Под чужим именем

Иван ГОЛОВЧЕНКО.

ПОД ЧУЖИМ ИМЕНЕМ

Лидочка собиралась в школу…

Был вечер, и до той заветной минуты, когда перед нею впервые откроются двери школьного класса, оставалась еще целая ночь и беспокойное утро, но Лидочке не терпелось. Шуточное ли дело — впервые собираться в школу! Тут важно не забыть, например, тетрадку. И ручку… И чернильницу… И карандаш. И важно, чтобы новый портфель был чистеньким — ни пылинки. А туфли, платьице, голубая лента в косичках — все должно выглядеть так, чтобы каждый, кто встретит Лидочку завтрашним утром, сказал:

— Эта девочка спешит в школу!…

Она не могла не заметить, что и отец ее — председатель сельсовета — Савелий Иванович Косачев, и мать — Софья Петровна Косачева, были настроены в этот вечер торжественно. Маленькое событие в семье всем им казалось значительным, и, настроенный мечтательно, отец сказал:

— Так и годы пролетят — не заметишь. Давно ли, Софья, мы радовались ее первому шагу? А ведь может и такое статься, что годиков этак через пятнадцать войдет в нашу квартиру дипломированный врач, или агроном… или учительница — Лидия Савельевна Косачева!…

Мать улыбнулась:

— Много еще воды утечет!…

— И все же верится, — сказал Косачев, наблюдая, как дочь примеряла перед зеркалом платье. Черные глазенки ее сияли от счастья, разгоряченные после купанья щеки налились ярким румянцем. Новое голубенькое платье в горошек ей очень нравилось, и не меньше нравился портфель — деловитый и важный, с блестящим замком, и коричневые туфельки, стоявшие у кроватки. Если бы сейчас, в эту минуту, в школу! Но придется еще раздеваться и ложиться в постель, и только утром мама разбудит ее и скажет:

— Ну, девонька, пора…

В какой уже раз Лидочка представляла себе, как она выбежит на крыльцо — нет, не выбежит, — выйдет вполне спокойно, спустится по ступенькам и, неся в правой руке портфель, а в левой букет левкоев, — любимых маминых цветов, — пройдет под окнами соседей, и те обязательно выглянут, конечно, и скажут:

— Подумать, еще так рано, а девочка уже идет в школу!…

Но разве она пойдет одна? У соседей есть злая собака Рябчик. Хорошо, если калитка закрыта и Рябчик привязан. А если нет? Озабоченная этой непредвиденной опасностью, Лида спросила:

— Мама, ты тоже со мной пойдешь?

— Ну как же! Обязательно провожу тебя…

— А потом ты уйдешь, а я одна останусь?…

— Нет, девочка, вас встретит учитель. Там соберется много таких же малышек, как ты, и он будет с вами заниматься.

— Я знаю учителя! — радостно воскликнула Лида. — Он близко от нас живет…

— И еще у вас будет учительница, Зоя Васильевна. Не знаешь? Ну, ничего, завтра познакомишься, ребята ее очень уважают…

— Еще бы не уважать! — пошутил Косачев. — Не будешь слушаться — сразу подавай ей уши… Крепко надерет!

Лида удивленно взглянула на отца.

— А вот и нет! Мама говорила, что в школе за уши не дерут.

— Это послушных не дерут, — продолжал дразнить Косачев. — А ведь ты частенько не слушаешься ни меня, ни мамы…

Заметив веселые искорки в глазах отца, Лида захлопала в ладоши:

— И совсем ты выдумываешь! Зою Васильевну я буду слушаться…

На улице стемнело, и Софья Петровна зажгла лампу. Мгла дождливого осеннего вечера за окнами еще больше сгустилась. Стали виднее мелкие брызги дождя, осевшие на стеклах. Черная ветка акации зябко тянулась к окну. Ветер настороженно шумел над крышей… И от этой непроницаемой мглы за окном, и от шороха ветра в комнате казалось особенно светло и уютно.

— Ну, хватит, девонька, чепуриться, — сказала мать. — Снимай платьице, будем ужинать.

Стоя посреди комнаты, Лида с усилием развязывала поясок. Савелий Иванович по-прежнему смотрел на дочь, мысленно повторяя: «И все же не верится!» Вспоминался партизанский отряд, в котором он познакомился с Софьей. Казалось, все это было совсем недавно. Однако дочери уже семь лет.

