Новое время — новые дети

И. Я. Медведева

Т. Л. Шишова

Новое Время — новые дети?

Посвящаем эту книгу памяти Александра Николаевича Радищева

ВСТУПЛЕНИЕ

«Смотри всегда на сердца сограждан.

Если в них найдешь спокойствие и мир, тогда сказать можешь воистину: се блаженны.»

А. Н. Радищев

Замысел книги возник у нас довольно давно, но, видимо, не случайно мы взялись за нее только сейчас. То, что вчера лишь смутно проступало, как очертания монумента, с которого еще не сняты покровы, теперь видно достаточно отчетливо. Покровы спали, многие вещи наконец названы своими именами. Это, с одной стороны, облегчает разговор, поскольку не приходится тратить время и силы на доказательство очевидного, а с другой, делает его более интересным, так как дает возможность заглянуть глубже, попытаться угадать то, что до поры до времени скрыто, однако неизбежно проявит себя. И может быть, даже раньше, чем мы думаем.

До последнего времени мало кто откровенно говорил, что в нашей стране строится капитализм. Сначала это называлось «обновленным социализмом», «социализмом с человеческим лицом», потом именовалось «рынком», «рыночными отношениями», «построением демократического государства», «реформой» и прочими эвфемизмами. Ныне о капитализме говорят открыто и уверенно как о некоей данности и спорят уже о его разновидности: какая модель , какой путь, какой вариант более приемлемы для России? И в этой связи звучит тема «особого русского пути». Одни говорят об этом с надеждой, другие с раздражением: дескать, все у нас не как у людей. Но факт остается фактом: скоро о национально–культурном своеобразии не будет говорить разве что самый ленивый или «мальчик наоборот», которому просто в силу своего характера противно петь в общем хоре. Но «особый русский путь», при всей справедливости и внутренней оправданности этого термина, — лишь новый эвфемизм, ибо за трогательным внешним единодушием скрывается все та же, если не большая, многоголосица мнений, чем в период «всенародного обсуждения» перспектив построения «нового общества». Пожалуй, нигде так причудливо не переплетаются воззрения и пристрастия разных эпох, как в пресловутом «русском вопросе». И пристрастия играют здесь главенствующую роль.

«Стань таким, как я хочу!» — пелось в известной песне шестидесятых годов, и это, на наш взгляд, можно назвать сейчас лейтмотивом рассуждений о будущем страны. Кто–то хочет видеть в России монархию (и себя, разумеется, на одной из верхних ступенек иерархической лестницы), кто–то «американско–шведско–финскую модель», помноженную на русский размах (в газетах очень любят рассказывать про то, как приезжая за границу, «новые русские» заказывают все самое дорогое и потрясают европейцев своими тратами; в одном издании даже было написано про бизнесмена, который тратит по десять тысяч долларов в… час!). Кто–то представляет себе патриархальную лепоту и, не уточняя реалий, мечтает вернуться в Золотой век. Спектр мнений, разумеется, этим не исчерпывается, но, наверное, и «сказанного довольно».

Мы же попытаемся вглядеться в уже существующее, народившееся и трансформировавшееся, попытаемся понять его независимо от того, нравится оно нам или не нравится. А главное, попробуем угадать, куда же все это вырулит и какие мины заложены в настоящем (если, конечно, заложены). Объектом нашего исследования будут дети. Не только те, которых приводят к нам на психологическую консультацию — иначе нам можно будет бросить упрек, что мы распространяем наблюдения за патологией на все общество (хотя о стремительном росте невротизации и психотизации в последние годы говорят и психиатры, и социологи и многие другие специалисты). Думаем, не нужно долго объяснять, почему именно дети интересуют нас в разговоре о будущем. Но кроме вполне очевидного аспекта есть и другой. По нашим наблюдениям, у многих людей, в том числе и взрослых, нарушено или не до конца сформировано словесно–образное мышление: слова далеко не всегда вызывают в их представлении яркие, полнокровные образы. Разговор о конкретных случаях, конкретных детях переведет рассуждения об абстрактном будущем в другую плоскость. И может быть, что–то вполне известное и даже вроде бы примелькавшееся, вдруг увидится другими глазами.

