Поэзия и проза Древнего Востока

Вот перед нами раздел древнего каталога, куда вошел целый ряд произведений на шумерском и вавилонском языке, — своды обрядов, заклинаний, предзнаменований, но среди них и тексты литературного характера. В конце списка читаем: «записано из уст бога Эа». Здесь логика как будто понятна: тексты эти как бы божественное откровение, «слова бога». Но вот еще один текст: спор-диалог между конем и волом. Оказывается, он записан «из уст коня». Следует ли ато понимать как остроумную шутку или как-то иначе, может быть, как стремление «авторизировать» литературу? Знаменитый аккадский эпос о Гильгамеше записан из уст «заклинателя Син-леке-уннинни», эпос о герое Этане — со слов Лу-Нанны («человека Нанны»), эпос об Эрре якобы приснился человеку по имени Кабту-илани-Мардук, а довольно поздний текст под условным названием «Вавилонская Теодицея» содержит акростих, дающий имя автора — Саггиль-кина-уббиб («молитва очистила верного»). Не все из этих имен неправдоподобны. В ряде случаев, сопоставляя их с лексикой текста, можно ставить вопрос и о реальности некоторых авторов; например, Лу-Нанна вполне может оказаться автором эпоса об Этане, ибо имена такого типа характерны для последних столетий III и первых столетий II тыс. до н. э., времени первой записи этого текста; возможно, не вымышлен и автор эпоса об Эрре, поскольку в тексте о нем даны подробные сведения, а вот Син-леке-уннинни никак не мог быть автором ранней версии эпоса о Гильгамеше, относящейся к первой половине II тыс. до н. э., так как имена из трех составных частей обычно позднего происхождения, не ранее второй половины II тыс. до н. э. Значит, Син-леке-уннинни может оказаться только редактором последней версии поэмы. Следовательно, независимо от фантастичности имени автора мы можем говорить об определенном стремлении к литературе авторской.

Далее. Какими критериями мы пользуемся, когда пытаемся говорить о художественной литературе древности, отделить ее от культовой, ритуальной, деловой, исторической? Очень часто это оказывается для нас невозможным, ибо идеология древности тесно связана с религией, и не легко разделить литературу на светскую и религиозную, а там, где мы хотим видеть литературу светскую, мы рискуем обнаружить материал, к литературе в нашем понимании никакого отношения не имеющий. Но не можем же мы относить к древней литературе «все, что записано», и на этом основании считать ее «предлитературой», «межлитературой». Здесь опять было бы уместно обратиться к самим создателям древней литературы, если это возможно. Видимо, какое-то свое понятие жанра в клинописной литературе существовало. В конце большинства текстов (и даже в самых ранних из известных нам записей) есть название категории, к которой данное произведение относится, иногда с указанием, как его надо исполнять. Правда, сам принцип жанровой классификации большей частью нам неясен (особенно, если судить по спискам и каталогам, видимо, каноническим. Но, может быть, это были каталоги наличия, составленные по порядку их расположения в храмовой библиотеке?). Так, среди группы текстов, которые в нашем представлении относятся к гимнам, есть песни «баль-баль», но не все, с нашей точки зрения, однородные категории названы так. Есть «за-ми» — «хвалебные песни», к которым относятся произведения, называемые нами и гимном, и мифологическим эпосом, и героической песнью; есть «ир-шем» — плач, который должен был сопровождаться исполнением на музыкальном инструменте «шем», но опять-таки не все плачи древние авторы относили в эту категорию.

Здесь, конечно, нужно быть очень осторожным, чтобы не впасть в другую крайность — излишнюю модернизацию. То, например, обстоятельство, что среди очень ранних клинописных текстов, датируемых примерно XXVII в. до н. э., мы находим записи пословиц и поговорок, невольно вызывает современные ассоциации. Кто и с какой целью записал эти тексты? Не должны ли мы представить себе древних писцов кем-то вроде собирателей фольклора XVII–XIX вв., а если нет, то чем объясняется этот непривычный для историков литературы факт?

И тут перед нами раскрываются возможности, которые представляет нам сама древняя литература уже в той стадии, какой она нами изучена. Клинописная литература вводит нас в мир, который во многом оказывается нам уже знакомым. Вот вождь, предводитель дружины, кличет в трудный и опасный поход холостых одиноких молодцов, и «пятьдесят их, как один», становятся рядом с ним… Находчивый и отважный юноша-подросток, младший из братьев, очутился один-одинешенек в темном лесу. Он находит орленка — птенца чудовищной птицы, исполинского орла, наряжает его и кормит лакомствами: в награду за это орел готов одарить хитреца всеми благами мира; а тому ничего не надо, он хочет вернуться к своим братьям и своему войску, и тогда орел наделяет его даром скорохода… Два владыки двух городов-соперников пытаются одолеть друг друга, неоднократно посылая гонца туда и обратно и загадывая друг другу загадки. Победа будет на стороне того, кто сумеет волшебным путем разрешить и выполнить загадку-задачу… Два могучих героя-побратима бродят по свету, совершая чудесные подвиги; гибель одного приводит другого в такое отчаяние, что он готов удалиться от мира и в «тоске по своем друге горько плачет и бежит пустыней…». Для спасения спустившейся в подземное царство и погибшей там богини достают «тра́вы жизни и во́ды жизни». К ней прикладывают чудесную траву, ее поят целебной водой, и она встает… Пастух, спасаясь от злобных демонов, воздевает в мольбе руки к солнцу, и оно превращает его в быстроногую газель… Змея заводит дружбу с орлом, а тот пожирает ее детенышей, и змея жестоко мстит ему. Орла спасает и выкармливает царь, который ждет наследника и жена которого не может разродиться. В награду за спасение орел обещает помочь царю достать «траву рождения» и на своих крыльях возносит его в небо, к богам, у которых эта трава есть… Злое чудовище-божество обманом занимает престол законного владыки мира и пытается погубить человечество, насылая на него голод и болезни. Еле удается его утихомирить и вернуть престол законному владельцу…

Одна из древнейших литератур мира, возможно, и родина многих названных нами сюжетов, открытая нами слишком поздно, может быть, и лишила нас радости первого узнавания, но зато облегчила нам первое с ней знакомство и ввела нас в мир сказок, мифов и легенд, близкий нам с детства и потому особенно дорогой. И вот что еще интересно: когда мы вошли в этот мир, узнали его, как будто бы освоились с ним и готовы продолжить за рассказчика уже слышанный сюжет, нас подстерегает неожиданность: он вдруг начинает звучать как-то по-иному, не совсем привычно нам, и этот нежданный поворот знакомой дороги, видимо, и следует назвать своеобразием клинописной литературы, за которой встает еще один мир — мир ее создателей.

Люди в этом мире вылеплены из глины, замешанной на крови убитого божества, и благословлены пьяными богами. Бог близок человеку, — через тростниковую хижину и глиняную стенку он передает ему решение совета богов, спасая его и обманывая своих божественных братьев. Но и человек держится на равных с богом — он может отказаться от любви, предложенной ему богиней, и поносить ее при этом, как девку, проклиная ее вероломство и коварство. Богиня, спустившаяся под землю, не может подняться обратно без выкупа, ибо закон подземелья один для богов и смертных — «за голову — голову». Спасая себя, она предает своего любимого супруга. Боги как будто бы живут на одной земле с людьми, в их тростниково-глиняном мире, очень скудном и незатейливом. Воин, поднявшийся на крепостную стену, принят главой враждебного войска за вождя-предводителя (не потому ли, что одевались они одинаково?), прекрасная девушка хороша, как молодая телочка, как коровье масло и сливки, и добиться ее любви можно, поколдовав с маслом, молоком и сливками. Она поражает воображение юноши, пронзив ему грудь «стрелой-тростником» (как Эрот). Она блудница, которая шляется по рынкам и постоялым дворам, но при этом она — существо крайне почитаемое и вызывающее чувство необыкновенного уважения, ибо она служительница культа богини, который обеспечивает плодородие и рождение, а потому — самого важного.

Эту жизнь среди тростников и глины, которая и объясняет нам, почему красота птичьего оперения может быть сравнена с клинописными табличками, а таинство священного брака со сверлением каменной цилиндрической печати или любовные стрелы названы тростниковыми, — уже не спутаешь ни с какой другой.

И в этой жизни, в которой ходили, распевая свои сказы, сказители, собирались для совместных обрядов с пением и плясками толпы людей, устраивались общенародные моления к богам, зарождался непонятным и незаметным образом для них самих новый вид искусства — литература. Сперва, наверное, это были просто грамотеи, которые могли постичь удивительную премудрость — записать остроугольными знаками текст, а потом по складам прочесть-расшифровать его слушателям, текст, который постепенно становился таким необходимым, что во многих частных домах при раскопках мы находим клинописные таблички с записью какой-нибудь песни (видимо, чуть ли не в каждой семье был хоть один такой «грамотей»), затем это писец, ученик «эдуббы» (шумерской школы), который сам сочиняет, то ли как упражнение, то ли для своего удовольствия, текст любовной ссоры, полный живых интонаций и искреннего чувства, и, наконец, это вполне образованный человек, который уже один, не «с листа», но глазами только, «про себя», и, наверное, не без наслаждения смакует нравоучительную поэму, где начальные строки каждого стиха составляют акростих: «Я, Саггиль-кина-уббиб, заклинатель, благословляющий бога и царя» (автор произведения? Или, быть может, тот, кто заказывал и для кого составлен этот текст?).

Так что же все-таки, фольклор или литература, литература или запись?

I. Письменность и литература

Как уже было упомянуто, письменность на первых порах не имела к литературе никакого отношения, — первые пиктографические тексты были документами учета, хозяйственными списками, перечнями. Но уже очень скоро письменность начинает делать свои первые шаги в сторону литературы, и способствовал этому не столько культ, как того можно было бы ожидать, но школа. Шумерская школа оказалась именно тем учреждением, которое не только сохранило нам основные литературные памятники, но и способствовало развитию литературы. С самого начала существования «эдуббы» (или «дома табличек», так называлась шумерская школа), видимо, обнаружилось, что тексты фольклорные более всего удобны для заучивания, легче воспринимаются, поэтому в ранние записи попали пословицы, поговорки, побасенки и прочие тексты, которые принято называть памятниками «народной мудрости». Школа, которая своим возникновением сама обязана изобретению письменности, становится, таким образом, хранителем памятников народного творчества. Одновременно она показывает, как могло происходить создание литературного произведения, — сочинения «эдуббы» много рассказывают о школьной жизни, о процессе обучения.

Мифология, культ оказали на литературу, вернее, на запись литературных текстов, скорее косвенное влияние, так как культовые тексты заучивались наизусть из поколения в поколение и начали записываться только при канонизации, которая произошла сравнительно поздно и была лишь частичной. Мифологическое начало древней литературы сказалось в другом — в мировоззрении. Древневосточная, в частности, клинописная литература настолько пронизана мифологией, религией, что невозможно безболезненно отделить первую от последней, она подобна кровеносным сосудам, пронизывающим живую ткань, в то время, как фольклор составляет ее костяк, остов.

II. Фольклор и литература

Предполагается, и вполне справедливо, что литература, письменность, возникла из словесности и развивалась на ее основе. Действительно, возникновение литературы как бы перерезает процесс развития словесности, но, конечно, дальнейшего развития устного творчества оно не останавливает, ибо литература и фольклор имеют каждый свои способы воздействия на слушателя и, может быть, даже разного адресата. Но это не относится к древней клинописной литературе, ибо она еще не была литературой, рассчитанной на чтение про себя, глазами. Клинописную табличку нельзя читать просто так, «с листа», исключая те редкие случаи, когда знакомый текст и заранее известное приблизительное содержание текста могло подсказать правильный выбор чтения для того или иного клинообразного знака (каждый из которых допускает много чтений). Обычно и для древнего грамотного человека чтение клинописного текста содержало определенный элемент дешифровки, интуитивного угадывания текста. Человек должен был постоянно останавливаться, чтобы задумываться над читаемым. В таких условиях письменный текст оставался в какой-то мере мнемоническим пособием для последующей передачи его содержания наизусть и вслух. Поэтому грамотный читатель в Двуречье не только адресат, на которого рассчитано создаваемое произведение, но и посредник между автором и слушателем текста. Поэтому древнее произведение, записанное клинописью, могло быть адресовано не только грамотному читателю, но сколь угодно широкой аудитории, а каноническая запись текста не исключала известной, и иногда даже значительной доли импровизации при исполнении произведения (она не допускалась лишь в культовых памятниках). В некультовых текстах творческая роль сказителя может быть гораздо большей, поэтому многие из них дошли до нас в нескольких вариантах. Но и сказительская импровизация должна была использовать уже выработанные словесные формы, образы и обороты, поскольку это помогает не только лучше запомнить произведение, но и лучше его воспринять: монотонные ритмические повторы-формулы приводят слушателя в экстатическое состояние, возбуждают его. Кроме того, эти повторы помогают сохранить и содержание, и форму произведения (в основных чертах), передавая его от сказителя к сказителю. Если мы вспомним также, что для всего периода древней литературы характерна еще одна важная черта — каноничность сюжета, то мы можем представить себе, в каком направлении могла развиваться такая литератора. Сюжет, который восходит к мифу и культу, не сочиняется, а только разрабатывается поэтом, содержание большой частью известно слушателям заранее, и им важно не что им рассказывают, а как, им важно не само узнавание события, а вызываемые рассказом коллективные эмоции. Герои таких произведений, как правило, обобщены и являют собой определенные мифологические типы, нет особого интереса к личности как таковой, не раскрыты внутренние переживания героев.

III. Литература шумерская и литература вавилонская

Вавилонская литература в сюжетном отношении как будто целиком вышла из литературы шумерской — в ней мы встречаем те же имена героев, те же события, иногда это просто шумерские тексты, переведенные на аккадский язык. И все же это уже не та литература, что-то, иногда, может быть, неуловимое, появилось в ней. Размеры клинописной таблички не изменились, а умещается на ней как будто больше, нет той композиционной расплывчатости, которую мы наблюдали в литературе шумерской, нет и многочисленных повторов, которыми так пестрила литература шумерская. Процесс «устной литературы», если можно так выразиться, закончился. Начинаются подходы к собственно литературе. Одним из завершающих ее признаков можно считать и такое формальное явление, как акростих, показывающее, что эмоциональность уступает созерцательности, слух — зрению. Но это произошло не сразу, и на всем пути своего развития вавилонская литература обнаруживает то там, то здесь, и во многих направлениях, свое медленное привыкание к абстрактному, графическому образу.