— Долго ты, школьница, с поясом возишься, — молвил он чуть насмешливо. — Может, учительницу позвать, чтобы помогла?

Девочка облегченно вздохнула:

— А вот и развязала! Я же не виновата, что он затянулся в узелке…

Захватив подол платьица, Лида вскинула ручонки, чтобы снять школьный наряд, невольно шагнула к отцу и вдруг оступилась. Грянул выстрел. Девочка пошатнулась и рухнула на пол.

Еще не понимая, что произошло, боясь поверить в страшное несчастье, Косачев бросился к дочери и подхватил ее на руки. Он почувствовал, как холодеет ее тело… Лицо девочки было залито кровью. Узенькая, черная струйка сбегала по новой ленте. В комнату вбежала Софья Петровна. Недоумение сменилось ужасом в ее глазах.

А за окном все так же монотонно постукивал дождь. Крупные капли смутно поблескивали в свете лампы, и стекла казались заплаканными. Ветер сторожко шуршал над крышей. Сквозь разбитое стекло в комнату тянуло осенней сыростью, запахом мокрой земли.

* * *

Уполномоченный районного аппарата КГБ майор Мехеда медленно шагал по комнате, время от времени глотая соду и брезгливо морщась. Сода несколько облегчала неприятное ощущение изжоги, но каждый раз, доставая новую таблетку, он кривился от непреодолимого отвращения.

Склонившись над чемоданом, жена Мехеды укладывала все необходимое в дорогу.

— Цветную рубашку возьмешь? — спросила она тем терпеливым тоном, каким обычно говорят с больным.

Мехеда безразлично кивнул и снова отхлебнул из стакана.

— А эту, голубую?

Мехеда молча согласился: боль под ложечкой разрасталась, и он не особенно прислушивался к вопросам жены. Давно страдавший болезнью желудка, Мехеда в этот вечер собирался выехать на лечение в Кисловодск. Получив разрешение начальника управления на отпуск, он еще утром передал дела своему заместителю, взял билет на поезд, отправлявшийся в три часа ночи, и теперь собирался в дорогу.

— Все, кажется? — не совсем уверенно спросила жена и после некоторого колебания осторожно закрыла крышку чемодана.

— А, не все ли равно! Вот только не забудь…

Телефонный звонок прервал Мехеду.

— Вот только бритву не забудь, — окончил он, уже беря трубку телефона.

Звонил районный прокурор.

— Убийство? — испуганно переспросил Мехеда. — В Подлесном? Так. Ясно… Стреляли в окно? Хорошо, сейчас выхожу, подъезжай.

Жена застыла у чемодана и удивленно смотрела на мужа.

— А билет на поезд, а путевка?

— Понимаешь, убийство! В районе столько времени нет даже случаев хулиганства, а тут убийство, — взволнованно объяснил он, поспешно облачаясь в свой форменный костюм.

Спустя час районный прокурор и уполномоченный КГБ уже были на месте трагического происшествия и внимательно изучали обстоятельства преступления. Пуля прошла сквозь голову девочки, отклонилась в сторону, пролетела мимо сидевшего на стуле Косачева и застряла в раме противоположного окна.

Баллистические данные ее полета давали основание думать, что выстрел был направлен прямо в грудь сидевшему на стуле Косачеву. Лида, стоявшая посреди комнаты и снимавшая свое новое платье, очевидно, шагнула вперед как раз в тот момент, когда преступник спустил курок. Пуля поразила ее случайно.

Отстрелянной гильзы у окна найти не удалось. Розыскная собака, приведенная на место убийства, сразу же взяла след от окна, у которого стоял преступник. Она повела проводника на огороды, дошла до заросшей осокой речки и остановилась у самого берега. Лапы ее вязли в топком иле. Собака металась, рычала, разгребала когтями и мордой болотный ил.

Засунув руки по локоть в грязь, проводник вытащил какой-то бесформенный, облепленный глиной предмет.

— Галоша! — закричал он, высоко поднимая свою находку.

Дальнейший след преступника скрылся под водой, и собака его уже не взяла.

Вытащенная из грязи галоша не была единственной находкой сегодняшнего дня. Недалеко от дома Косачева майор Мехеда поднял раскисший от дождя окурок папиросы, на котором еще можно было разобрать фабричный штамп «Шахтерские».