Особенно пристально мы будем смотреть на детей богатых, преуспевающих родителей. И вот почему. Мы уже не раз и не два слышали, что стремительное социальное расслоение вскоре приведет к возникновению «золотого города» на фоне нищей деревни: кучка богачей будет жить в четырех–пятиэтажных особняках и наслаждаться всевозможными благами, тогда как остальная, подавляющая часть населения будет ввергнута в чудовищную нищету и страдания. При этом счастье кучки не вызывает сомнений, оно аксиоматично. Однако мы все же позволили себе задаться вопросом: а так ли уж будут счастливы дети «новых русских» в российской реальности, которую — слава Богу, теперь это признают даже те, кто еще пару лет яростно доказывал обратное — не удалось столкнуть с традиционных рельс? Позволит ли им быть счастливыми русская культура, религия, почва?

Мы не надеемся, что эта книга всем понравится. По сравнению с «Книгой для трудных родителей» в ней встречаются более резкие оценки, затрагиваются болезненные для кого–то темы. Это неудивительно, ведь первая книга написана еще до расстрела Белого дома и войны в Чечне — событий, во многом и для многих поставивших точки над i. Мы не любим разговоров о грядущей катастрофе, но с другой стороны, когда оглядываешься назад, на совсем недавнее прошлое, начинает кружиться голова — так стремительно все происходит. В брежневские времена шутили: «Сядем в вагон, задвинем шторы и сделаем вид, что едем». Теперь тоже хочется задвинуть шторы, да только вагон действительно едет. И не просто едет, а стремительно несется. А вот под откос или нет — во многом (хоть и не во всем) зависит от нас с вами. Мы, во всяком случае, в это верим.

29 октября 1995 года.

Глава I

УРОКИ ПЕСОЧНИЦЫ

Любая эпоха возлагает большие надежды на молодежь. В переломные же периоды эти надежды перерастают в упования. «Коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым». Капитализм, правда, при всем желании молодостью мира не назовешь (в Нидерландах, например, буржуазная революция победила в XVI веке), но вторая часть лозунга нисколько не утратила актуальности. И в печати, и по телевидению, и с трибун, и в личных разговорах уже несколько лет звучит «молодежный лейтмотив», который обобщенно можно сформулировать примерно так: «Когда подрастет не порченное заразой социализма поколение и у руля политики, экономики, культуры станут люди, воспитанные без этих ложных позавчерашних идеалов, вот тогда в России начнется нормальная жизнь».

Кажется очень убедительным. И если посмотреть невооруженным глазом на сегодняшних детей, увлеченных компьютерными играми, представляющих себя то ниндзей–черепашкой, то Бэтменом, не хлопающих, а свистящих и улюлюкающих перед началом спектакля в кукольном театре, можно подумать, что это и вправду «племя младое, незнакомое». Настолько незнакомое, что ему даже трудно сказать «здравствуй» — с языка как–то само слетает слово «привет».

А уж когда слышишь вопросы типа: «Кто такие пионеры?» или «А Ленин действительно был Антихристом?», последние сомнения улетучиваются. Да… «Им жить при…» Ну, в общем, при очередном заветном «изме». Опять лозунг старый, только «изм» новый. Ну, и, пожалуй, интонационный акцент поменялся — жирное ударение на первом слове: дескать, не вам, ископаемым, а им — молодым.

Обычно говоря «видно даже невооруженным глазом», подразумевают, что уж вооруженным–то тем более. Будем считать, что наша тема в этом смысле исключение. В данном случае «вооруженным глазом» можно увидеть не то же самое с еще большей отчетливостью, а нечто другое. Часто общаясь с детьми разного возраста, мы вновь и вновь убеждаемся в том, что они на удивление старые, наши новые дети. Впрочем, нас это уже и не удивляет. Ну, скажите, кто, где, в какой пробирке будет выращивать «совсем другое» поколение? И на каком «питательном бульоне»?