Сравним два текста — начало шумерского мифа о нисхождении Инанны и начало вавилонского сказания о нисхождении Иштар в подземное царство — текст, прототипом которого является шумерское сказание.

В первых тринадцати строках развивается одна только мысль — Инанна уходит в подземное царство (глагол «уходить» повторен десять раз). Важен не сам факт ухода, а то, как она уходит, то есть сам показ того, как развертывается действие. Эти многочисленные повторы есть не что иное, как прием, позволяющий слушателю лучше запомнить происходящее, а певцу-сказителю — настроиться и распеться. Такого рода повторами изобилует вся шумерская литература. Прямая речь, которая вводится в текст очень охотно, — причем она не всегда вводится фразой «такой-то сказал такому-то то-то», как это принято в вавилонских произведениях (что опять-таки заставляет предполагать, что слушатели знали, а может быть, и видели, кто произносит эти речи) — будет повторена в тексте столько раз, сколько это кажется необходимым рассказчику произведения, без какого бы то ни было логического усечения. Это обилие прямой речи и повторов при некоторой монотонности и однообразии придает тексту особую эмоциональную выразительность.

Иного рода выразительность литературы вавилонской.

Текст о нисхождении Иштар начинается так:

К «Стране без возврата», земле великой, Иштар, дочь Сина, обратила мысли. Обратила дочь Сина светлые мысли К дому мрака, жилищу Иркаллы, Откуда входящему нет возвращенья, К пути, откуда нет возврата, Где напрасно вошедшие жаждут света, Где пища их — прах, где ода их — глина, Где света не видя, живут во мраке, Как птицы, одеты одеждою крыльев, На дверях и засовах стелется пыль…

Интонация распева заменилась интонацией рассказа, описанием мрачного места, куда отправляется богиня, описанием, проникнутым отношением автора к ее уходу.

В таком же духе построено все произведение. Композиция от этого стала как будто лаконичнее, строже, потеряла прежнюю кажущуюся рыхлость, приобрела бо́льшую выразительность.

Мы не можем отдельные шумерские песни-сказы о Гильгамеше, приведенные в нашем издании, воспринять как монументальную эпопею (это скорее волшебные сказки или что то близкое нашим былинам), а вавилонское сказание называем эпопеей, сходной с гомеровскими. Дело тут, конечно, не в количестве текста, а в продуманном компоновании материала, пронизанного единым авторским замыслом (материала, кстати, того же шумерского), в глубине мысли, последовательно развиваемой автором, в силе чувства, в трагизме образов. Не то чтобы герои шумерских произведений были бледнее многих вавилонских: героев, — они просто другие, и Гильгамеш шумерский, и Гильгамеш аккадский — это разные люди.

Герои шумерских произведений ближе к удачливым сказочным молодцам, которые всеми своими доблестями, всеми подвигами обязаны не самим себе, а какому-то могучему покровителю (волшебному помощнику, роль которого в шумерских сказаниях часто выполняет божество). Шумерский Гильгамеш по сравнению с вавилонским более статичен, он герой только потому, что герой, и в этом его качестве (равно как и в волшебной помощи ему) единственное объяснение его подвигов.

Гильгамеш вавилонский предстает перед нами в развитии. В начале поэмы он буйствующий богатырь, наделенный силой, которую ему некуда девать (вспомним юность Давида Сасунского, или Амирана с его братьями, или Добрыни Никитича, которые калечили своих сверстников: «кого дернет за праву ручушку, оторвет у того праву ручушку, кого дернет за леву ноженьку, оторвет у того леву ноженьку», и т. п.).

Второй этап становления образа Гильгамеша — его решение «все, что есть злого, уничтожить на свете», принятое им под влиянием облагораживающей дружбы с Энкиду, и поход его на свирепого Хумбабу.

И следующий этап (и еще один скачок духовного роста) — отчаяние при виде смерти друга, раздумья о смысле жизни, отрицание «гедонизма» Сидури, тщетная попытка добыть цветок вечной молодости и, наконец, высшее проявление мужества — признание собственного поражения.

А Энкиду — названый брат-близнец, друг Гильгамеша, равный ему по силе? В шумерских сказаниях Энкиду — слуга Гильгамеша, почти безликое существо. Энкиду вавилонский также преображается в ходе повествования: вначале дикарь, живущий среди животных, затем — существо, познавшее любовь женщины-блудницы и вкусившее хлеба и вина, то есть дикарь, приобщившийся к цивилизации, и, наконец, — герой, человек, полный благородных чувств, преданный друг, страданиями и гибелью заплативший богам за общие свершения — свои и Гильгамеша.

Если сравнить шумерские эпизоды с аналогичными в аккадском эпосе, но имеющими шумерскую основу, то окажется, что шумерские происходят как бы мимоходом, по принципу «скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается», — и вот перед нами сразу же результат действия. В эпосе сказитель подготавливает нас к этому действию, подводит к нему не спеша; оно обрастает такими чисто «эпическими» деталями, как описание вооружения, готовящегося специально к походу, совещание героев перед битвой, троекратные кличи Хумбабы. Вместо волшебных даров солнечного бога Уту (не то амулетов, не то волшебных помощников) появляются семь ветров, которые дуют по воле Шамаша (аккадская ипостась шумерского Уту) на Хумбабу и облегчают Гильгамешу победу над страшным чудовищем…

Сто лет назад один из первых ассириологов Сэйс в своем очерке вавилоно-ассирийской литературы (первом обзоре клинописной литературы), пересказывая содержание немногих известных к тому времени памятников клинописной литературы, писал: «…пройдет еще много времени, прежде чем ассириолог решится сделать попытку передать их (то есть вавилонские сказания. — В. А.) в надлежащей поэтической форме, и еще больше понадобится времени для того, чтобы ему удалось восполнить многочисленные пробелы и пропуски, ослабляющие теперь впечатление даже наилучших мест…»

Представленная здесь антология древней поэзии шумерских и вавилонских памятников (из которых большинство публикуется в поэтическом переводе впервые) показывает, насколько прав оказался Сэйс. Но, может быть, именно это и составляет для нас главную прелесть древней клинописной литературы — ее… молодость. Она молода, потому что мы все еще находимся в стадии «открывания» ее, познавания, проникновения в ее внутренний мир. И она будет молодой и повой для нас еще очень долго.

В. Афанасьева

Табличка старовавилонского времени с отрывком из шумерской притчи «Труд писцов, собратьев моих…».

Собрание Государственного Эрмитажа (№ 15234), Ленинград.

Литература Шумера

Переводы В. Афанасьевой

«Послы Аги…»[127]

Послы Аги, сына Эн-Мебарагеси,[128] Из Киша в Урук к Гильгамешу явились. Гильгамеш перед старцами своего города Слово говорит, сло́ва их ищет: 5 Чтобы нам колодцы вырыть, все колодцы в стране вырыть, Большие и малые в стране вырыть, Чтобы работу завершить, ведро веревкой прикрепить, Перед Кишем главы не склоним, Киш оружием сразим!» Собрание старцев города Урука 10 Гильгамешу отвечает: Чтобы нам колодцы вырыть, все колодцы в стране вырыть, Большие и малые в стране вырыть, Чтобы работу завершить, ведро веревкой прикрепить, Перед Кишем главу склоним, Киш оружием не сразим!» 15 Гильгамеш, верховный жрец Кулаба,[129] На Инанну[130] он надеется, Слова старцев не принял сердцем, И второй раз Гильгамеш, жрец Кулаба, Перед мужами города слово говорит, слова их ищет: 20 Чтобы нам колодцы вырыть, все колодцы в стране вырыть, Большие и малые в стране вырыть, Чтобы работу завершить, ведро веревкой прикрепить. Перед Кишем главы не клоните, Киш оружием разите!» Собрание мужей города Урука Гильгамешу отвечает: 25 О стоящие, о сидящие! За военным вождем идущие! Бока осла сжимающие! — Кто для защиты города дышит?[131] — Перед Кишем главы не склоним, Киш оружием сразим! 30 Урук — божьих рук работа, Эана[132] — храм, спустившийся с неба: Великие боги его создавали! Мощной стены, коснувшейся грозных туч, Могучего города, достигшего небесных круч, 35 Отныне хранитель, военный вождь-предводитель — ты! Отныне воитель, Аном любимый князь — ты! Как можешь ты страшиться Аги? Войско Аги мало, редеют его ряды, Поднять глаза его люди не смеют!» 40 Тогда Гильгамеш, жрец Кулаба, — Как взыграло сердце от речей воинов, взвеселилась печень! — Говорит слуге своему Энкиду:[133] Ныне мотыгу секира заменит! Боевое оружье к бедру твоему вернется, 45 Сияньем славы его покроешь! А Агу, как выйдет он, мое сиянье покроет! Да смешаются мысли его, помутится рассудок!» И пяти дней нет, и десяти дней нет, А уж Ага, сын Эн-Мебарагеси, на подступах к Уруку. 50 Смешались мысли Урука. Гильгамеш, верховный жрец Кулаба, Мужам своим доблестным молвит слово: «Герои мои! Острогляды мои! Отважный да встанет, к Аге пойдет! 55 Гиришхуртура, главный советчик вождя, Вождю своему хвалу возносит! Воистину я к Аге пойду! Да смешаются мысли его, помутится рассудок!» Гиришхуртура из главных ворот выходит. 60 Гиришхуртуру у главных ворот, при выходе, При выходе у главных ворот схватили. Тело Гиришхуртуры они истязают. К Аге его приводят. К Аге он обращается. 65 Он говорит, а кравчий урукский поднимается по стене. Через стену голову свесил. Ага его там заметил, Гиришхуртуре говорит: Слуга! Муж сей — вождь твой?» 70 Муж сей не вождь мой! Ибо вождь мой — воистину муж! Чело его грозно, воистину так! Гнев тура в очах, воистину так! Борода — лазурит, воистину так! 75 Милость в пальцах, воистину так! Разве он не поверг бы людей, разве он не вознес бы людей? С пылью он не смешал бы людей? Страны враждебные не сокрушил бы? Прахом «уста земель» не покрыл бы? 80 Ладьи груженой нос не отсек бы?[134] Агу, вождя Киша, средь войска его в плен бы не взял?» Они его бьют, они его рвут, Тело Гиришхуртуры они истязают, Вслед за кравчим урукским Гильгамеш на стену поднялся. 85 На малых и старых Кулаба пало его сиянье. Воины Урука схватились за оружье свое боевое, У ворот городских и в проулочках встали. Энкиду вышел из городских ворот. Гильгамеш через стену голову свесил. 90 Ага его там заметил. «Слуга! Муж сей — вождь твой?» «Муж сей — вождь Мой! Верно сказано, воистину так! Людей он поверг, людей он вознес, 95 С пылью он людей смешал, Страны враждебные он сокрушил, Прахом «уста земель» покрыл, Ладьи груженой нос отсек, Агу, вождя Киша, средь войска его в плен забрал.» 100 Гильгамеш, верховный жрец Кулаба, Обращается к Аге: Ага — староста у меня, Ага — смотритель работ у меня! Ага — начальник в войсках у меня! Ага, птицу-беглянку ты кормишь зерном! 105 Ага, ты беглецов возвращаешь домой! Ага, ты вернул мне дыханье, Ага, ты вернул мне жизнь!»[135] Урук — божьих рук работа! Мощной стены, коснувшейся грозных туч, Могучего города, достигшего небесных круч, 110 Ты хранитель, военный вождь-предводитель — ты! Воитель, Аном любимый князь! Перед Уту прежнюю силу себе вернул, Агу для Киша освободил! О, Гильгамеш, верховный жрец Кулаба, 115 Хороша хвалебная песнь тебе!»[136]

«Жрец к «Горе́ Бессмертного»…»[137]