Вернувшись к себе в отдел, Мехеда долго рассматривал обе эти находки. Казалось, не было в них ничего примечательного, ничего особенного, определяющего индивидуальность убийцы. Многие советские люди курят папиросы «Шахтерские», многие носят галоши тринадцатого размера, как и эта, лежавшая на столе. И все же это могли быть важные улики в руках того, кто умело поведет розыск!

Интересно, правильны ли его предположения относительно извлеченной из подоконника пули? Уже, пожалуй, можно позвонить эксперту.

Мехеда снял телефонную трубку, набрал нужный номер.

— Капитан Савельев? Да, именно по этому поводу я и звоню… Ага, так я и думал.

Экспертиза показала, что пуля калибра 7,92 выпущена из нарезного оружия. Выстрел мог быть произведен из винтовки немецкого образца.

Еще одна важная улика!

* * *

Прошли недели и месяцы. Наступила весна. Но майор Мехеда все еще не сумел проникнуть в тайну гибели маленькой Лиды.

Возникло и было проверено множество версий, предположений и догадок, однако все они ни к чему не привели. Напасть на след преступника не удавалось. А это значило, что нужно было снова искать, в корне изменив самый метод поисков.

Из опыта майор Мехеда знал, что в случаях, когда напасть на след преступника сразу же не удается, приходится действовать путем своеобразного отсчета: приближаться к истине методом исключения невозможного и ограничения возможного. Иначе говоря, вопрос приходилось ставить на первый взгляд странно: кто из окружающих не мог бы пожелать председателю сельсовета Косачеву плохого?

Таким образом, круг тех, кто был бы способен на подобное преступление, все сужался.

Трудный и долгий путь! С Косачевым ежедневно соприкасались сотни людей. В сложной обстановке руководства крупным сельским Советом не единичны случаи, когда отдельные люди считают себя обиженными и бывают чем-либо недовольны.

Значит, в окружении Косачева следовало выявить тех, что мог затаить против него недоброе чувство, пристально присмотреться к каждому такому человеку, убедиться, способен ли «обиженный» на преступление?

Мехеда изо дня в день изучал близких к Косачеву односельчан и, хотя все его усилия оказывались потраченными впустую, испытывал чувство облегчения. «Нет, этот не мог стрелять из-за угла!»

Одновременно его не покидало и чувство горечи. Кто же тогда смог? Все, на кого падала малейшая тень подозрения, казались честными, хорошими людьми. Некоторые из них могли вспылить, в пылу спора сказать резкое слово, но, спаянные общим делом, люди быстро забывали свои мелочные счеты: совершенное преступление казалось им непонятным и тем более страшным. Нет, никто из окружения Косачева не был способен на убийство. Где же искать преступника?… Возможно, им был кто-то из прежних односельчан Савелия Ивановича? Не мешает проверить, кто уехал из села, и при каких обстоятельствах.

И снова начинались поиски, осторожные расспросы — кропотливая, незаметная и напряженная работа.

Постепенно удалось собрать сведения почти о всех выбывших из села, сколько-нибудь знакомых ранее с Косачевым.

И снова он испытывал чувство тревожной досады: неужели опять время было потрачено впустую? «Нет, не впустую!» — говорил он себе. Круг людей, которых можно было заподозрить в убийстве маленькой Лиды, все время суживался.

Чтобы проверить себя, Мехеда решил еще раз навестить семью Косачевых.

Увидев майора, Софья Петровна побледнела:

— Снова о том же? Только раны тревожите…

— Нет, нет, я к вам проездом, мимоходом, — ответил Мехеда смущенно. — Все же мы — знакомые. Вот и решил навестить…

Софья Петровна вздохнула и устало опустилась на стул. Лицо ее за зиму еще более осунулось, уголки когда-то яркого рта опустились, у глаз тонкой сетью легли морщинки. Печать безысходной тоски лежала и на лице Савелия Ивановича. Вяло пожав майору руку, он пригласил его присесть, предложил папиросу, с видимым усилием задал несколько ничего не значащих вопросов и угрюмо замолчал, погруженный в свои невеселые мысли.

Появление майора Мехеды с новой силой воскресило в его памяти образ дочери. Вот кружится она, радостная, возбужденная, по комнате, расправляя складки нового платьица; черные косички залетают то вперед, то назад, и вплетенные в них банты мелькают у оживленного личика девочки, словно две большие порхающие бабочки… До сих пор он не мог вспомнить подробности той минуты, когда прозвучал выстрел. В памяти сохранилась только лента и тонкая алая струйка на ней, только неподвижность и странная тяжесть холодеющего тельца.