Пока что дети воспитываются не в пробирке, а дома, в детском саду, в школе. Крупнейшие психологи, в том числе Юнг, Пиаже, Выготский, Узнадзе, писали о колоссальном значении установок, полученных в раннем возрасте. Такие установки вполне сопоставимы с понятием «импринтинг», «первообраз». Существуют не только зрительные, слуховые и осязательные импринтинги, но и этические. Вытесняясь вместе с ранними воспоминаниями, этические первообразы (как, впрочем, и воспоминания), вытесняются не вовне, а вглубь. На дно человеческой памяти, в сферу бессознательного. Что это означает на деле? А то, что человек иногда может не понимать, почему он поступает так, а не иначе, почему не в силах через что–то перешагнуть, чего–то совершить, откуда идут импульсы, побуждающие его с легкостью делать одно и упорно мешающие делать другое.

А какие установки получает у нас ребенок, когда он еще «пешком под стол ходит»? Каковы его первые опыты социальных контактов? Вот типичная сценка в песочнице.

Малыш лет двух–трех хватает понравившуюся ему чужую игрушку. Хозяин игрушки, тоже малыш, пытается отобрать ее, и когда попытка заканчивается неудачей, с ревом бежит к маме. Но первой, как правило, реагирует мать обидчика.

— Отдай немедленно! Это не твое! — кричит она и тут же начинает оправдываться перед мамой обиженного: — Полно своих машин, и такая тоже есть. Только что купили. Вечно ему чужое надо схватить!

— Да пускай поиграет, — поспешно отвечает вторая мама и пытается увещевать плачущего сына: — А ты не жадничай. Он поиграет и отдаст. Надо делиться, ты же добрый мальчик.

Первая мама роется в сумке, достает машинку или конфету, протягивает ее малышу.

Вторая мама (первой): Ой, да не надо! Да что вы! (Своему ребенку) Вот видишь? Ты поделился и с тобой делятся.

И обе женщины, довольные своими педагогическими талантами и друг другом, улыбаются.

Вроде бы пустяковый эпизод, а при этом в нем заключены важнейшие этические коды. Что сообщается детям? Прежде всено, что жадность — это порок, и обязательно надо делиться. Кроме того, щедрость вознаграждается, причем не запрограммированно, не рационально (ты мне, я тебе), а свободно, по велению души. Ведь конфетку обиженный ребенок получил не от своей мамы в качестве педагогического поощрения и не по предварительному договору с чужой матерью (ты моему сыну машинку, а я тебе конфетку). Это произошло неожиданно, спонтанно и вместе с тем как–то очень естественно. С другой стороны, нельзя сказать, что детям не прививается пониятие «свое — чужое». Обратите внимание, первая реакция матери маленького «экспроприатора» — пресечь посягательство на чужую собственность («Отдай немедленно! Это не твое!»). Но интересно, что ответная реплика («Да пускай поиграет») тормозит возвращение собственности в руки хозяина. Как правило, взрослые не торопятся выхватить отнятую игрушку. Скорее всего, она будет сразу же возвращена хозяину лишь в том случае, если он среагирует не просто негативно, а бурно негативно — допустим, забьется в истерике. И скорее всего, такая реакция вызовет всеобщее недовольство (в том числе, и недовольство его матери, которой станет стыдно за сына–жадюгу).

Мысленно слышим саркастический вопрос: — А в других странах, по–вашему, детей не приучают делиться? Это только у нас, да?

Нет, конечно. Мы не знаем культуры, которая бы восхваляла и воспитывала в детях жадность (как и вообще любые пороки). Но суть в акцентах, оттенках, нюансах. Одно дело воспитывать щедрость, а другое — разумную доброту. Можно призывать снять с себя последнюю рубашку, а можно — отдать излишек. Скряги и скупцы осмеиваются в самых разных культурах, но согласитесь, расчетливость и бережливость не у всех народов фигурируют в числе главных добродетелей. Помните? Слова про «умеренность и аккуратность» Грибоедов вложил в уста Молчалина.

Но вернемся к сцене в песочнице, наблюдая которую мы оценили поведение матерей как совершенно правильное, что называется, «педагогическое», и попробуем представить себе, какую оценку дали бы этой сцене «независимые наблюдатели», исповедующие другую этику. Скажем, протестантскую. Им бы поведение взрослых, вероятно, не показалось бы столь безупречным. Прежде всего они вряд ли одобрили бы вялую реакцию матери обидчика, которая ограничилась словесным замечанием, а не поспешила отнять у сына чужую игрушку. С другой стороны, их могли бы неприятно поразить слова " вечно ему надо чужое схватить», ведь в культурах, в которых осуждается малейшеее посягательство на собственность, это очень тяжкое обвинение. В рамках протестантской этики куда тактичнее прозвучала бы фраза типа «Не понимаю, что на тебя сегодня нашло?», подчеркивающая случайность, неожиданность происшедшего.