Жрец к «Горе́ Бессмертного»[138] обратил помыслы, Жрец Гильгамеш к «Горе Бессмертного» обратил помыслы. Рабу своему Энкиду молвит слово: Энкиду, гаданье на кирпиче не сулит жизни! 5 В горы пойду, добуду славы! Среди славных имен себя прославлю! Где имен не славят, богов прославлю!» Раб его Энкиду ему отвечает: Господин, если в горы пойдешь, Уту оповести! 10 Бога Уту, героя Уту оповести! Горы! Они — творение Уту, Уту оповести! Горы, где рубят кедры, — творенье героя Уту, Уту оповести!» 12а Вот Уту в небесах диадемой лазурной себя венчал, 12б С воздетой главой по небу пошел. Гильгамеш козленка чистого, светлого взял, Козленка рыжего, жертвенного к груди прижал, 15 Руку к устам в молитве поднес,[139] Богу Уту на небеса кричит: Уту, в горы стремлю я путь, ты ж помощником мне будь! В горы кедров стремлю я путь, ты ж помощником мне будь!» Уту с небес ему отвечает: 20 Могуч и почитаем ты, зачем же в горы стремишься ты?» 20а Гильгамеш ему отвечает: Уту, слово тебе скажу, к моему слову ухо склони! О моих замыслах скажу, к моим надеждам слух обрати! В моем городе умирают люди, горюет сердце! Люди уходят, сердце сжимается! 25 Через стену городскую свесился я, Трупы в реке увидел я, Разве не так уйду и я? Воистину так, воистину так! Самый высокий не достигнет небес, Самый огромный не покроет земли, 30 Гаданье на кирпиче не сулит жизни! В горы пойду, добуду славы! Среди славных имен себя прославлю! Где имен не славят, богов прославлю!» Уту мольбам его внял благосклонно, 35 Как благодетель оказал ему милость: Семь дивных героев, порождение единой матери: Первый — старший брат, лапы льва и когти орла у него, Второй — змея ядоносная,[…………………] Третий — змей-дракон, змей яростный, 40 Четвертый — огонь, пожирающий… […………] Пятый — дикий змей, [удушающий], Шестой — поток разрушающий, горы и скалы разбивающий, Седьмой — скорпион [жалящий], пути назад не ведающий. Семеро их, [семеро их…][140] 44а Они — звезды небесные, 44б Пути на земле знающие, 44в Среди звезд в небесах [си]яющие, 44 г К Аратте пути указу[ющие], 44д [В дороге] купцов [направляющие], 44е Вражьи страны обозревающие, 44ж [Над землей] голубями [порхающие], 44з Горные страны знающие…[141] 45 На шестах пред горою их установят. Кедры срубающий берет их радостно, Жрец Гильгамеш берет их радостно. Всех горожан до единого кличет. Как близнецы, откликнулись люди. 50 Семью имеющий — к семье своей! Мать имеющий — к матери своей! Молодцы одинокие — ко мне! Пятьдесят из них за мною да встанут!» Семью имеющий — к семье своей, мать имеющий — к матери своей, Молодцы одинокие — к нему, пятьдесят из них за ним встало. К дому кузнеца он держит путь. 55 Медный топор по руке богатырской отлили ему. В темный средь поля сад он держит путь. Крепкое дерево — яблоню, самшит [срубили ему]. Его сограждане, его сопутники берут их в руки. И вот первый, старший брат, лапы льва и когти орла у него, 60 На шесте к горе воистину [его приносят]. Первую [го]ру перевалили, [кедров в горах] не увидали. Семь гор перевалили.[142] [Гор], где рубят [кедры], не достигли. Жрец Гильгамеш, срубающий кедры,[143] — 65 [Кедры!] Их рубить Гильгамешу, — [Жрец] Гильгамеш [привал] устроил. [………………………………..] Как [мгла пустыни], охватил его [сон]. [Удел человека], объял его сон. 70 [Его сограждане], его сопутники, 70а [У подножья горы бьют] в барабаны! [Это] сон, и во сне — виденье! [Спроси его] — молчанье в ответ! Коснись его — он не встанет, Зови его — он не отве[тит]. 75 О ты, кто спит, о ты, кто спит! Гильгамеш! Жрец! Сын Кулаба! Доколе ты будешь спать? Нахмурились горы, бросили тени, Заря [бросила] свет вечерний, Уту к матери своей Нингаль, главу воздев, домой ушел, 80 О, Гильгамеш, доколе ты [будешь] спать? Твои сограждане, твои сопутники, У подножья горы вкруг тебя столпились! Мать-родительница твоя да не пожалуется на тебя на улицах города твоего!» Светел разумом, он проснулся. 85 По слову богатырскому его одеянье дорожное [несут ему]. Одеянье дорожное легкое берет, грудь свою [им покрывает]. Как бык «Земли великой»[144] встал. Лицо к земле склонил, зубами заскрежетал. Жизнью матери-родительницы моей Нингун, отца моего светлого Лугальбанды клянусь![145] 90 Во славу матери-родительницы моей Нинсун, как во сне мне явлено было, совершу это!» И второй раз воистину он сказал: Жизнью матери-родительницы моей Нинсун, отца моего светлого Лугальбанды клянусь! Доколе муж тот, — муж ли он, бог ли он, — доколе не будет схвачен он, В горы буду стремить мои путь, от города — прочь стремить мой путь!» 95 Верный раб произносит слово, жизнь [сохраняющее слово]. Своему господину молвит слово: Господин, ты мужа того не видел, — не трепетало сердце! Я мужа того видел, — трепетало сердце![146] Богатырь! Его зубы — зубы дракона! 100 Его лик — лик львиный! Его глотка — потоп ревущий! Его чело — жгучее пламя! Нет от него спасения! Господин мой, тебе — в горы, а мне — в город! О закате светоча твоего матери родимой твоем скажу, заголосит она, 105 О гибели твоей затем скажу, завопит она!» Никто другой за меня не умрет! 106а Лодка с грузом в воде не тонет! Нить тройную нож не режет! [Один двоих] не осилит! В тростниковой хижине огонь не гаснет.[147] 110 Ты мне стань подмогой, я тебе стану подмогой, что может нас погубить? Когда затоплена, когда затоплена, Когда ладья Магана была затоплена, Когда ладья Магилума была затоплена, То в ладью, «Жизнь дающая», все живое было погружено![148] 115 Давай-ка твердо встанем здесь, на него [мы] глянем здесь! Если мы встанем здесь, Увидишь блеск, увидишь блеск, — тогда вернись! Услышишь вопль, услышишь вопль, — тогда вернись!» За тебя воистину вста[ну я!][149] 120 Одного тебя не ос[тавлю я!]» […] А Хувава в кедровом лесу своем [затаился]. Взглянул на них — во взгляде смерть! Чело повернул — гибель в челе! Крик издал — проклятия крик! 125 Герой-богатырь! Крик его — [буря!] Гильгамеш к нему направляет путь. [……………………………] Жизнью матери-родительницы моей [Нинсун, отца моего светлого Лугальбанды!] 135 Воистину горы — жилище твое, [горы] — логовище твое! Ради потомства моего я в горы твои войду,[150] В твои владения вступлю! 137а Для ног твоих, малых ног, 137б Оковы малые сделаю я! 137в Для ног твоих, больших ног, 137 г Оковы большие сделаю я!» 138(52) Луч ужаса, первый свой Хувава сбросил на них.[151] 139(53) Сограждане Гильгамеша, сопутники Гильгамеша, 140(54) Срубили ветви его, связали ветви его, 141(54) К подножью горы сложили его. (55) Луч ужаса, [свой второй], Хувава сбросил на них. (56) Согражда[не Гильгамеша], сопутни[ки Гильгамеша], (57) Сру[били ветви его, связали ветви его], (57) К подножью горы [сложили его], (58) Луч ужаса, [третий свой], Хувава сбросил на них. (59) Сограждане Гильгамеша, сопутники Гильгамеша, (60) Срубили ветви его, связали ветви его, (60) К подножью горы сложили его. (61) Луч ужаса, четвертый свой, Хувава сбросил на них, (62) Сограждане Гильгамеша, сопутн[ики] Гильгамеша, (63) Срубили ветви его, связали ветви его, (64) К подножью горы сложили его. (64) Луч ужаса, пятый свой, Хувава сбросил на них, (65) Сограждане Гильгамеша, [сопутни]ки Гильгамеша, (66) Срубили ветви его, связали ветви его, (66) К подножью горы сложили его. (67) Луч ужаса, свой шестой, Хувава сбросил на них, (68) Сограждане Гильгамеша, сопутники Гильгамеша, (69) Срубили ветви его, связали ветви его, (69) К подножью горы сложили его. 142(70) Когда же последний, седьмой, сбросил на них, в покои Хувавы вступил Гильгамеш. 143(71) Лик Хувавы подобен змее, свернувшейся в винограднике![152] 144(72) Как огнем палящим, Гильгамеш пощечиной его ожег! 145(73) Хувава лязгает зубами! (74) Как пойманному быку, свя[зали ноги], (75) Как плененному [воину], скрутили локти! (76) Хувава рыдает, позеленел! 146(77) Гильга]меш, [дозволь обратиться к тебе!] 147(78) Господин мой, слово дай сказать! 148(79) Родимой [матери] я не ведаю, отца-родителя я не знаю! 149(80) В горах я родился, воистину ты — родитель мой!» 150(81) Гильгамеша душою небес заклинал, душою земли заклинал, душою недр заклинал! 151(82) За руку его хватал: «Перед тобой склонюсь!» 152(83) Тогда Гильгамеш, сын Нинсун, смягчился сердцем, 153(84) Рабу Энкиду молвит слово: 154(85) Пусть, Энкиду, плененная птица к гнезду своему вернется! 155(80) Воин плененный к материнскому лону вернется!» 156 Энкиду Гильгамешу отвечает: 157 Если самый высокий не сознает деяний, 157а Если самый огромный не сознает деяний, 157б Если самый мудрый не сознает деяний, 158 Судьба[153] пожирает его, судьба, что не знает различий! 159 Если плененная птица к гнезду своему вернется, 160 Если воин плененный к материнскому лону вернется, 161(87) То к матери, тебя породившей, ты не вернешься! (88) [Героя] плененного освобожденного, эна плене[ного], в гипар[154] [возвращенного,] (89) Жреца плененного, весельем полного, — издревле [кто подобное видел?] (90) Он преградит тебе горные [тропы], (91) [Разрушит] тебе [пути-дороги]». (92) [Хувава] слышит слова Энкиду, 162(93) Хувава молвит Энкиду слово: 163(94) Злые речи сказал обо мне Энкиду! 164(95) Наймит, что за пищу себя продает, 164(95) Позади соперника идет, 164(95) Сказал обо мне злые речи!» 165(96) Как только это он сказал, 166 Его судьбу они решили. (97) Сам Энкиду в гневе своем 167(98) Срубил ему голову, обернул тканью. 168(99) К богу Энлилю, к богине Нинлиль[155] они пришли. 171 Когда Энлиль и Нинлиль к ним повернулись, (100) Когда перед Энлилем поцеловали землю, (101) Покров развернули, голову вынули, (102) Перед Энлилем положили. (103) Голову Хувавы Энлиль увидел, (104) На Гильгамеша воспылал гневом. 172(105) Зачем вы совершили это?» (106) [………………………………..] (107) Перед вами пусть бы сел он! (108) Вашего хлеба пусть бы поел он! (109) Воды вашей чистой пусть бы попил он!» (110) И Энлиль оттуда, где жил Хувава,[156] [убр]ал лучи сиянья. (111) Луч его первый великой реке отда́л. (112) Второй его луч [……………] отда́л, (113) Третий луч [……………], отда́л. (114) Четвертый луч могучему льву отда́л. (115) Пятый луч «камню проклятия» отда́л,[157] (116) Шестой луч Великой горе отда́л. (117) Седьмой луч богине Нунгаль[158] (?) отда́л. (118) Владыке лучей [Гиль]гамешу, дикому быку, до гор дошедшему, к морю сошедшему, (119) Могучему богу [Энлилю] — слава! Богу Энки — слава! (120) Гильгамеш, верховный жрец Кулаба!] Хороша хвалебная песнь тебе!

«Энлиль! Повсюду…»[159]

Энлиль! Повсюду могучие кличи его, священные речи его! То, что из уст его, — ненарушимо, что присудил он — дано навечно. Он взоры вздымает — колеблет горы! Он свет излучает — пронзает горы! 5 Отец Энлиль восседает державно в священном капище, в могучем капище! Он — Нунамнир![160] Совершенно его правление, его княжение! Боги Земли перед ним склоняются, Ануннаки[161] — боги к нему стекаются, С верою в мудрость его стекаются! 10 Исполин! Владыка! Он велик во вселенной! Он мудрец, в законах всесведущ! Могучий разумом! Своим жилищем избрал священный округ Дуранки. Он Киуру, месту величья, дал воссиять в княженье и блеске! Его обиталище — Ни́ппур-город, козел-вожак небес и земли!

* * *

Город! Лик его излучает ужас! 15 Его стены! К ним и бог не подступится! За стенами — гул, кличи жаждущих битвы, кличи военного становища! Он — западня для стран враждебных, он их ловит ловушкой и сетью! Спорщикам он не продлит жизни, В суде хулы не позволит молвить. 20 И внутри, и снаружи — речей неверных. Слов вражды, нарушений, споров, Злобных судей и угнетенья, Злобных взглядов, насилья, доносов, Наглости, измены слову — 25 Подобной мерзости не знает город! Руки Ниппура[162] — великие сети! Орел по городу гуляет свободно! Враг и злодей от них не скроется![163] Дар города Ниппура — правда: 30 Правосудие вершит навечно! На набережные — нарядные люди. Старший воспитывает младшего,[164] наставляет его, выводит в люди, Словам отца покорно внимая, дитя берет табличку в руки. В кротости мать свою почитая, сын до старости доживает.

* * *

35 В городе, священном селенье Энлиля, В Ниппуре, святая святым Отца, Могучего Утеса,[165] Цветущее капище, Экур, храм лазурный, из праха вознес он, Как гору высокую, на чистом месте его возвел. И он, его князь, Могучий Утес, Отец Энлиль, 40 В Экуре, в могучем святилище, в капище восседает! Таинства храма[166] не отменят боги, Обряды чисты, как земля бесконечны, Его тайные силы недоступны взору, Его покои, как море, бескрайни, 45 Его символы-знаки — звезды, Его владыка сотворил безупречно таинства вечные! Все слова его — реченья, Его заклинания — молитвы, Его дела — предсказанья благие. 50 Его алтари прочны и могучи, В праздник масло и сливки льются обильно! Предначертанья его прекрасны, его намеренья полны величья! На закате — праздник, на восходе — праздник,[167] Храм Энлиля — гора изобилья, 55 Принимают там жертвы, грехи отпускают! Верховный жрец возвеличен с храмом, Источники храма сильны в исцеленье, Его жрецы совершенны в обрядах, Его служители чисты в молитвах, 60 Могуч его пахарь, верный пастырь Шумера, В добрые дни рожден с надеждой! Пахарь, создавший поля обширные, Пройдет по полю — хлеба колосятся! Не грозит битва Экуру лазурному!

* * *

65 Энлиль! Когда своею рукою на земле начертил святое селенье, Когда город Ниппур себе сам построил, То Киур, громаду, твою чистую землю, напоил сладкою водою, В средоточье всех сторон света, в округе Дуранки себе построил! Твердь его — душа чужедальних и ближних стран, 70 Кирпичи его — глянцево-красные, основанье его — лазурита синего! Как бык, вознес он в Шумере рога сиянья! Чужеземные страны перед ним склонились! В великих праздниках, в изобилье дни свои там проводят люди! Энлиль! Небо и Земля щедро одарили тебя! 75 В Абзу могучее капище поставили тебе! В глуби горы, в темной кумирне — чтить тебя. В Экуре лазурном, храме величья, — сиять тебе! Блеск храма достигает неба! Тень его пала на все страны! 80 Зубцы его пронзают небо! Жрецы храма, служители храма, Приносят в храме священные жертвы, Со словами молитвы в нем склоняются! Энлиль! Пастырю, которого узришь ты, 85 Избраннику, кого в стране возвысишь, Страну — ему в руки, страну — ему под ноги, Склонишь перед ним далекие страны! Как вода, что льется повсюду в мире, Дары стекаются в хранилище. 90 Жертвы скапливаются в сокровищнице, Дань на главном дворе слагают, 91а Приношенья Экуру, храму лазурному.

