды, — представился воин. — Мой дуг к вашим услугам.

И потряс оружьем грозно весьма.

— Тып-Ойжон, — отрекомендовался мудрец, — принимаю ваше предложение с благодарностью.

Пан-рухх воина неторопливо перебирал короткими мощными лапами, в то время как четыре стройные ноги брюл-брюла так быстро двигались, что казалось, будто их только две. Чтобы не убегать вперед, Тып-Ойжону приходилось все время гарцевать вокруг воина, и это отнюдь не способствовало обстоятельной беседе неожиданных попутчиков. Однако мудрец не оставлял попытки завести светский разговор:

— Любопытное обстоятельство: никто обычно и не помышляет о том, чтобы углубляться в равнины. Почему? Город растет, развивается бешеными темпами, но никто не хочет занимать нового жизненного пространства! Были, конечно, отчаянные головы, но никто до сих пор не вернулся…

Воин шмыгнул носом, повращал глазками, и рискнул предположить:

— Ну… почему же… ну, всякое случается… бывает… — И тут его осенило: — Самоубийство? Правильно?

Тып-Ойжон открыл клюв, ибо не ожидал подобной версии, потом глупо хихикнул:

— В таком случае, боюсь, что мы с вами типичные самоубийцы, любезнейший Дол-Бярды.

— Я не боюсь смерти, но и не ищу, — обиделся воин. — Высшая доблесть — съесть врага.

— Но ведь мы едем в ту сторону, правильно? А вы только что сами предположили… — начал мудрец.

— А… — задумался Дол-Бярды. Я-то линять еду, думал он про себя, а вот ты, шляпа, зачем…

Мудрец решил, что не стоило ставить воина в затруднительное положение слишком сложными вопросами и витиеватыми ответами. В конце концов, не всем быть мудрецами. Представители воинского сословия в первую очередь развивали функциональную доминанту, абстрактное мышление боевой элите казалось неприличным роскошеством.

Воин воспринял молчание как издевательство. Ишь ты, шляпа, думает, если он мудрец, так и смеяться может? А вот мы сейчас как проверим, с чего это тебя вдруг понесло в равнины, как ты тогда-то запоешь?

— А вы-то сами зачем туда отправились?

Первым, как ни странно, пришел в себя Торчок. Он растормошил Старое Копыто, тот мутным глазом оглядел сложившуюся ситуацию, и не нашел ничего лучше, как перевернуться на другой бок, заехав при этом задней левой ногой в клюв Желтороту. Это, видимо, возымело определенный отрезвляющий эффект, потому что Желторот вскочил на ноги и принял боевую стойку… или то, что считал боевой стойкой. Выглядело это с точки зрения Желторота очень агрессивно.

Но почему-то на мудрецов не произвело ни малейшего впечатления.

Вдвоем кое-как подняв Старое Копыто и изо всех сил стараясь поддерживать его на всех четырех ногах, Раздолбаи попытались затеряться в толпе мудрецов.

К сожалению, затеряться в толпе мудрецов, по причине ее монолитности, оказалось практически невозможно. Мало того, этот маневр повлек за собой активные действия со стороны противника, то бишь ученых сикарасек. Из сплоченной толпы носители практической мудрости перестроились в сплоченные ряды, и все клювы, зубы, когти, а также посохи, четки и металлические шарики для концентрации мысли были готовы крушить и мять все живое. Раздолбаи оказались окружены, и даже не окружены, а сдавлены многочисленными врагами. Шансов уйти своими ногами, сколько бы их не имелось в наличии, улетучились все до единого. Не осталось даже надежды.

Однако все было не так плохо, как казалось. Старое Копыто вновь продрал свой глаз, узрел великое множество мудрецов-практиков, повернулся к ним задом и демонстративно испортил воздух. Для тех же мудрецов, к которым он повернулся головой, Старое Копыто повторил звук с помощью длинного синего языка и фонтана липкой, пахнущей борзянкой слюны.

Именно в этот момент дела стали плохи окончательно. Потому что мудрецы напали.

В месиве тел, в разноцветных брызгах крови и в чудном разнообразии звуков даже самый наблюдательный зритель уже спустя мгновение вряд ли смог бы вычленить эпицентр драки, потому что стоило кровопролитию начаться, как все тут же позабыли о его причинах и со всем упоением отдались самому процессу. Если кто-то думает, что в среде мудрецов этот случай является беспрецедентным, он в корне заблуждается, поскольку любая научная проблема в этой среде разрешается именно так, и не иначе.

Иначе чем же еще можно объяснить такой всплеск конструктивного мышления?

Закаленные во многих заварухах, Раздолбаи покинули побоище с минимальными потерями: Желтороту разбили клюв, у Торчка вытащили пакетик с концентратом балданак, а Старому Копыту отдавили ногу.

Тут бы им спрятаться и затаиться, но не тут-то было. Желторот увидел распахнутые двери харчевни "Веселые сикараськи", в которой принимали всех, кто может заплатить. И вся троица вломилась внутрь почтенного заведения, заплетенного тройной косичкой вокруг здания Ложи.

Вообще-то архитектура города заслуживает особого разговора. Описать ее не представляется возможным по той причине, что ни одно из зданий не похоже на соседнее, ибо застройка со дня основания происходила неравномерно и определенного стиля, которого бы стоило придерживаться, в те далекие и непросвещенные времена еще не придумали. С тех самых времен и пошла манера строиться кто во что горазд. Впрочем, одна общая черта у всего этого архитектурного ансамбля имелась: ни у одного строения не было фундамента, и никто не знал, на чем все это держится. Кругом росла борзянка — трава, содержащая балданаки, т. е. ферменты торча. Может, именно на ней все и держалось?

Ыц-Тойбол проснулся от боли: рану кто-то клевал.

Повернув голову и скосив глаза, ходок увидел сикараську, сосредоточенно тюкающую клювом в основание хвоста.

Ыц-Тойбол слез с ветки и одним махом оторвал голову утреннему агрессору. Рана горела от нестерпимой боли, кровь стекала под ноги, хотелось есть… Долго примериваясь, Ыц-Тойбол никак не мог решить, рассекать брюхо сикараськи вдоль или поперек. Потом решил, что это неважно, и рассек по диагонали. Изнутри сикараська была заполнена чем-то полужидким, с ароматом сладковатым, но не подозрительным.

Гуй-Помойс с грохотом развернулся, почуяв аппетитный запах:

— Слушай, это твой вчерашний хвост так здорово пахнет?