Но вот что особенно интересно. Быть может, наибольшие нарекания вызвала бы другая мать, которая, с нашей точки зрения, повела себя в данной ситуации безупречно. На ее глазах по отношению к ее ребенку был грубо попран закон, который по–английский кратко можно сформулировать словом «privacy». А по–русски даже трудно перевести (на что уже не раз обращали внимание наши публицисты). Скажем так: privacy — это неприкосновенно–интимно–собственное. А мать? Она же еще и «баллон катит»! «А ты не жадничай!» Хотя причем тут жадность? Он протестует против посягательства на свою собственность.

Но промахи матери на этом не кончаются. Мало того, что она не помогает сыну вернуть игрушку, так еще и совершает откровенное насилие над его волей. Какова ее последняя реплика? «Ты поделился, и с тобой делятся». А ведь он ее не уполномачивал за себя решать. Он — не поделился! Она за него все решила и насильно назначила его щедрым. Разве это не нарушение прав ребенка?

Мы разобрали здесь два столь разных подхода к одной и той же ситуации вовсе не для того, чтобы определить, «кто самее». Нам хотелось на простом примере показать другое: глубинные, архетипические различия культур проявляются буквально на каждом шагу, начиная с первых шагов ребенка. И очень многое в жизнеустройстве целого общества, государства, в структуре власти и т.п. есть отражение, пусть в более сложном виде, таких вот архетипических моделей поведения.

И под этим углом зрения как–то особенно отчетливо видишь, насколько тщетны попытки кардинально реформировать жизненный уклад огромного народа. Для этого необходимо произвести полную трансплантацию, стопроцентную замену культурной ткани, т.е. надо завести (или завезти?) другой народ. Даже если не касаться нравственных аспектов подобной операции, стоит задать себе хотя бы такой вопрос: а реально ли это?

— Да все это натяжки! Мы никогда не станем американцами. Этого смешно бояться, — такие восклицания мы слышим все чаще и чаще. (Характерно, что они исходят главным образом от тех людей, которые совсем недавно восклицали прямо противоположное и на каждом шагу приводили Америку в качестве примера для подражания. А чуть раньше, до сожжения партбилета, так же пылко рассказывали об очереди безработных за бесплатной похлебкой и о том, что Нью–Йорк — город контрастов. Короткая память этих людей настолько гротескна, что, право, заслуживает отображения в художественной литературе.) Но когда начинаешь разбираться, в чем, по мнению таких людей, заключается особый, ни на кого не похожий путь России, то вскоре понимаешь: первоначальные планы по трансплантации не отринуты. Просто они в ходе операции претерпели некоторые изменения. А именно: больному решили оставить кожу. Дескать, не надо волноваться, ваших традиционных ценностей — valenki, matrioshka, vodka — у вас никто не отнимет. Пожалуйста, пляшите в кокошниках, пойте фольклорные песни, возрождайте народные игры, праздники, обряды. А уж кой–какие внутренние органы — не обессудьте, придется пересадить. Смелый, конечно, эксперимент, больной может и помереть, но ничего не попишешь, без этого у России нет будущего.

А что такое в данном случае пересадка внутренних органов? Это попытка кардинально изменить систему отношений в обществе. И прежде всего отношений собственности.

Глава II

КОРЫСТЬ И PROFT

Сегодня довольно часто можно услышать, что в нашей стране нет и не было уважения к частной собственности и отсюда многие беды. Даже в современной детской книжке читаешь про некую сказочную страну «Дайнию», где живут «дайки» (или «дайкИ» — по аналогии со словом «совки»?), которые только просят, вымогают, отнимают. Обращаясь ко взрослому читателю, литераторы и общественные деятели уже безо всяких иносказаний, вполне прямо и откровенно заявляют, что в советское время все жили по принципу «отнять и поделить».