* * *

Энлиль! Добрый пастырь вселенной, Пастух, что ведает всеми жизнями, Чье княженье восходит в сиянье! 95 Тиарой священной себя венчал он! Когда он в горах восседает на троне, Он, как радуга, обнимает небо, Как плывущее облако, парит в поднебесье! Князь небес — только он, дракон земли — только он! 100 Величайший среди ануннаков — он! Он сам называет судьбы, И никто из богов его не видит! Его посол и советник Нуску Слова и дела, что Энлиль замыслил, 105 Ведает с ним, совет с ним держит, Наказов Энлиля он исполнитель, К нему воздевает в молитве руки!

* * *

Без Энлиля, Могучего Утеса, Не выстроен город, не заложен поселок, 110 Не выстроен хлев, не заложен загон, Вождь не возвышен, жрец не рожден, Не избран оракулом служитель храма, Нет в отрядах начальников войска. Потоки воды не отводят в каналы, 115 Мол хвостом не врезается в море, Море насыпи не рождает. Глубоководные рыбы в тростниковых зарослях икру не мечут, Небесные птицы на земле просторной не вьют гнезда, В небесах грозовые тучи не раскрывают пасти. 120 На ниве и в поле пестрый ячмень не колосится, В степи — краса ее — злаки и травы не зацветают, В садах деревья тяжелых плодов не рождают. Без Энлиля, Могучего Утеса, Богиня Нинту людей не косит, 125 Корова в хлеву не приносит теленка, Овца в загоне не приносит ягненка, Люди, что множатся постоянно, 127а Не изливают семя в слиянье, 128 Звери, четвероногие твари, 128а Не покрывают друг друга в случке. Энлиль! Твое совершенство заставляет умолкнуть! 130 Суть твою не понять, не распутать нити, Нити в скрещенье, незримые смертным, Во славу божью твою — сражаться![168] Ты себе сам — господин и советчик! Твои замыслы кто угадает? 135 Твои тайные силы никому не подвластны! Твой лик невидим ни одному богу! Верховный жрец, бог, Энлиль, — ты! Верховный судья небес и земли — ты! Твое несравненное Слово! Могуче оно! Как небеса оно! Как туча оно! 140 По Слову твоему ануннаки-боги создают плодородие! Слово твое небесам — опора, Слово твое земле — основа! Небесам опора, небесам поддержка, Земле — основа неразрушимая! К небесам приближаясь, оно плодородно: 145 Льет дождем с небес изобилие! К земле приближаясь, оно плодоносно: Плоды земли растут в изобилье! Слово твое! Плоды — оно! Слово твое! Зерно — оно! Слово твое — полноводный поток, жизнь всех поднебесных стран! …………………………………………………….. 153 [Мать] Нинлиль, твоя супруга, на небо похищенная тобою, В одеждах чистых, [прекрасных, светлых,] 155 Избранница верная, тобой возвышенная! Ласковая, заботливая хозяйка Экура! Твоя советчица с речами мудрыми. Многомудрая, сладкоречивая, В чистом капище, священном капище, восседает рядом с тобою, 160 С тобой говорит, подает советы, [Там], у солнечного восхода, определяет с тобою судьбы! Нинлиль! Владычица вселенной! Всех поднебесных стран хозяйка! Вместе с Могучим Утесом воспетая! Вершина, слово которой прочно, 165 Помощница, чьи нерушимы речи, Чьи изречения мгновенны, Чьи намеренья — слова твердые! О, Могучий Утес, Отец Энлиль! Хвалебная песнь тебе — вот что превыше всего!

«Труд писцов, собратьев моих…»[169]

Труд писцов, собратьев моих, тебе не по нраву! [А ведь они по десять] гуров[170] зерна приносят! Молодые люди! Любой из них десять гуров зерна отцу приносит, Зерно, шерсть, масло, овец ему приносит! 5 Как уважаем такой человек! Рядом с ним — ты не человек! Да и можешь ли ты так же трудиться? Мальчишка! Трудится и стар и млад! Даже мне порой не угнаться за ними. 10 А уж моя голова повыше твоей! Кто еще так недоволен сыном? 11а Среди моих собратьев не было таких! Скажи-ка это родичам моим! Побойся или постыдись! Соученики твои и товарищи — 15 Не пример тебе?! Почему им не следуешь? Друзья твои и сверстники — не пример тебе?! Почему им не следуешь? И со старших бери пример, Да и с младших бери пример! 20 Мудрые люди, что средь нас живут, С тех пор как Энки всему название дал, Столь искусной работы, как дело писца, что я избрал, Не могут назвать! Коль не умеешь петь, До середины песни, как до морского берега, 25 Не добредешь! Так и дело писца! Ты не думаешь о деле моем, Уж не говорю — о деле отца моего! [Эн]лиль уготовил людям судьбу, С тех пор как всему название дал! 30 [Сын] да наследует [де]ло отца! [А не то] — ни почета ему, ни привета!»

«Если бы не мать моя»[171]

«Если бы не мать моя, на улицу и в степь тебя бы прогнали! Герой! Если бы не мать моя, на улицу и в степь тебя бы прогнали! Если бы не мать моя Ни́нгаль, на улицу и в степь тебя бы прогнали! Если бы не Нингику́га, на улицу и в степь тебя бы прогнали! 5 Если б не отец мой Зуэ́н, на улицу и в степь тебя бы прогнали! Если бы не брат мой Уту, на улицу и в степь тебя бы прогнали![172]» Девушка, не заводи ссоры! Инанна, обменяемся речами достойно! Инанна, не заводи ссоры! 10 Нинэгалла, посоветуемся спокойно! Мой отец твоего не хуже! Инанна, обменяемся речами достойно! Мать моя твоей не хуже! Нинэгалла,[173] посоветуемся спокойно! 15 Гештинанна [сестры твоей] не хуже! Инанна, обменяемся речами достойно! Сам я бога Уту не хуже! Нинэгалла, посоветуемся спокойно! Бог Э́нки Зуэна не хуже![174] 20 Инанна, обменяемся речами достойно! Богиня Ту́ртур[175] Ни́нгаль не хуже! Нинэгалла, посоветуемся спокойно!» Речи, что сказаны, — речи желанья! С ссорою в сердце вошло желанье! 25 Драгоценный камень! Драгоценный камень! Пусть он просверлит драгоценный камень![176] Амаушумгальанна![177] Пусть он просверлит драгоценный камень! Драгоценный камень! Драгоценный камень! [Он просверлил драгоценный камень!] Драгоценный камень! Драгоценный камень! [Он просверлил драгоценный камень!] [Он] наполнил [влагой кровлю], он наполнил ей влагой кровлю! 30 [Он] наполнил [влагой стены], он наполнил ей влагой стены! [Его супр]уга, владычная жрица,[178] Амаушумгальанне молвит: Камни просверлены, камни просверлены, кто ей просверлил драгоценный камень? Амаушумгальанна, кто ей просверлил драгоценный камень? Драгоценные камни, их мелкие зерна — дивным ноздрям? 35 Драгоценные камни, их крупные зерна — дивной груди?» Амаушумгальанна владычной жрице отвечает: Отныне она — владычная жрица! Отныне она — моя супруга!» Светлая Инанна, могучая жрица! Он ей просверлил драгоценный камень!» Драгоценный камень! Драгоценный камень! Пусть он сверлит драгоценный камень! 40 Амаушумгальанна! Пусть он сверлит драгоценный камень! Камни просверлены, камни просверлены, кто ей просверлил драгоценный камень? Амаушумгальанна, камни просверлены! Кто ей просверлил драгоценный камень?[179] Он, созданный для меня! Он, созданный для меня! Темно-синий камень — его борода![180] Дикий бык, Аном созданный для меня! Темно-синий камень его борода! 45 О, дикий бык! Его борода — темно-синий камень! Его борода — темно-синий камень!» Эта песнь — «дургар» Инанны! Написана палочкой из тростника!

«Когда я, госпожа, в небесах сияла…»

«Когда я, госпожа, в небесах сияла…» Когда я, госпожа, в небесах сияла, Когда я, госпожа, в небесах сияла, «Когда я сияла, когда я плясала, От рассвета до заката песни распевала, 5 Напротив меня, напротив меня, Господин Кулианна[181] встал напротив меня! Господин мою руку сжал, Ушумгальанна обнял меня! «Оставь меня, Дикий бык! Я должна идти домой! 10 Оставь меня, Кули-Э́нлиль! Я должна идти домой! Что я матушке [моей] скажу-солгу, Нингаль, матушке моей, скажу-солгу?» «Дозволь научить тебя, дозволь научить тебя! О Инанна, хитрейшая! Дозволь научить тебя! 15 Подруга моя завлекла меня гулять, [Попеть-погулять], под бубен поплясать! Ах, как песни ее хороши, — она распевала для меня! Ах, веселилась я от души, — до рассвета веселилась я!» Родимой матушке своей ты так скажи, ты так солги! 20 А мы с тобою в лунном сиянье будем ласкать-обнимать друг друга! Я приготовлю светлое ложе, роскошное ложе, царское ложе! Ах, настанет сладкое время, ах, придет веселье-радость!» «Сагидда» — песня эта! — Я, дева, [хожу] по улице, 25 [Хожу по улице] в сиянии дня, 26 [Я, Инанна, хожу по улице,]

Оборот

1 [Хожу по улице в сиянии дня!] …………………………. К воротам матушки пришла, 5 И вот я в радости хожу. К воротам Нингаль подошла, И вот я в радости хожу. Матушке он скажет слово, Кипарисовое масло изольет на землю, 10 Матушке Нингаль он скажет слово, Кипарисовое масло изольет на землю! Ароматов полно жилище его! Ласки полно слово его! Мой господин достоин светлого лона! 15 О, Амаушумгальанна, зять Зуэна! Владыка Думузи достоин светлого лона! О, Амаушумгальанна, зять Зуэна! О, господин, как сладко твое желание для души! В твоей степи твои травы, твои злаки как хороши! 20 Амаушумгальанна, сладко желанье твое для души! В твоей степи твои травы, твои злаки как хороши! «Сагарра» — песня эта, под барабаны песня эта, — Инанне!

«С великих небес к великим Недрам…»[182]