Стараясь казаться спокойным, Косачев отвернулся к окну.

Выждав, пока он немного успокоится, Мехеда предложил:

— Может быть, выйдем пройдемся?

Косачев молча встал и направился к выходу.

Весеннее солнце уже прогрело почву, и земля покрылась мягкой зеленью муравы. Зацветали сады. На посаженных вдоль улицы тополях разворачивались первые клейкие листочки. Это радостное пробуждение жизни так не вязалось с тем, о чем думали и Косачев и Мехеда. Некоторое время оба они молчали.

Здесь, на улице, Мехеда еще отчетливее приметил, как изменился за зиму председатель сельсовета. Он шел сгорбившись, понуро опустив голову, тяжело передвигая ноги. Чувство щемящей жалости к этому убитому горем человеку укором отдалось в сердце майора. Нет, он найдет убийцу Лиды, во что бы то ни стало найдет, какие бы трудности перед ним ни стояли, сколько бы времени это ни потребовало!

— Если не ошибаюсь, Савелий Иванович, — начал Мехеда издалека, — вы коренной здешний житель? Здесь и родились?

— Родился-то здесь, — вяло отозвался Косачев, — а вырос, можно сказать, сиротой… Отца в гражданскую убили, мне тогда три годика было. Вскоре и мать умерла. Так и рос, как бурьян у дороги, пастушком у богатых людей. А жизнь пастушка, да еще сироты круглого, знаете, какая была.

Косачев загляделся на дальнюю степь и умолк, но лицо его несколько оживилось: мимолетное воспоминание о далеком прошлом несколько отвлекло его от неотвязных тяжелых мыслей. Вскоре он снова заговорил:

— Теперь-то вспоминаю, и даже не верится, как выжил. Да, наверное, и не выжил бы, если бы не организовался у нас колхоз и меня в колхозные подпаски не забрали. Правда, на первых порах тоже приходилось несладко. Жил на конюшне с конюхами, одежонка хоть и получше, но все же не ахти какая, только и того, что голод не донимал. Ну, а потом наш колхоз начал крепнуть, организовали при нем для таких, как я, интернат. Жадно потянулся я к учебе. И вот что интересно: начал жизнь пастушком и по этой же линии пошел — на зоотехника решил учиться. В сороковом году получил диплом и, можно сказать, крепко на ноги стал! Сначала заведовал животноводческой фермой, а потом избрали меня председателем сельсовета. Я до работы, как и до учебы, жадный был, — жить бы да работать! А тут треклятая война грянула, как гром с ясного неба. И пришлось мне новое дело осваивать: тонкую и сложную методику партизанской борьбы.

Увлеченный воспоминаниями, Косачев неуловимо изменился; плечи его выпрямились, вся фигура стала как-то собраннее, голос окреп, и глаза смотрели зорче.

— Сначала мы только «пощипывали» врага: там загорится склад со снаряжением, здесь исчезнет полицай или фашистский солдат, в третьем месте мина разворотит рельсы на железнодорожных путях. Но постепенно силы партизанского отряда крепли. Не буду рассказывать о тех операциях, которые мы провели. Вы, конечно, знаете, как действовали партизаны в тылу противника. Одно было ясно: мы так напугали гитлеровцев, что наши силы стали не то что двоиться — четвериться у них в глазах. Каратели за карателями налетали на село, прочесывали леса, которые поблизости, хватали всех, кто казался им подозрительным. Однажды схватили и меня…

Мехеда вздрогнул. Чутье чекиста подсказывало ему, что именно в этом периоде биографии Косачева таится какой-то неизвестный ему самому секрет — причина совершенного злодеяния.

Продолжая беседу прежним, спокойным тоном, не выдавая особой заинтересованности, он спросил:

— Простите, Савелий Иванович, а при каких обстоятельствах захватили вас гестаповцы?

— Этого я и до сих пор не могу понять, — сказал Косачев. — Мы были хорошо законспирированы. Людей в подпольной организации было немного, и все народ проверенный — я за каждого поручиться готов. И все же гестапо напало на след… Возможно, это была чистая случайность…

— Кто же все-таки входил в организацию?

Косачев указал на братскую могилу в центре села. Голос его дрогнул:

— Вот они… Все здесь, кроме меня и Софьи.