Но даже из приведенного в предыдущей главе простого «детского» примера ясно, что понятие «свое — чужое» в России существует и внушается людям с самого нежного возраста. Другое дело, что русское и западное представления о собственности не идентичны. Во–первых, собственность в России не священна. И так было задолго до большевиков. Почитайте «Письма из деревни» помещика Ал. Ник. Энгельгардта, считавшегося большим знатоком русской деревни и крестьянства, — там об этом говорится прямо и доходчиво. А вот и еще более выразительная цитата.

«Горе — думается мне — тому граду, в котором и улица, и кабаки безнужно скулят о том, что собственность священна! Наверное, в граде сем имеет произойти неслыханнейшее воровство!» — это сказал отнюдь не классик марксизма, а М.Е. Салтыков–Щедрин.

Европейцу его высказывание наверняка покажется парадоксальным и даже абсурдным. Что за нелепость? Как это может быть? Раз собственность священна, то это как раз и есть надежный заслон от воровства. Или уж, во всяком случае, не стимул к его процветанию.

А вызовут ли удивление слова великого сатирика у наших читателей? Думаем, вряд ли. Особенно сейчас, когда реальность служит прямо–таки идеальной иллюстрацией его мысли. Представителям русского менталитета и без объяснений понятно, почему разговоры про священную частную собственность служат в России дымовой завесой для безбожного воровства. Но мы все же вкратце поясним. В православной культуре (в традициях которой мы все воспитаны независимо от степени религиозности или даже отсутствия оной) принято благоговеть перед духовными святынями, а поклонение материальным ценностям (в том числе, собственности) трактуется как язычество, как идолопоклонство. Что такое собственность как не золотой телец? А что такое золотой телец как не идол? Ну, а коли идол сакрализован, обожествлен, следовательно, истинного Бога нет. С отменой Бога отменяются и его заповеди. А одна из первых заповедей гласит: «Не укради!»

Вторая важная характеристика: отношение к частной собственности в России не абсолютизируется. Иными словами, отношение к собственности связано с ее происхождением. Известное изречение Веспасиана «Деньги не пахнут» в нашей культурной системе не работает. Здесь деньги пахнут, и совсем немаловажно, пахнут они трудовым потом или нечестной наживой. «От трудов праведных не наживешь палат каменных», — гласит известная пословица.

Вообще язык одно из ярких, точных и глубинных отражений коллективной психологии. Он может служить прекрасным тестом для диагностики истинного отношения народа к тому или иному явлению жизни. В русском языке существует множество отрицательно окрашенных слов, связанных с понятием прибыли: «нажива», «барыш», «куш», «барыга», «барышник», «деляга», делячество», «торгаш», «выгадывать», «наживаться», «набивать карман».

Это отношение выражено и в пословицах:

«Маленькая бережь лучше большого барыша»,

«Лучше с убытком торговать, чем с барышом воровать»,

«Не для барыша, ради почина»,

«Плоти убыток, душе барыш»,

«Неправедная нажива не разжива»,

«Не до барыша, была бы слава хороша»,

«Неправедная нажива — огонь»,

«Деньги не голова: наживное дело».

А вот, казалось бы, вполне нейтрально звучащее местоимение «свой».

Раскроем словарь Даля. Среди прочих значений указывается:

«Свое» — «природное в человеке, нравственная порча, пороки, самые страсти, собь, все, что должно быть побеждено духом для возрожденья». (!)

«Собь», как вы понимаете, и есть корень слова «собственность». Ну–ка посмотрим, как трактовалось это слово у того же В.Даля задолго до Октябрьской революции и даже до отмены крепостного права (мы цитируем издание 1855 года).

«Собь — все свое, имущество, животы, пожитки, богатства; свойства нравственные, духовные и все личные качества человека, особенно все дурное (выделено нами — Авт.), все усвоенное себе по дурным наклонностям, соблазнам, страстям».

А слова «собливый, собчивый, собистый» обозначают «корыстного скопидома, скопляющего себе собинку».

То есть, даже в нейтральном слове «собственность» спрятан отрицательный оттенок!

Для сравнения возьмем английское слово «property» (собственность).