С [Великих Небес] к Великим Недрам помыслы обрати[ла]. Богиня с Великих Небес к Великим Недрам помыслы обратила. Инанна с Великих Небес к Великим Недрам помыслы обрати[ла]. Моя госпожа покинула небо, покинула землю, в нутро земное она уходит. 5 Инанна покинула небо, покинула землю, в нутро земное она уходит. Жреца власть покинула, жрицы власть покинула, в нутро земное она уходит. В Уруке храм Эану покинула, в нутро земное она уходит. В Бадтибире Эмушкаламу покинула, в нутро земное она уходит. В Забаламе Гигуну покинула, в нутро земное она уходит. 10 В Адабе Эшарру покинула, в нутро земное она уходит. В Ниппуре Барадургару покинула, в нутро земное она уходит. В Кише Хурсангкаламу покинула, в нутро земное она уходит. В Аккадэ Эульмаш покинула, в нутро земное она уходит. Свои тайные силы — их семь — собрала.[183] 15 Собрала силы, в руке зажала. Свои тайные силы у ног сложила. На ее голове — венец Эдена, «Шугур». На ее челе — налобная лента «Прелесть чела».[184] В ее руках — знаки владычества и суда.[185] 20 Ожерелье лазурное обнимает шею. Двойная подвеска [укра]шает груди. Золотые запястья обвивают руки. Прикрыты груди сеткой «Ко мне, мужчина, ко мне». Прикрыты бедра повязкой, одеяньем владычиц. 25 Притираньем «Приди, приди» подведены глаза.[186] Инанна в подземное царство идет. Ее посол Ниншубур[187] с нею [рядом] идет. Светлая Инанна говорит Ниншубуру: Гонец мой, гонец! 30 Глашатай слов милосердных моих! Вестник слов быстрокрылых моих! Когда в подземный мир я сойду, Когда в подземный мир я войду, На холмах погребальных заплачь обо мне, 35 В доме собраний забей в барабан, Храмы богов для меня обойди, Лицо расцарапай, рот раздери, Тело ради меня изрань, Рубище, точно бедняк, надень! 40 В Экур, храм Энлиля, одиноко войди. Когда в Экур, храм Энлиля, войдешь, Перед Энлилем зарыдай: «Отец Энлиль, не дай твоей дочери погибнуть в подземном мире! Светлому твоему серебру не дай покрыться прахом в подземном мире! 45 Прекрасный твой лазурит да не расколет гранильщик в подземном мире! Твой самшит да не сломает плотник в подземном мире! Деве-владычице не дай погибнуть в подземном мире!» И когда Энлиль на эти слова не отзовется,[188] в Ур иди! В городе Уре, в Эмудкаламе, 50 В Экишнугаль,[189] к Нанне войдя, Перед Нанной зарыдай: «Отец Нанна, не дай твоей дочери погибнуть в подземном мире! Светлому твоему серебру не дай покрыться прахом в подземном мире! Прекрасный твой лазурит да не расколет гранильщик в подземном мире! 55 Твой самшит да не сломает плотник в подземном мире! Деве-владычице не дай погибнуть в подземном мире!» И когда Нанна на эти слова не отзовется, в Эреду иди! Когда в Эреду, в храм Энки войдешь, Перед Энки зарыдай: 60 «Отец Энки, не дай твоей дочери погибнуть в подземном мире! Светлому твоему серебру не дай покрыться прахом в подземном мире! Прекрасный твой лазурит да не расколет гранильщик в подземном мире! Твой самшит да не сломает плотник в подземном мире! Деве-владычице не дай погибнуть в подземном мире!» 65 Отец Энки мудр и [мо]гуч, Тра́вы жизни знает он, воды жизни знает он, Он меня и оживит!» Инанна в подземное царство идет, Ниншубуру, послу своему, говорит: 70 «Ступай, возвращайся, Ниншубур! Моих нака[зов] не забы[вай!»] Инанна ко дворцу, лазурной горе, подходит, К воротам подземного царства[190] спешит, полна гнева, У ворот подземного царства кричит гневно: 75 «Открой дворец, привратник, открой! Открой дворец, Нети, открой, и к единой моей[191] я да войду!» Нети, главный страж царства, Светлой Инанне отвечает: «Кто же ты, кто?» 80 «Я — звезда солнечного восхода!» «Если ты — звезда солнечного восхода, Зачем пришла к «Стране без возврата»? Как твое сердце тебя послало на путь, откуда нет возврата?» Светлая Инанна ему отвечает: 85 «К великой владычице, Эрешкигаль, Ибо мертв Гугальанна, ее супруг, — Погребальные травы ему воскурить. Погребальное пиво ему возлить. Воистину так, воистину так![192]» Нети, главный страж царства, 90 Светлой Инанне отвечает: Постой, о Инанна, моей госпоже о тебе доложу! Моей госпоже Эрешкигаль о тебе скажу, о тебе доложу!» Нети, главный страж царства, К Эрешкигаль, своей госпоже, приходит и так говорит: 95 «О госпожа моя! Там дева! Богам подобна величьем и [статью]. [У] ворот [«Страны без возврата»]. ………………………. В Эане [оставила свои владенья]. 100 Свои тайные силы — их семь — собрала. Собрала силы, в руке зажала. Свои тайные силы у ног сложила. На ее голове — венец Эдена, «Шугур». На ее челе — налобная лента «Прелесть чела». 105 В ее руках — знаки владычества и суда. Ожерелье лазурное обнимает шею. Двойная подвеска украшает груди. Золотые запястья обвивают руки. Прикрыты груди сеткой «Ко мне, мужчина, ко мне». 110 Прикрыты бедра повязкой, одеяньем владычиц. Притираньем «Приди, приди» подведены глаза». Эрешкигаль ударила себя по ляжкам, 112а В лице изменилась, за голову схватилась. Нети, главному стражу царства, дает наказы: «О Нети, главный страж царства, 115 То, что скажу я, да не преступишь! Подземного мира семь [отодвинь] засовов, Во дворце Ганзира,[193] [что пред подземным миром] первый, врата раствори! И ее, когда она войдет И, склонясь, приблизится, [сама я встречу».] 120 Нети, главный страж царства, Слова своей госпожи сла[вит]. Подземного мира семь отодвинул засовов, Во дворце Ганзира, что пред подземным миром первый, врата растворил. Светлой Инанне молвит так: 125 «Войди же, Инанна!» И у нее, когда она вошла, Венец Эдена, «Шугур», снял с головы. «Что это, что?» «Смирись, Инанна, всесильны законы подземного мира! 130 Инанна, во время подземных обрядов молчи!» И когда вошла во вторые ворота, Знаки владычества и суда у нее отобрал. «Что это, что?» «Смирись, Инанна, всесильны законы подземного мира! 135 Инанна, во время подземных обрядов молчи!» И когда вошла она в третьи ворота, Ожерелье лазурное с шеи снял. «Что это, что?» «Смирись, Инанна, всесильны законы подземного мира! 140 Инанна, во время подземных обрядов молчи!» И когда вошла в четвертые ворота, Двойную подвеску с груди ее снял. «Что это, что?» «Смирись, Инанна, всесильны законы подземного мира! 145 Инанна, во время подземных обрядов молчи!» И когда в пятые вошла ворота, Золотые запястья с рук ее снял. «Что это, что?» «Смирись, Инанна, всесильны законы подземного мира! 150 Инанна, во время подземных обрядов молчи!» И когда вошла в шестые ворота, Сетку «Ко мне, мужчина, ко мне» с груди ее снял. «Что это, что?» «Смирись, Инанна, всесильны законы подземного мира! 155 Инанна, во время подземных обрядов молчи!» И когда в седьмые вошла ворота, Повязку, одеянье владычиц, с бедер снял. «Что это, что?» «Смирись, Инанна, всесильны законы подземного мира! 160 Инанна, во время подземных обрядов молчи!» И она вошла и, склонясь, приблизилась. 161а Сестра ее вскочила с трона. Затем снова на трон уселась. Семь судей-ануннаков пред нею суд вершат. На Инанну взглянула — взгляд ее смерть! 165 Слова изрекла — в словах ее гнев! Крик издала — проклятья крик! Ту, что вошла, обратила в труп. Труп повесила на крюк. Когда прошло три дня и три ночи, 170 Ниншубур, ее посол, Глашатай слов милосердных ее, Вестник слов быстрокрылых ее. На холмах погребальных заплакал о ней, В доме собраний забил в барабан, 175 Храмы богов для нее обошел, Лицо расцарапал, рот разодрал, Тело изранил ради нее, Рубище, точно бедняк, надел. В Экур, храм Энлиля, одиноко побрел. 180 Когда в Экур, храм Энлиля, вошел, Перед Энлилем зарыдал: «Отец Энлиль! Не дай твоей дочери погибнуть в подземном мире! Светлому твоему серебру не дай покрыться прахом в подземном мире! Прекрасный твой лазурит да не расколет гранильщик в подземном мире! 185 Твой самшит да не сломает плотник в подземном мире! Деве-владычице не дай погибнуть в подземном мире!» Отец Энлиль Ниншубуру отвечает: «Дочь моя Великих Небес возжелала, Великих Недр возжелала, Инанна Великих Небес возжелала, Великих Недр возжелала, 190 Подземного мира всесильны законы, вековечны ему приношенья, Кто же здесь о ней скажет, за нее замолвит слово?» Отец Энлиль на мольбы его не отозвался, и в Ур он пошел, В Уре, в Эмудкаламе, В Экишнугаль к Нанне войдя, 195 Перед Нанной зарыдал: «Отец Нанна, не дай твоей дочери погибнуть в подземном мире! Светлому твоему серебру не дай покрыться прахом в подземном мире! Прекрасный твой лазурит да не расколет гранильщик в подземном мире! Твой самшит да не сломает плотник в подземном мире! 200 Деве-владычице не дай погибнуть в подземном мире!» Отец Нанна Ниншубуру отвечает: «Дочь моя Великих Небес возжелала, Великих Недр возжелала, Инанна Великих Небес возжелала, Великих Недр возжелала! Подземного мира всесильны законы, вековечны ему приношенья, 205 Кто же здесь о ней скажет, за нее замолвит слово?» Отец Нанна на мольбы его не отозвался, и в Эреду он пошел. В Эреду, к богу Энки войдя, Перед Энки зарыдал: «Отец Энки, не дай твоей дочери погибнуть в подземном мире! 210 Светлому твоему серебру не дай покрыться прахом в подземном мире! Прекрасный твой лазурит да не расколет гранильщик в подземном мире! Твой самшит да не сломает плотник в подземном мире! Деве-владычице не дай погибнуть в подземном мире!» Отец Энки Ниншубуру отвечает: 215 «Дочь моя! Что с ней случилось? Я тревожусь! Инанна! Что с ней случилось? Я тревожусь! Владычица стран! Что с ней случилось? Я тревожусь! Жрица небес! Что с ней случилось? Я тревожусь!» Из-под ногтей своих грязи достал, кургара сделал, 220 Из-под ногтей своих, крашенных красным, грязи достал, гала[тура] сделал.[194] Кургару тра́вы жизни [дал]. Галатуру во́ды жизни [дал]. Отец Энки молвит кургару и галатуру: «Ступайте, в подземный мир отправьтесь![195] 225 У врат подземных, как мухи, летайте, У оси дверной, как змеи, вейтесь! Мать-роженица в муках родов, Эрешкигаль лежит и страждет! Ее белые бедра не покрыты одеждой, 230 Ее груди, как чаши, ничем не прикрыты, Ее голос как звонкая медь звенит, Растрепаны косы, как лук-порей. И когда она скажет: «Увы, утроба моя!» «О ты, [что страждешь,] госпожа наша, увы, утроба твоя!» — [так ей скажите]. 235 И когда она скажет: [ «Увы], о лик мой!» [ «О ты, что страждешь], госпожа наша, увы, о лик твой!» — так ей скажите! [ «Кто вы], откуда?» [ «От моей] утробы — к твоей утробе, от моего лика — [к твоему лику!» — так ей скажите!][196] [ «Если вы боги] — наде[лю] Словом,[197] 240 [Если вы люди] — награжу [Судьбою!»] [ «Душою небес, душою земли] ее заклян[ите], [Душою недр ее закл]яните!» Воду речную вам дадут — а вы не берите! Зерно полевое вам дадут — а вы не берите! 245 «Труп с крюка, отдай!» — скажите! И один — травой жизни, и второй — водой жизни тела ее коснитесь — Восстанет Инанна!» Галатур и кургар слова Энки славят. У подземных врат, как мухи, летают, 250 У оси дверной, как змеи, вьются. [Мать-роже]ница в муках родов, [Эрешки]галь лежит и страждет. [Ее белые бедра] не покрыты одеждой, [Ее груди, как] чаши, ничем не прикрыты. 255 И когда застонала: [ «Увы], утроба моя!» «О ты, что страждешь, госпожа наша, увы, утроба твоя!» — они сказали. И когда застонала: [ «Увы], о лик мой!» «О ты, что страждешь, госпожа наша, увы, о лик твой!» — они сказали. «Кто вы, откуда? 260 Вы сказали: «От моей утробы — к твоей утробе!» Вы сказали: «От моего лика — к твоему лику!» Если вы боги — наделю Словом! Если вы люди — награжу Судьбою!» Душою небес, душою земли ее закляли! 263а [Душою недр ее закляли]. Воду речную им дают — а они не берут! 265 Зерно полевое им дают — а они не берут! «Труп с крюка отдай!» — сказали. Светлая Эрешкигаль кургару и галатуру отвечает: «Тело это — вашей госпожи!» «Тело это нашей госпожи, воистину, отдай!» — они сказали! 270 Труп с крюка они взяли. И один — травой жизни и второй — водой жизни ее тела коснулись. Инанна встает. Инанна из подземного мира выходит. Ануннаки ее хватают. 275 «Кто из спускавшихся в мир подземный выходил невредимо из мира подземного? Если Инанна покинет «Страну без возврата», За голову голову пусть оставит!» Инанна из подземного мира выходит. И малые демоны «галла», как острые стрелы, 280 И большие демоны «галла», как лес знаменный,[198] Со всех сторон ее окружили. Тот, кто перед ней, — не гонец, но жезл у него в руке. Тот, кто за ней, — не боец, но оружье у него на боку. Они, что за нею идут, 285 Они, что за Инанной идут, Не ведают голода, не ведают жажды, Муки просеянной не едят, Воды проточной они не пьют, Из объятий человека вырывают жену, 290 От груди кормилицы отрывают дитя. Инанна из подземного мира выходит. Инанна из подземного мира вышла. И посол Ниншубур к ногам ее пал. В пыль повалился, рубищем рваным одет. 295 Демоны светлой Инанне молвят: «Что ж, Инанна, вернись в свой город, а его мы схватим!» Светлая Инанна демонам отвечает: «Глашатай слов милосердных моих, Вестник слов быстрокрылых моих, 300 Мои наказы не преступал, Мои приказы не забывал. На холмах погребальных рыдал обо мне, В доме собраний бил в барабан, Храмы богов для меня обошел, 305 Лицо расцарапал, рот разодрал, Тело изранил ради меня, Рубище, точно бедняк, надел, Был в Экуре, доме Энлиля, Был в Уре, доме Нанны, 310 Был в Эреду, доме Энки, Он вернул мне жизнь!» «Что ж, пойдем в Умму, в Зигкуршаггу пойдем!» И вот в Умме, в Зигкуршагге, Бог Шара к ногам ее пал.[199] 315 В пыль повалился, рубищем рваным одет. Демоны светлой Инанне молвят: «Что ж, Инанна, вернись в свой город, а его мы схватим!» Светлая Инанна демонам отвечает: «Песни [пел] мне мой Шара,[200] 320 Стриг мне ногти, чесал кудри. Оставьте его, не берите его!» «Что ж, пойдем в Бадтибиру, в Эмушкаламу пойдем!» В Бадтибире, в Эмушкаламе, Бог Лулаль[201] к ногам ее пал. 325 В пыль повалился, рубищем рваным одет. Демоны светлой Инанне молвят: «Что ж, Инанна, вернись в свой город, а его мы схватим!» Светлая Инанна демонам отвечает: Бог Лулаль, великий князь! Со мною справа, со мною слева! 330 Оставьте его, не берите его!» «Тогда пошли в Хашхургулэдену, в Кулабе!» За нею в Хашхургулэдене, в Кулабе идут по пятам. Думузи в одежде власти в царском покое сидит на троне. Демоны-«галла» его схватили. 335 Семеро их — его грудь разодрали, его кровь излили, Семеро их — словно в горячке на него напали, Пастушью флейту, свирель его на глазах его разбили! Она на него взглянула — взгляд ее смерть! Закричала она — в словах ее гнев, 340 Крик издала — проклятья крик: «Eго, хватайте его!» Светлая Инанна пастуха Думузи отдала в их руки. А они, те, что за нею шли, Те, что за Думузи шли, 345 Не ведают голода, не ведают жажды, Муки просеянной не едят, Воды проточной они не пьют, Радости лону жены не дают, Милых детей не целуют они, 350 Себе сыновей не рожают они, Невесток от свекров уводят они! Думузи рыдает, позеленел! «Я к Уту на небеса в мольбе взываю! О Уту, шурин ты мой, а я твой зять! 355 В храм твоей матери я масло носил, В храм Ни́нгаль молоко я носил! В лапы ящерицы руки мои преврати, В лапы ящерицы ноги мои преврати![202] От демонов моих ускользну я, не утащат они меня!» 360 [И Уту внял его мольбам, Как благодетель, оказал милость, В лапы ящерицы руки его превратил, В лапы ящерицы ноги его превратил, Он от демонов ускользнул, не утащили они его.] ………………………. 375 [В погоне за ним обходят] страны, Место его укрытия [ищут], [Демоны руками] размахивают, [Разверстые пасти] исходят [криком].