Цитируем по словарю Миллера:

«property» — «имущество, собственность, поместье, имение, достояние, свойство, качество…

«proper» — «присущий, свойственный, правильный, должный, надлежащий, подходящий, пристойный, приличный (proper behaviour — хорошее поведение), точный, истинный, совершенный, настоящий, красивый.

Не обязательно быть ученым–лингвистом, чтобы уловить ярко выраженный положительный оттенок двух этих английских слов.

А слово «корысть», имеющее в русском языке бесспорно отрицательный привкус, переводится нейтральным «advantage», «profit» — «преимущество», «прибыль».

Еще раз повторяем (хотя, честно признаться, нам уже надоело оправдываться, равно как и твердить, что, говоря «русский», мы имеем в виду не кровь, а культуру), наш анализ не ставит перед собой задачу оценить, что лучше, что хуже, кто прав, кто виноват. Но нельзя же не видеть живой реальности, и в угоду очередной утопии, очередному фантому в очередной раз эту реальность корежить!

Нам могут возразить: — Господи, сколько можно идеализировать эту пресловутую русскую культуру? А то в России не было богатейших дворцов, поражавших своим великолепием иностранных гостей? И рядом нищий, голодный народ… А что касается языка, то здесь наблюдается некоторая предвзятость. Например, вы благополучно позабыли пословицу «Своя рубашка ближе к телу». Или ее не существует?

Почему же? Существует. Но тогда надо вспомнить и контекст, в котором она обычно употребляется. Когда человек не проявил должного бескорыстия, тогда, вздыхая, с оттенком сожаления говорят: «Что поделаешь? Своя рубашка ближе к телу».

Ну, а насчет дворцов и хижин… Мы никогда не говорили о существовании в России идеального общества. Но какие в обществе этические установки, какие идеалы, немаловажно для хода истории. Что, кстати, и показала печальная история обитателей дворцов в 1917 году.

Причем установки, если пользоваться геологической терминологией, бывают разной глубины залегания. И важность глубинных пластов бессознательного признают сегодня психологи самых разных школ и направлений.

Очень интересное наблюдение мы сделали в Германии. Нам пришлось там много общаться с интеллигенцией. На уровне сознания все они были выраженно левыми: возмущались засильем капитала, расслоеним общества, смеялись над убогими интересами буржуазии. Да и русские эмигранты, с которыми мы там сталкивались, говорили, что немецкие интеллектуалы если не красные, то уж, во всяком случае, ярко–розовые. Однако интересное наблюдение заключается вовсе не в этом, а вот в чем: когда те же самые люди, которые пять минут назад выступали против социальной несправедливости, заговаривали о своих друзьях или знакомых, подходящих под категорию богатых, они неизменно понижали голос и с явным почтением произносили: «He is very rich» («он очень богатый» — мы общались по–английски). Так было не один, не два, не три раза, и голос понижался автоматически, и в глазах появлялась какая–то детская зачарованность — так, наверно, заглядывали в окна богатого дома Тильтиль и Митиль из «Синей птицы» Метерлинка. И мы понимали, что благоговейный шепот исходит из самых глубин души, отражая определенную бессознательную установку.

Для сравнения предлагаем представить себе, будет ли говорить шепотом и с придыханием о своих богатых знакомых наш человек, возмущающийся, как и немецкие интеллигенты, социальной несправедливостью. Конечно, бывает, что, кляня богачей, люди им втайне завидуют. Но это отнюдь не «белая зависть». Она окрашена ярко отрицательно и несет в себе большой заряд агрессии — эмоции, несовместимой с пиететом. Т.е., даже глубинная установка на богатство — это как бы анти–идеал или, по выражению Льва Гумилева, «субпассионарное» проявление.

В прочности традиционных установок мы постоянно убеждаемся, работая с детьми, находящимися в пограничных состояниях психики. А таких детей за последние годы побывало у нас множество, около 500 человек. Учитывая, что мы тесно общаемся не только с детьми, но и с их родителями, бабушками и дедушками, число респондентов можно смело увеличить минимум до полутора тысяч. Так вот, мы наблюдаем очень показательную картину.

На уровне сознания и взрослые, и даже дети прекрасно понимают роль денег и деловой хватки в современной жизни. Вчера еще полуюмористическое «хочешь жить — умей вертеться» сегодня воспринимается как вполне серьезный императив. Фактически это стало залогом выживания. Причем такая ситуация длится уже не месяц и не год и по идее могла бы повлиять на изменение ценностных ориентиров. К примеру, перечисляя положительные черты характера ребенка, родители должны были бы в духе времени указывать на практичность, бережливость, деловитость, желание пробиться, стать первым, интерес к бизнесу, в конце концов! Но — нет! Вместо этого пишут: «Добрый», «ничего не пожалеет», «отдаст последнее».

Что же касается желания быть первым (совершенно необходимого в условиях рыночной конкуренции), то тут вообще парадокс: это перечисляется в ряду главных недостатков, для искоренения которого родители и обращаются к специалистам. За все время нам встретилась только одна мама, которая среди достоинств своего сына указала (цитируем дословно): «Хочет быть богатым». Однако в ряду недостатков назвала жадность и уточнила: «Любит копить деньги, никогда ничем не поделится».

Подчеркнем, что при этом среди родителей встречается немало сторонников либерально–рыночных реформ.

Ну, хорошо. Взрослые, они все–таки формировались в другое время. Может, у новых детей уже все по–иному? Более сообразно «историческому моменту»? В анкете, которую мы предлагаем детям, есть вопросы, позволяющие сделать выводы относительно ценностных установок: «Какие качества ты хотел бы приобрести?» «От каких недостатков желал бы избавиться?» «О чем ты мечтаешь?»

Конечно, дети мечтают о красивых и модных игрушках (как, впрочем, было всегда). Но никто ни разу не написал о желании разбогатеть, стать миллионером, владельцем «заводов, газет, пароходов» и т.п. Или нет… И тут не обошлось без исключения. Одиннадцатилетний подросток так прямо и написал: «Хочу иметь много денег». Правда, привели его к нам с жалобой на регулярное воровство в довольно крупных размерах. Хотя кто знает? Может, случайно совпало…

Среди качеств, которые дети, наоборот, хотят приобрести, в первую очередь фигурируют смелость и доброта. Опять же ничего нового. Предвидим законное возражение: — Распространять на всех детей данные, полученные на группе риска, это, знаете ли, очень сомнительно с точки зрения научной достоверности. Вы ведь имеете дело с детьми нервными, у которых хрупкая, сверх–ранимая психика.

Но в том–то и суть, что у таких детей размыты традиционные этические границы, и мы, кстати, добиваемся хороших результатов в работе с ними (т.е., возвращаем их к норме) как раз благодаря восстановлению этих границ. Желания и мечты детей–невротиков действительно разнятся с желаниями и мечтами психических прочных детей. Но знаете в чем? В том, что мечты первых инфантильнее, эгоистичнее и прагматичнее. Мы давали такие же анкеты обычным детям и обнаружили, что у них мечты очень рано перемещаются в сферу идеального. Уже 6–7–летний ребенок понимает, что игрушки и прочие «материальные ценности» — дело наживное, и говорит, что попросил бы фею или доброго волшебника о другом: чтобы родители никогда не ссорились, чтобы люди (или хотя бы близкие) не умирали, чтобы на свете не было несчастных и злодеев, чтобы стали возможными путешествия во времени.

А еще — и это уж, безусловно, веяние времени — ребята постарше, совсем как героиня «Пяти вечеров», мечтают о том, чтобы не было войны.

Глава III

НОВОЕ ВРЕМЯ — НОВЫЕ ПЕСНИ

Когда «процесс пошел» и не только пошел, но и довольно широко развернулся, бывает интересно оглянуться назад, вспомнить его истоки. С чего начиналось? Каковы были первообразы новой реальности? «Из всех видов искусства важнейшим для нас является кино», — в отличие от многих других ленинских фраз эту идеологи новой жизни явно не забыли. Давайте попробуем ответить на вопрос, какие фильмы эпохи перестройки можно назвать установочными. Прежде всего, разумеется, «Покаяние» Тенгиза Абулазде. Власти позаботились о том, чтобы этот фильм посмотрела вся страна. И акция была проведена грамотно, с учетом законов массовой психологии: на фоне непрекращающихся разговоров о грядущем запрещении и даже уничтожении фильма повсюду — на предприятиях, в учреждениях и НИИ — организовывались массовые просмотры. В результате множеству людей были даны две установки.