«Малые демоны открывают пасти…»

Малые демоны открывают пасти, большим демонам молвят слово:[203] «А ну, пойдем-ка к светлой Инанне!» Демоны в Урук ворвались, светлую Инанну они хватают. «Ну-ка, Инанна, вернись на путь, что сама избрала, — в подземное царство отправляйся! (5) Куда сердце тебя посылало, вернись — в подземное царство отправляйся! В жилище Эрешкигаль вернись — в подземное царство отправляйся! Повязку светлую, одеянье владычиц, не надевай, — в подземное царство отправляйся! Тиару светлую, корону приветную, сними с головы — в подземное царство отправляйся! Краску на глаза не накладывай — в подземное царство отправляйся! (10) Сандалии на ноги не [надевай] — в подземное царство отправляйся! Когда из подземного мира ушла, [себе замены ты не на]шла!» [С такими словами] к светлой Инанне они ворвались![204] Инанна в страхе в руку Думузи вцепилась. «О юноша! Ноги свои в кандалы продень! (15) О юноша! В ловушку бросься! Шею в ярмо продень!» И они крючья, шилья и копья подняли на него! Медный огромный топор подняли на него! О, юноша! Схватили его, повалили его, Одежду его сорвали с него! (20) О, юноша! Руки скрутили ему, веревкою злой обмотали его! Тканью страха закрыли лицо! И юноша к Уту на небеса руки воздел: «Уту, я же друг тебе! Меня, героя, знаешь ты! Твою сестру я в жены брал, (25) А она в подземный мир ушла, Она в подземный мир ушла, Меня заменою отдала! Уту, ты справедливый судья, да не схватят меня! Руки мои измени, облик мой измени! (30) Из рук моих демонов ускользну я, не утащат они меня! Горной змеею средь гор скользну, К Гештинанне, сестре моей, душу мою принесу!» Уту внял его мольбам, Изменил его руки, изменил его лик. (35) Горной змеей он средь гор заскользил. Думузи! Он соколом-птицею, быстрою птицей понес свою душу, И к Гештинанне принес свою душу. Гештинанна взглянула на брата — Расцарапала щеки, рот разодрала, (40) Оглядела — порвала на себе одежды, Над стонущим юношей заголосила: «О брат мой, о брат мой! О юноша! Пусть бы те дни не ве[рнулись!] О брат! О пастух! Амаушумгальанна! [Пусть бы те] дни не вернулись! О брат мой! Юноша! Без жены, без сына! (45) О брат мой! Юноша! Без друга-товарища! О брат мой, юноша! Мать печалящий![205]» А демоны-«галла» ищут Думузи, окружают его. Малые демоны большим демонам молвят слово: «Демоны без-роду-без-племени, без отца-матери, без сестры-брата, без жены-сына! (50) Великое воинство, в часы заката ужас сеющее в мире! Вы, демоны, человека хва[тающие!] Доброты-милосердия вы не знаете, радости сердца вы не, ведаете! А ну, пойдем-ка! На его страхи, на его душу, на его здравие кто хочет глянуть? К другу его мы не пойдем, к его шурину мы не пойдем, (55) К Гештинанне за пастухом пойдем!» Демоны размахивают руками, ищут Думузи. Разверстые пасти исходят криком. Демоны к Гештинанне явились. «Где брат твой, скажи?» — спрашивают, а она молчит. (60) Близится небо, уплывает земля, а она молчит. Земля приближается, небо ломается, а она молчит! [3емля] приблизилась. Сорвали одежду, а она молчит! Смолу на лоно ее излили, а она молчит! Думузи в доме Гештинанны демоны не нашли. (65) [Малые] демоны бол[ьшим демонам] так молвят: «А ну, пойдем-ка в священный загон!» Нашли Думузи в [священном] загоне. Окружили его, [схват]или его! Разыскали его, увидали его! На юношу с криками накинулись, топором огромным на землю повергли! (70) Чрево ножами вспороли ему, со всех сторон окружили его! Сестра за брата [к жертве готова], [птицею вокруг брата] кружится. «О брат мой! На великие муки за тебя пойду! Мошкой слечу!» ………………………… III Дева Инанна [так решила]……… VI По приговору Инанны свершилось. VII [Дева Инанна] горько рыдает. VIII «Герой мой ушел, [погублен!] IX Как теперь [решать судьбу?] X Твой срок — половина года, твоей сестры — половина года! XI [День твой] да придет, и в день тот [вернешься!] XII День твоей сестры придет, и в день тот она [вернется!»] XIII Светлая Инанна за свою голову отдала голову Думузи! XIV Светлая Эрешкигаль! XV Хороша хвалебная песнь тебе!

«В жалобах сердца…»[206]

В жалобах сердца он бежит по равнине. Юноша в жалобах сердца бежит по равнине. Думузи в жалобах сердца бежит по равнине. Посох за плечи закинул, начинает плач: 5 «Плачь, о, плачь, о, плачь, равнина! Плачь, равнина, рыдай, болото! Раки в реке, плачьте — рыдайте! Лягушки в реке, громко вопите! Матушке моей — голосить по мне! Матушке Туртур — голосить по мне! 10 Матушке, — где ее пять хлебов? — голосить по мне! Матушке, — где ее десять хлебов? — голосить по мне![207] Если о смерти моей не узнают, Скажи, равнина, родимой матушке! С меньшою сестрою меня да оплачет!» 15 Как в забытьи, как в забытьи, 15а Пастух лежал, как в забытьи, Пастух лежал, как в забытьи, — он видел сны. Встает ото сна, — сновиденье тревожно, Трет глаза — кругом тишина. «Приведите ее, приведите ее, сестру мою, приведите ее! 20 Гештинанну мою, приведите ее, сестру мою, приведите ее! Грамотейку мою, приведите ее, сестру мою, приведите ее! Певунью мою, приведите ее, сестру мою, приведите ее! Чародейку мою, меньшую мою, сестру мою, приведите ее! Ведунью мою, вещунью мою, сестру мою, приведите ее! 25 Мой сон! Я расскажу мой сон! Во сне, сестра моя, во сне, мне во сне — виденье! Тростники вокруг меня взошли, тростники вокруг меня взросли! Одинокий тростник надо мною верхушкой склонился! Из четы тростников, что растут вдвоем, один [удалился!] 30 Деревья толпой [обступили] меня! На очаг мой священный льется вода! Маслобойку священную рубит топор! Мой кубок священный свал[ился] с гвоздя! Мой посох пастуший бежит от меня! 35 Орел схватил ягненка в загоне! Ястреб схватил воробья на плетне! В пыли влачат мои козлята бородки синие![208] Бьют в овчарне мои овцы кривым копытом! Маслобойка цела, но молоко не льется, 40 Кубок цел, но не живет Думузи! Тростниковый загон развеян ветром!» Гештинанна Думузи отвечает: «Брат! Твой сон нехорош! Вот мое толкованье! Думузи! Твой сон нехорош! Вот мое толкованье: Тростники вокруг тебя взошли, тростники вокруг тебя взросли — 45 То убийцы тебя подстерегли! Одинокий тростник над тобою верхушкой склонился — То родимая матушка над тобою склонится! Из четы тростников, что растут вдвоем, один удалился — Это ты и я, и один из нас удалится! 50 Деревья толпой обступили тебя — То злодеи в укрытии схватят тебя! На очаг твой священный льется вода — Домом молчания станет загон! Маслобойку священную рубит топор — 55 То злодеи руки тянут к ней! Твой кубок священный свалился с гвоздя — С колен матушки родимой падешь! Твой посох пастуший бежит от тебя — [Малые] «галла» его разломают! 60 Орел схватил ягненка в загоне — Злодеи [тебя] по щеке ударят! Ястреб схватил воробья на плетне — Большие «галла» из хлева тебя утащат! Маслобойка [цела], но [молоко] не льется, Кубок цел, но не живет Думузи! Загон тростниковый развеян ветром! 65 Кисти твои [охватят] оковы! Руки [твои] опутают путы! В пыли влачат твои козлята бородки синие — В вихре до небес разметаю косы! Бьют в овчарне твои овцы кривым копытом — Ногтями, словно острым гребнем, из-за тебя расцарапаю щеки!» 70 Как только так она сказала: «Сестра моя, взойди на холм! Сестра моя, взойди на холм! Сестра, когда взойдешь на холм, Подобно тем, что взошли на холм, Сердце свое, свой лик [успокой], 75 Одежду на бедрах своих [оправь!] Сестра моя, взойди на холм! Сестра, когда взойдешь на холм, Глянь с холма, [кругом оглянись!] Ненавистных людям злодеев моих, 80 Плывущих рекою, не видно ль вдали?! Колодки для рук [они несут!] Колодки на шею [у них с собой!] Снять-развязать их никто не может!» Амагештинанна[209] на холм поднялась, Гештинанна [вытянула] шею. 85 Гештиндудуа,[210] ее подруга, [с нею рядом, дает ей] советы. «Те, что хватают за горло, они [толпою] несутся!» «Подруга моя, советчица, они [несутся?]» «Тех, что хватают за горло, я их вижу!» «Брат! Твои демоны пришли за тобой, [скройся в зарослях!] 90 Думузи! Твои демоны пришли за тобой, [скройся] в зарослях!» «Сестра! Я скроюсь в зарослях, не выдавай меня! Я скроюсь в частом кустарнике, не выдавай меня! Я скроюсь в густой листве, не выдавай меня! Я скроюсь в каналах Арали,[211] не выдавай меня!» 95 «Если я скажу, где ты, пусть псы твои меня пожрут! Твои черные псы, пастушьи псы, Твои злобные псы, хозяйские псы, Пусть псы твои меня пожрут! Другу своему[212] [о том скажи], Пусть друг твой [даст тебе] совет!» [«Брат мой], друг, товарищ мой! 100 [………………………………] [Мои демоны] пришли за мной! Слово [хочу] тебе сказать! Друг мой! Я скроюсь в зарослях, не выдавай меня! Я скроюсь в частом кустарнике, не выдавай меня! 105 Я скроюсь в густой листве, не выдавай меня! Я скроюсь в каналах Арали, не выдавай меня!» «Если я скажу, где ты, пусть псы твои меня пожрут! Твои черные псы, пастушьи псы, Твои злобные псы, хозяйские псы, Пусть псы твои меня пожрут!» 110 А они, те, что за царем[213] шли, великим множеством за ним шли, Не ведают голода, не ведают жажды, Муки просеянной не едят, Воды проточной они не пьют, Даров смягчающих не берут. 115 Радости лону жены не дают. Милых детей не целуют они, Горький чеснок не жуют они, Рыбу и лук не едят они. К жителям Адаба за царем их двое пришло. 120 Шипы в обмелевших водах они, колючки в вонючих водах они. Руки — столы, язык — дом большой. К жителям, Акшака за царем их двое пришло. Каменный идол у них на шее висит. К жителям Урука за царем их двое пришло. 125 Меч — голова с плеч — на бедрах висит. К жителям Ура за царем их двое пришло. Одежды битвы быстрой на них. К жителям Ниппура за царем их двое пришло.[214] Друг другу говорят: «Пошли-ка в загон и хлев!» 130 Схватили Гештинанну у загона и хлева. Воду речную ей дают, [а она] не берет. Зерно полевое ей дают, а она [не берет]. Малые демоны большим демонам [мол]вят: «Мудрые демоны, живые демоны! 135 [Великие] демоны в расцвете жизни! [………………………………….. ………………………………..] Сестра, открывшая убежище брата! — Кто и когда видел такое?! 140 А ну, пойдемте к его другу!» И вот они его другу Воду речную дают, и он берет. Зерно полевое дают, и он берет. «Друг мой скрылся в зарослях, но я не знаю, где он!» 145 В зарослях искали они Думузи, они не нашли его. «Он скрылся в частом кустарнике, но я не знаю, где он!» В частом кустарнике искали они Думузи, они не нашли его. «Он скрылся в густой листве, но я не знаю, где он!» В густой листве искали они Думузи, они не нашли его. 150 «Он скрылся в каналах Арали, но я не знаю, где он!» В каналах Арали отыскали они Думузи. Думузи рыдает, позеленел. «Моя сестра спасла мне жизнь, мой друг взял мою жизнь! Сестра пошлет сына на улицу, каждый встретит его приветом! 155 Друг пошлет сына на улицу, никто не встретит его приветом!» Окружили его, в лужу швырнули. Аркан набросили, сеть накинули, Крепкой веревкою обвязали, Пастуший жезл его сломали. 160 Идущий первым его колотит, Последний — под локти схватил и волочит. Кисти его охватили оковы. Руки его опутали путы. Юноша к Уту на небеса взмолился: 165 «Уту, ты мой шурин, а я твой зять! В храм Эану я тра́вы носил, Свадебный дар в Урук прино[сил!] Светлые губы я целовал! Светлое лоно Инанны ла[скал!] 170 Преврати мои руки в ноги газели, Преврати мои ноги в ноги газели! Я от демонов убегу! В Кубиреш-Дильдареш[215] душу мою принесу!» Уту мольбам его внял благосклонно. 175 Как благодетель, оказал ему милость. Превратил его руки в ноги газели. Превратил его ноги в ноги газели. И он от демонов убежал, В Кубиреш-Дильдареш принес свою душу. 180 Демоны [ищут его, демоны] не [находят его]. «А ну, пошли в Кубиреш!» В Кубиреше схватили они Думузи. Окружили его, в лужу швырнули, Аркан набросили, сеть накинули, 185 Крепкой веревкою обвязали, Пастуший жезл его сломали. Идущий первым его колотит, Последний — под локти схватил и волочит. Кисти его охватили оковы. 190 Руки его опутали путы. Юноша к Уту на небеса взмолился: «Уту! Ты мой шурин, я — твой зять! В храм Эану я травы носил, Свадебный дар в Урук приносил. 195 Светлые губы я целовал, Светлое лоно Инанны ласкал. Преврати мои руки в ноги газели, Преврати мои ноги в ноги газели, К Белили-матушке[216] душу мою принесу!» 200 Уту мольбам его внял благосклонно. Превратил его руки в ноги газели, Превратил его ноги в ноги газели. И он от [демонов убежал], К Белили-матушке душу свою принес. 205 К храму Белили подошел. «Матушка, я не простой смертный, я супруг богини! Воды проточной кабы я выпил! Муки просеянной кабы я съел!»[217] Налила воды, просеяла муки, и он внутри храма сел. 210 Белили-матушка из храма вышла. Когда матушка из храма вышла, Демоны-«галла» ее увидели. Если бы матушка убежища Думузи не знала, Она так бы не взглянула, 215 Она так бы не закричала. «А ну, пошли в храм Белили-матушки!» В храме Белили-матушки схватили они Думузи. Окружили его, в лужу швырнули. Аркан [набросили, сеть] накинули, 220 [Крепкой веревкою] обвязали, [Пастуший жезл] его сломали. [Идущий первым] его [колотит], [Последний — под локти схватил и воло]чит. Кисти [его] охватили [оковы,] 225 Руки [его опутали путы,] [Юноша] к Уту на небеса взмолился: «Уту! Ты мой [шурин], я — твой зять! В храм Эану я травы [носил,] [Свадебный дар] в Урук приносил. 230 Светлые губы я [целовал], Светлое лоно Инанны ласкал. Преврати мои руки в ноги газели, Преврати мои ноги в ноги газели, В [священный] загон, в загон к сестре моей душу свою принесу!» 235 Уту мольбам его внял благосклонно, Превратил его руки в ноги газели, Превратил его ноги в ноги газели. В священный загон, в загон к сестре душу свою он принес. К священному загону, к загону сестры подошел. 240 Гештинанна подняла взор к небесам. Гештинанна склонилась к земле. Громким воплем небо и землю Как плащом покрыла, обвила покрывалом. Лицо расцарапала, рот разодрала, Уши, щеки — взорам открытые — истерзала, Лоно, чрево — взорам сокрытые — [повредила]. 245 «Брат! В переулок [беги, сокройся!]» Если бы [Гешт]инанна убежища брата не знала, Она так бы не [взглянула], Она так бы не закричала. «А ну, [пошли] в загон и хлев!» 250 Первый демон вошел в загон и хлев, Засовы хлева [пре]дал огню. Второй демон вошел в загон и хлев, Посох пастуший предал огню. Третий демон [вошел] в загон и хлев, 255 Маслобойку священную [бьет] топором. Четвертый демон [вошел] в загон и хлев, Кубок священный [сбросил] с гвоздя. Пятый демон [вошел] в загон и хлев. Маслобойка цела, но молоко не льется, 260 Кубок цел, но не живет Думузи. 260а Тростниковый загон развеян ветром. _________ 261 Песнь «каль-[каль»] — о смерти Д[умузи].