Первая: что нужны, т.е. имеют право на существование только те улицы, которые ведут к Храму (в трактовке публицистов и политиков он был очень скоро заменен рынком — так поначалу замаскированно называли капитализм). И вторая — на самом деле, как нам кажется, главная — что прах прикосновенен. И прах не абстрактный, а более чем конкретный — прах собственного деда. Очень многое из того, что происходило впоследствии, подчинялось именно этим двум установкам.

Другим не менее установочным фильмом, пожалуй, стал фильм «Асса». Мы сейчас не будем обсуждать, случайно так получилось или закономерно. Важно то, что после осуждения старого пути общественного развития возникла потребность в определении новой траектории. И не только траектории, но и наиболее активной, не скованной предрассудками и устаревшими моральными нормами социальной группы, которая побежит «впереди паровоза». Что ж, она нашлась довольно быстро, и теперь все общество расхлебывает последствия случившегося.

Было бы очень странно, если бы в столь ответственный момент, как переход к иному строю, забыли про детей. И про них действительно не забыли. Из всего огромного мира диснеевской мультипликации для первого массового показа по телевидению (а первое впечатление, как известно, отставляет в памяти глубокий след) юному зрителю предложили сериал «Утиные истории», где буквально все пропитано запахом денег. Не только сюжет (вернее, множество сюжетов, и это тоже важно) вращается вокруг обогащения, но и весь словесно–зрительный, образный ряд подчинен той же теме.

Чего стоит сквозной лирический образ первой монеты, этакого талисмана или даже ангела–хранителя миллионера Скруджа! Или долларовый счетчик, включающийся в глазах того же дядюшки Скруджа в моменты озарения. А имена Голди (Золотце), Миллионера и наконец сам Скрудж, что в переводе значит Скряга? А буквализация метафоры «купаться в деньгах»?! И когда это показывается как высшее блаженство? А выскахывагия типа:

«Деньги это самое главное»…

«Я люблю купаться в деньгах, но больше всего я люблю их считать. Чем больше считаю, тем больше люблю…»

«Я везде узнаю золото. Это мой любимый цвет»…

«С этой жемчужиной я мог бы почувствовать, что значит быть богаче, когда ты уже богат».

Или возьмем сцену, когда Скрудж делает предложение своей подруге Миллионере.

Скрудж: Давай подумаем о союзе, моя дорогая облигация.

Миллионера: О каком союзе, мой золотой доллар?

Скрудж: О союзе наших капиталов, моя милая копилочка.

Специфический юмор, не правда ли? О Скрудже хочется сказать отдельно, потому что в его лице нашим детям впервые попытались навязать нового положительного героя. Героя из совершенно иной этической системы, никоим образом не связанной с православной (да и мусульманской, как нам кажется, тоже). Практически все, что в дядюшке Скрудже подано как положительное, с точки зрения нашей культуры отвратительно. Он скупой, рассчетливый миллионер, у которого «одна, но пламенная страсть» — прибыль. Он нещадно эксплуатирует своих работников, вполне может выгнать их на улицу (и выгоняет), жалеет лишние пять долларов даже для своих племянников–утят. Он страшный педант, индивидуалист, эгоист. Но в мультфильме дядюшка Скрудж представлен очаровательным стариком, милягой. Да, со слабостями (а у кого их нет?), со смешными привычками, над которыми утята могут даже подшутить. Но это безусловно идеал. Современный протестантский идеал. (Именно современный, потому что столетие назад дядюшка Скрудж был бы еще и набожным).

Разумеется, новая установка не формируется с помощью одного образа, пусть даже взятого из любимого и популярного мультсериала. Поэтому параллельно (аккурат 1992 год) для малышей начали издаваться брошюры в виде комиксов с красноречивыми названиями: «Что такое торговля и мировой рынок?» «Что такое инфляция?» «Что такое деньги?» «Что такое банки и сберкассы?» «Зачем нам акции?» «Зачем нам инвестиционные фонды?»

Самые что ни на есть необходимые знания для детей пяти–шести лет!

А вот и умилительное название — «Жила–была денежка».

Выбирай, что тебе нравится: академизм или сказка.