«Владыке заката — го́ре…»[218]

Владыке заката — го́ре! По супругу, Госпожа восхода — по супругу, Госпожа Эаны — по супругу, Госпожа Урука — по супругу, 5 Госпожа Забалама[219] — по супругу — О, горе супругу, о, горе другу! О, горе Эане, о, горе Уруку! По супругу взятому, другу взятому! По супругу убитому, другу убитому! 10 По супругу, в Уруке убитому, павшему, В Кулабе, в Уруке убитому, павшему! Кто в водах священных Эреду омывался недолго, Кто мыльным корнем в Энуне натирался недолго,[220] Кто матерь богов, как мать, почитал недолго,[221] 15 Кто радостный долг перед девами города выполнял недолго, Кто с могучими города состязался недолго, Кто кургаров города оскоплял недолго,[222] Кто, благородный, был могучим недолго — Инанна по юному избраннику рыдает! 20 «Мой сладкий супруг, мой брат-супруг ушел! Мой сладкий друг, мой брат и друг ушел! Супруг мой с первыми травами ушел! Друг мой с последними травами ушел! Супруг мой, в поисках трав ходивший, травами взят! 25 Друг мой, в поисках вод ходивший, водами взят! Мой юный избранник, как тростник, жестокой рукой из города вырван! Мой светлый, как соцветье травы, жестокой рукой из города вырван! В те дни, когда [в Уруке светлом],[223] В загоне священном [скрылся Думузи], 30 Козленка светлого [в жертву принес], Хлеба светлые [в жертву принес], [Большие] и малые демоны [собрались], Семеро демонов могучих [собралось], Семеро демонов на Думузи [напало]. 35 Первый демон вошел в загон, [осмотрел загон, загон расшатал], Второй демон вошел в загон, молоко свежее [землей закидал], Третий демон вошел в загон, воду свежую землей [закидал], Четвертый демон вошел в загон, кувшины [разбил, загон повалил]! Пятый демон вошел в загон, пыль взметнул, вихрем прошел, 40 Шестой демон вошел в загон, загон тростниковый разметал. Седьмой демон вошел в загон, а он, благородный, лежал, стонал. Думузи в углу лежал и стонал. Светлый супруг Инанны лежал и стонал. «Господин! Мы за тобой! Подымайся, [иди за мной]! 45 Думузи-супруг! Мы за тобой, подымайся, иди [за мной]! Друг Инанны, чадо Туртур, [подымайся], иди за мной! Ты, чей ложен сон,[224] брат Гештинанны, подымайся, иди за мной! Твои овцы схвачены, ягнята похищены, подымайся, иди [за мной]! Твои козы схвачены, козлята похищены, подымайся, [иди за мной!] 50 Тиару светлую на голову не [надевай, подымайся, иди за мной], Повязку светлую на бедра [не надевай, подымайся, иди за мной!] Посох пастуший священный не хватай, [подымайся, иди за мной!] Сандалии на ноги не [надевай, подымайся, иди за мной!»] Пастух [в мольбе руки простер:] 55 [«Я к Уту на небеса взываю! О Уту, ты брат моей жены, я супруг твоей сестры, В дом твоей матери я сливки носил, В храм Нингаль молоко носил, Свадебный дар в храм приносил,] 60 [Светлые губы я целовал,] [Светлое лоно Инанны ласкал.] [Преврати мои руки в ноги газели,] [Преврати мои ноги в ноги газели,] [От демонов моих ускользну я, не утащат они меня.] 65 [У плотин в степи спрячусь я, не утащат они меня,] [У каналов в степи спрячусь я, не утащат они меня».] [Уту мольбам его внял благосклонно.] [Как благодетель оказал милость.] Превратил его руки в ноги газели, 70 Превратил его ноги в ноги газели. Демоны на демонов вз[глянули]. Малые демоны большим мо[лвят], Демоны своим сотоварищам мол[вят:] «Юноша! Он убежал [от нас], 75 Думузи! Он убежал [от нас!] У плотин в степи схва[тим его!] Сторож плотин [поможет нам!] У каналов в степи сх[ватим его], Сторож каналов по[может нам.] 80 Перед стадом овечьим [схватим его], Перед стадом газельим [схватим его], Меж овец на привале [схватим его]. Меж овец его друга [схватим его], За стадом овечьим сх[ватим его], 85 У друга его [схватим его!] 86 [Схватим его, свяжем его!] ……………………. 89 У колен его матери [схватим его!] 90 Мать его [Туртур поможет ему!] У доброй сестры его [схватим его!] Сестра его [поможет ему!] [В доме светлой Инанны схватим его!] 94 Инанна в ярости [выдаст его!»] ……………………. 102 Светлый супруг Инанны так сказал: «Нет травы — пожрали траву! Нет воды — выпили воду! 105 Нет загона — развеян загон! Нет овец — отвязаны овцы!» Его, у которого не было крова, схватили его демоны-«галла». 108 108 строк плача о Думузи и Инанне на свирели «шем».

«Благородная дева стоит на улице…»[225]

Благородная дева стоит на улице, Дева-блудница, дочерь Инанны, Дева, дочерь Инанны, стоит у ночлежища. Масло и сладкие сливки она, 5 Телица могучей Инанны она, Кладовая богатая Энки она, О, дева! Сядет — яблонею цветет, Ляжет — радость взорам дает, Кедров прохладой тенистой влечет! 10 К ней прикован мой лик — лик влюбленный, Мои руки прикованы — руки влюбленные, Мои [очи] прикованы — очи влюбленные, Мои ноги прикованы — ноги влюбленные. Ах, серебром пороги пред ней, лазуритом ступеньки под ней, 15 Когда по лестнице она спускается! Когда милая остановилась, Когда милая брови сдвинула — Милая с небес ветром [повеяла], В [гр]удь юноши стрелой ударила.[226] 20 Бог Ассаллухи это увидел. К Энки-отцу идет и молвит: «Отец! Благородная дева на улице!» И второй раз он молвит: «Что сказать, не знаю я, чем помочь, не знаю я!» 25 Энки отвечает своему сыну: «Сын! Чего не знаешь ты? Что я мог бы тебе сказать? Ассаллухи! Чего не знаешь ты? Что я мог бы тебе сказать? Все, что знаю я, воистину это знаешь и ты! Молоко, масло коровы священной, 30 Сливки, масло коровы белой, В желтый сосуд алебастровый вылей, На грудь девы [каплями брызни!] И дева открытую дверь не запрет,[227] Друга в тоске его не оттолкнет, 35 Воистину следом за мною пойдет! _________ [Заклинание из заклятий «Энури».]

Литература Вавилонии

О всё видевшем

Со слов Син-Леке-Уннинни, заклинателя[228]

Перевод И. Дьяконова

Таблица I

I.1 О все видавшем до края, мира, О познавшем моря, перешедшем все горы, О врагов покорившем вместе с другом, О постигшем премудрость, о все проницавшем: 5 Сокровенное видел он, тайное ведал, Принес нам весть о днях до потопа, В дальний путь ходил, но устал и смирился, Рассказ о трудах на камне высек, Стеною обнес Урук огражденный, 10 Светлый амбар Эа́ны[229] священной. — Осмотри стену, чьи венцы, как по нити, Погляди на вал, что не знает подобья, Прикоснись к порогам, лежащим издревле, И вступи в Эану, жилище Иштар, — 15 Даже будущий царь не построит такого, — Поднимись и пройди по стенам Урука, Обозри основанье, кирпичи ощупай: Его кирпичи не обожжены ли И заложены стены не семью ль мудрецами?

_______

*Велик он более [всех человеков],

(Далее недостает около тридцати стихов.)

II.1 На две трети он бог, на одну — человек он,[230] Образ его тела на вид несравненен,

(Далее недостает четырех стихов.)

7 Стену Урука он возносит. Буйный муж, чья глава, как у тура, подъята, Чье оружье в бою не имеет равных, — 10 Все его товарищи встают по барабану! По спальням страшатся мужи Урука: «Отцу Гильгамеш не оставит сына![231] Днем и ночью буйствует плотью: Гильгамеш ли то, пастырь огражденного Урука, 15 Он ли пастырь сынов Урука, Мощный, славный, все постигший? Матери Гильгамеш не оставит девы, Зачатой героем, суженой мужу!» Часто их жалобу слыхивали боги,[232] Боги небес призвали владыку Урука: 20 «Создал ты буйного сына, чья глава, как у тура, подъята, Чье оружье в бою не имеет равных, — Все его товарищи встают по барабану, 23 Отцам Гильгамеш сыновей не оставит! 23а Днем и ночью буйствует плотью: Он ли — пастырь огражденного Урука, 25 Он ли пастырь сынов Урука, Мощный, славный, всё постигший? Матери Гильгамеш не оставит девы, Зачатой героем, суженой мужу!» Часто их жалобу слыхивал А́ну. 30 Воззвали они к великой Ару́ру:[233] 30а «Аруру, ты создала Гильгамеша, 31 Теперь создай ему подобье! 31а Когда отвагой с Гильгамешем он сравнится, Пусть соревнуются, Урук да отдыхает». 33 Аруру, услышав эти речи, 33а Подобье[234] Ану создала в своем сердце 34 Умыла Аруру руки, 34а Отщипнула глины, бросила на землю, 35 Слепила Энкиду, создала героя. 35а Порожденье полуночи, воин Нинурты,[235] 36 Шерстью покрыто все его тело, 36а Подобно женщине, волосы носит, 37 Пряди волос как хлеба́ густые;[236] 38 Ни людей, ни мира не ведал, 38а Одеждой одет он, словно Суму́кан.[237] Вместе с газелями ест он тра́вы, 40 Вместе со зверьми к водопою теснится, Вместе с тварями сердце радует водою. Человек — ловец-охотник Перед водопоем его встречает. 44 Первый день, и второй, и третий 44а Перед водопоем его встречает. 45 Увидел охотник — в лице изменился, Со скотом своим домой вернулся, Устрашился, умолк, онемел он, В груди его — скорбь, его лик затмился, Тоска проникла в его утробу, 50 Идущему дальним путем[238] стал лицом подобен.

_______

III.1 Охотник уста открыл и молвит, вещает он отцу своему: «Отец, некий муж, что из гор явился, — Во всей стране рука его могуча, Как из камня с небес[239] крепки его руки, — 5 Бродит вечно по всем горам он, Постоянно со зверьем к водопою теснится, Постоянно шаги направляет к водопою. Боюсь я его, приближаться не смею! Я вырою ямы — он их засыплет, 10 Я поставлю ловушки — он их вырвет, Из рук моих уводит зверье и тварь степную, — Он мне не дает в степи трудиться!»

_______

Отец его уста открыл и молвит, вещает он охотнику: «Сын мой, живет Гильгамеш в Уруке, 15 Нет никого его сильнее, 16 Во всей стране рука его могуча, 16а Как из камня с небес, крепки его руки! Иди, лицо к нему обрати ты, Ему расскажи о силе человека. Даст тебе он блудницу — приведи, ее с собою: 20 Победит его женщина, как муж могучий! Когда он поит зверье у водопоя, Пусть сорвет она одежду, красы свои откроет, — Увидев ее, приблизится к ней он — Покинут его звери, что росли с ним в пустыне!» 25 Совету отца он был послушен, Охотник отправился к Гильгамешу, Пустился в путь, стопы обратил к Уруку, Пред лицом Гильгамеша промолвил слово: «Некий есть муж, что из гор явился, 30 Во всей стране рука его могуча, Как из камня с небес, крепки его руки! Бродит вечно по всем горам он, Постоянно со зверьем к водопою теснится, Постоянно шаги направляет к водопою. 35 Боюсь я его, приближаться не смею! Я вырою ямы — он их засыплет, Я поставлю ловушки — он их вырвет, Из рук моих уводит зверье и тварь степную, — Он мне не дает в степи трудиться!» 40 Гильгамеш ему вещает, охотнику: «Иди, мой охотник, блудницу Ша́мхат приведи с собою, Когда он поит зверей у водопоя, Пусть сорвет она одежду, красы свои откроет, — Ее увидев, к ней подойдет он — 45 Покинут его звери, что росли с ним в пустыне». Пошел охотник, блудницу Шамхат увел с собою, Отправились в путь, пустились в дорогу, В третий день достигли условленного места. Охотник и блудница сели в засаду — Один день, два дня сидят у водопоя. Приходят звери, пьют у водопоя, IV.1 Приходят твари, сердце радуют водою, И он, Энкиду, чья родина — горы, Вместе с газелями ест он травы, Вместе со зверьми к водопою теснится, 5 Вместе с тварями сердце радует водою. Увидала Шамхат дикаря-человека, Мужа-истребителя из глуби степи: «Вот он, Шамхат! Раскрой свое лоно, Свой срам обнажи, красы твои да постигнет! 11 Увидев тебя, к тебе подойдет он — 10 Не смущайся, прими его дыханье,[240] Распахни одежду, на тебя да ляжет! Дай ему наслажденье, дело женщин, — Покинут его звери, что росли с ним в пустыне, 15 К тебе он прильнет желанием страстным». Раскрыла Шамхат груди, свой срам обнажила, Не смущалась, приняла его дыханье, Распахнула одежду, и лег он сверху, Наслажденье дала ему, дело женщин, 20 И к ней он прильнул желанием страстным. 21 Шесть дней миновало, семь дней миновало — 21а Неустанно Энкиду познавал блудницу, Когда же насытился лаской, К зверью своему обратил лицо он. Увидав Энкиду, убежали газели, 25 Степное зверье избегало его тела. Вскочил Энкиду, — ослабели мышцы, Остановились ноги, — и ушли его звери. Смирился Энкиду, — ему, как прежде, не бегать! Но стал он умней, разуменьем глубже, — 30 Вернулся и сел у ног блудницы, Блуднице в лицо он смотрит, И что скажет блудница, — его слушают уши. Блудница ему вещает, Энкиду: «Ты красив, Энкиду, ты богу подобен, — 35 Зачем со зверьем в степи ты бродишь? Давай введу тебя в Урук огражденный, К светлому дому, жилищу Ану, Где Гильгамеш совершенен силой И, словно тур, кажет мощь свою людям!» 40 Сказала — ему эти речи приятны, Его мудрое сердце ищет друга. Энкиду ей вещает, блуднице: «Давай же, Шамхат, меня приведи ты К светлому дому святому, жилищу Ану, 45 Где Гильгамеш совершенен силой И, словно тур, кажет мощь свою людям. Я его вызову, гордо скажу я, V.1 Закричу средь Урука: я — могучий, Я один лишь меняю судьбы, Кто в степи рожден, — велика его сила!» «Пойдем, Энкиду, лицо обрати к Уруку, — 5 Где бывает Гильгамеш — я подлинно знаю: Пойдем же, Энкиду, в Урук огражденный, Где гордятся люди царственным платьем, Что ни день, то они справляют праздник, Где кимвалов и арф раздаются звуки, 10 А блудницы красотою славны: Сладострастьем полны, — сулят отраду — Они с ложа ночного великих уводят. Энкиду, ты не ведаешь жизни, — Покажу Гильгамеша, что рад стенаньям. 15 Взгляни на него, в лицо погляди ты — Прекрасен он мужеством, силой мужскою, Несет сладострастье всё его тело, Больше тебя он имеет мощи, Покоя не знает ни днем, ни ночью! 20 Энкиду, укроти твою дерзость: Гильгамеш — его любят Ша́маш,[241] А́ну, Э́ллиль и Э́а[242] его вразумили. Прежде чем с гор ты сюда явился, Гильгамеш среди Урука во сне тебя видел. 25 Встал Гильгамеш и сон толкует, 25а Вещает он своей матери: «Мать моя, сон я увидел ночью: Мне явились в нем небесные звезды, Падал на меня будто камень с неба. Поднял его — был меня он сильнее, 30 Тряхнул его — стряхнуть не могу я, Край Урука к нему поднялся, Против него весь край собрался, Народ к нему толпою теснится, Все мужи его окружили, 35 Все товарищи мои целовали ему ноги. Полюбил я его, как к жене прилепился. И к ногам твоим его принес я, Ты же его сравняла со мною». Мать Гильгамеша мудрая, — все она знает, — вещает она своему господину, 40 Ни́нсун мудрая, — все она знает, — вещает она Гильгамешу: «Тот, что явился, как небесные звезды, Что упал на тебя, словно камень с неба, — Ты поднял его — был тебя он сильнее, Тряхнул его — и стряхнуть не можешь, 47 Полюбил его, как к жене прилепился, 46 И к ногам моим его принес ты, 45 Я же его сравняла с тобою — VI.1 Сильный придет сотоварищ, спаситель друга, Во всей стране рука его могуча, Как из камня с небес, крепки его руки, — Ты полюбишь его, как к жене прильнешь ты, 5 Он будет другом, тебя не покинет — Сну твоему таково толкованье». Гильгамеш ей, матери своей, вещает: «Мать моя, снова сон я увидел: В огражденном Уруке топор упал, а кругом толпились: 10 Край Урука к нему поднялся, 11 Против него весь край собрался, 12 Народ к нему толпою теснится, — 14 Полюбил я его, как к жене прилепился, 13 И к ногам твоим его принес я, 15 Ты же его сравняла со мною». Мать Гильгамеша мудрая, — все она знает, — вещает она своему сыну, Нинсун мудрая, — все она знает, — вещает она Гильгамешу: «В том топоре ты видел человека, Ты его полюбишь, как к жене прильнешь ты, 20 Я же его сравняю с тобою — Сильный, я сказала, придет сотоварищ, спаситель друга, Во всей стране рука его могуча, Как из камня с небес, крепки его руки!» Гильгамеш ей, матери своей, вещает: 25 «Если Э́ллиль повелел — да возникнет советчик, Мне мой друг советчиком да будет, Я моему другу советчиком да буду!» Так свои сны истолковал он». 29–30 Рассказала Энкиду Шамхат сны Гильгамеша, и оба стали любиться.

Таблица II[243]

(В начале таблицы «Ниневийской» версии недостает — если не считать маленьких обломков с клинописью — около ста тридцати пяти строк, содержавших эпизод, который в «Старовавилонской» версии — так называемой «Пенсильванской таблице» — излагается так:)

II.II.17 * «.. Энкиду, встань, тебя поведу * К храму Эане, жилищу Ану, * Где Гильгамеш совершенен в деяньях. 20–21 * А ты, как себя, его полюбишь! 22–23 * Встань с земли, с пастушьего ложа!» 24 * Услыхал ее слово, воспринял речи, 25–26 * Женщины совет запал в его сердце. 27–28 * Ткань разорвала, одной его одела, 29–30 * Тканью второю сама оделась, 31–32 * За руку взяв, повела, как ребенка, 33–34 * К стану пастушьему, к скотьим загонам. 35 * Там вокруг них пастухи собралися, а Шепчут они на него взирая: б «Муж тот с Гильгамешем сходен обличьем, в Ростом пониже, но костью крепче. г То, верно, Энкиду, порожденье степи, д Во всей стране рука его могуча, е Как из камня с небес, крепки его руки: II.III.1–2 * Молоко звериное сосал он!» 3 * На хлеб, что перед ним положили, 4–5 * Смутившись, он глядит и смотрит: 6–7 * Не умел Энкиду питаться хлебом, 8–9 * Питью сикеры обучен не был. 10–11 * Блудница уста открыла, вещает Энкиду: 12–13 * «Ешь хлеб, Энкиду, — то свойственно жизни, 14 * Сикеру пей — суждено то миру!» 15–16 * Досыта хлеба ел Энкиду, 17–18 * Сикеры испил он семь кувшинов. 19 * Взыграла душа его, разгулялась, 20–21 * Его сердце веселилось, лицо сияло. 22–23 * Он ощупал свое волосатое тело, 24–25 * Умастился елеем, уподобился людям, 26–27 * Одеждой оделся, стал похож на мужа. 28–29 * Оружие взял, сражался со львами — 30 * Пастухи покоились ночью. 31–32 * Львов побеждал и волков укрощал он — 33 * Великие пастыри спали: 34–35 * Энкиду — их стража, муж неусыпный, 30–37 *………………………….. II.6 Весть принесли в Урук огражденный Гильгамешу:

(Далее в «Старовавилонской» версии недостает около пяти-шести стихов.)

IV.9 * Энкиду с блудницей предавался веселью, 10–11 * Поднял взор, человека видит, — 12 * Вещает он блуднице: 13 * «Шамхат, приведи человека! 14–15 * Зачем он пришел? Хочу знать его имя!» 16 * Кликнула, блудница человека, 17 * Тот подошел и его увидел. 18–19 * «Куда ты, о муж, поспешаешь? Для чего поход твой трудный?» 20–21 * Человек уста открыл, вещает Энкиду: 22 * «В брачный покой[244] меня позвали, 23–24 * Но удел людей — подчиненье высшим! 25 * Грузит город кирпичом корзины, 26 * Пропитанье города поручено хохотуньям, 27 * Только царю огражденного Урука[245] 28 * Брачный покой открыт бывает, 29 * Только Гильгамешу, царю огражденного Урука, 30–31 * Брачный покой открыт бывает, — 32 * Обладает он суженой супругой! 33–34 * Так это было; скажу я: так и будет, 35 * Совета богов таково решенье, 36–37 * Обрезая пуповину, так ему судили!» 38–39 * От слов человека лицом побледнел он,

(Недостает около пяти стихов.)

V.7.8 * Впереди идет Энкиду, а Шамхат сзади, (Далее сохранился отрывок из основной «Ниневийской» версии:) II.35 Вышел Энкиду на улицу огражденного Урука: 36 «Назови хоть тридцать могучих, — сражусь я с ними!» 37 В брачный покой преградил дорогу. 38 Край Урука к нему поднялся, 39 Против него весь край собрался, 40 Народ к нему толпою теснится, 41 Мужи вкруг него собралися, 42 Как слабые ребята, целуют ему ноги: 43 «Прекрасный отныне герой нам явился!» 44 Было в ту ночь для Ишхары[246] постелено ложе, 45 Но Гильгамешу, как бог, явился соперник: 46 В брачный покой Энкиду дверь заградил ногою, 47 Гильгамешу войти он не дал. 48 Схватились в двери брачного покоя, 49 Стали биться на улице, на широкой дороге, — 50 Обрушились сени, стена содрогнулась. VI.24–25 * Преклонил Гильгамеш на землю колено, 26–27 * Он смирил свой гнев, унял свое сердце 28–30 * Когда унялось его сердце, Энкиду вещает Гильгамешу: 31–32 * «Одного тебя мать родила такого, 33–34 * Буйволица Ограды,[247] Нинсун! 35 * Над мужами главою ты высоко вознесся, 36–37 * Эллиль над людьми судил тебе царство!»

(Из дальнейшего текста II таблицы в «Ниневийской» версии опять сохранились лишь ничтожные отрывки; ясно лишь, что Гильгамеш приводит своего друга к своей матери Нинсун:)

["…………………………………………………………………] III.43 Во всей стране рука его могуча, Как из камня с небес, крепки его руки! 45 Благослови его быть мне братом!» 46–47 Мать Гильгамеша уста открыла, вещает своему господину, 48 Буйволица Нинсун вещает Гильгамешу: 49 «Сын мой, [………………] 50 Горько […………………]» IV.1 Гильгамеш уста открыл и матери своей вещает: ["………………………………………..] Подошел он к дверям, вразумил меня мощью, Горько упрекал он меня за буйство. Не имеет Энкиду ни матери, ни друга, Распущенные волосы никогда не стриг он, В степи он рожден, с ним никто не сравнится», Стоит Энкиду, его слушает речи, Огорчился, сел и заплакал, 10 Очи его наполнились слезами: Без дела сидит, пропадает сила. Обнялись оба друга, сели рядом, 13 За руки взялись, как братья родные.

(Далее содержание может быть восстановлено по III, так называемой «Йэльской» таблице «Старовавилонской» версии.)

II.32–33 * Гильгамеш наклонил лицо, вещает Энкиду: 34–35 * «Почему твои очи наполнились слезами, 36–37 * Опечалилось сердце, вздыхаешь ты горько?» 38–39 * Энкиду уста открыл, вещает Гильгамешу: 40–41 * «Вопли, друг мой, разрывают мне горло: 42–43 * Без дела сижу, пропадает сила». 44–45 * Гильгамеш уста открыл, вещает Энкиду: III.1–2 * «Друг мой, далеко есть горы Ливана, 3–4 * Кедровым те горы покрыты лесом, 5 * Живет в том лесу свирепый Хумбаба,[248] — 6 * Давай его вместе убьем мы с тобою, 7 * И все, что есть злого, изгоним из мира! 8–9 * Нарублю я кедра, — поросли́ им горы, — 10–11 * Вечное имя себе создам я, 12–13 * Энкиду уста открыл, вещает Гильгамешу: 14 * «Ведомо, друг мой, в горах мне было, 15 * Когда бродил со зверьем я вместе: 16 * Рвы там на поприще[249] есть вкруг леса, — 17 * Кто же проникнет в средину леса? 18 * Хумбаба — ураган его голос, 19–20 * Уста его — пламя, смерть — дыханье! 21–22 * Зачем пожелал ты свершать такое? 23–24 * Неравен бой в жилище Хумбабы!» 25–26 * Гильгамеш уста открыл, вещает Онкиду: 27 * «Хочу я подняться на гору кедра, 28 * И в лес Хумбабы войти я желаю,

(Недостает двух — трех стихов.)

33 * Боевой топор я на пояс повешу — 34–35 * Ты иди сзади, я пойду перед тобою!» 36–37 * Энкиду уста открыл, вещает Гильгамешу: 38–39 * «Как же пойдем мы, как в лес мы вступим? 40–41 * Бог Вэр,[250] его хранитель, — он могуч, неусыпен, 42 * А Хумбаба — Шамаш наделил его силой, 43 * А́дду наделил его отвагой, 44 * [………………………..] V.1 Чтоб кедровый лес оберегал он, Ему вверил Эллиль страхи людские. Хумбаба — ураган его голос, Уста его — пламя, смерть — дыханье! 4 Люди молвят — тяжек и путь к тому лесу — 4а Кто же проникнет в середину леса? 5 Чтоб кедровый лес оберегал он, 5а Ему вверил Эллиль страхи людские, И кто входит в тот лес, того слабость объемлет».