Верни мне мои легионы!

— Выкладывай, что хотел. К чему тянуть? Не затем же ты добирался сюда из дома, чтобы сообщить мне, что там все здоровы.

— Ты прав, — со вздохом отозвался Кариомер.

И все-таки он продолжал мяться, пока наконец не выпалил единым духом:

— Он отдает Туснельду другому!

Говорят, получив рану, не сразу чувствуешь ее. Арминий был с этим не согласен: всякий раз, когда его полосовали мечом или когда в него вонзалась стрела, рана сразу вспыхивала огнем. Но сейчас он уставился на земляка, разинув рот, как будто никак не мог уяснить смысл слов Кариомера. Так оно и было: да, он слышал слова, но они не желали укладываться в голове.

— Кому? — спросил Арминий с придыханием, словно ухающий филин.

Говорят, услышать филина средь бела дня — дурная примета. Но до примет ли тому, у кого отнимают женщину?

— Он обручил ее с Тадрасом, — ответил Кариомер.

Арминий услышал скрип своих зубов. Они заскрежетали, как жернова, и лишь немалым усилием воли он заставил себя прекратить так сильно сжимать челюсти.

Тадрас был примерно тех же лет, что и Сегест, тоже находился в дружественных отношениях с римлянами, но это не объясняло такого решения!

— Почему?

Арминию как будто трудно было выдавить больше одного слова.

— Я не знаю наверняка. Сегест не объясняет мне, почему принимает то или иное решение. Скорее всего, он думает, что ты не вернешься с этой войны. Он хочет, чтобы Туснельда подарила ему внуков… А Тадрас долгие годы был ему верным другом.

— Зачем же тогда он пообещал Туснельду мне? — прорычал Арминий. — Неужели он думает, что у меня нет чести, что я проглочу это оскорбление?

— А как ты поступишь? — спросил Кариомер, охваченный недобрыми предчувствиями.

— Само собой, поеду домой и все улажу, — ответил Арминий. — А что еще, по-твоему, я могу сделать, услышав подобные вести? Поблагодарить тебя за них и заняться прежними делами?

Оглядевшись по сторонам, он понизил голос:

— Ты что, принимаешь меня за римлянина?

— Нет, конечно нет!

Если бы Кариомер ответил по-другому, Арминий, пожалуй, мог бы его убить.

Вестник тоже понизил голос:

— А правда ли то, что говорят о римских женщинах?

— Здесь не так много римских женщин, чтобы я мог судить о них по собственному опыту. Слухи о них ходят цветистые, это верно, но таковы все слухи.

Арминий положил руку на плечо соплеменника.

— А теперь мне нужно сообщить римлянам, что я уезжаю. Они не обрадуются, услышав это, но…

Он пожал плечами.

— Что уж тут поделаешь!

Непосредственным начальником Арминия был военный трибун Тит Минуций Басил: невысокий, поджарый, лысый, с узким лицом и глазами холодными, как метель. Арминий обратился к нему за ужином, оторвав от трапезы, что отнюдь не улучшило настроения трибуна. Неудивительно, что он отнесся с раздражением к словам Арминия.

— Надо же, ему приспичило уехать! — проворчал трибун, выслушав Арминия. — Вот так, посреди похода: собрался — и домой?

— Прошу прощения… командир.

Что Арминий не ценил, так это римскую субординацию, но, когда ему было нужно, обращался к начальству как положено.

— То, что случилось, задевает мою честь. Как бы ты поступил, если бы отец твоей нареченной отдал ее другому?

Он и впрямь надеялся, что Минуций, представив себя на его месте, проникнется к нему сочувствием.

— Я бы затеял против этого двурушника судебную тяжбу, — не раздумывая, ответил Минуций. — И он бы горько пожалел о том, что нарушил обещание.

Его сотрапезники закивали. Арминий имел самое смутное представление о том, что такое судебная тяжба. Кажется, сражение при помощи слов, а не мечей, но сути этого сражения он, разумеется, не понимал.

— В нашей стране такое невозможно, — сказал германец.

— Пожалуй, — задумчиво протянул римлянин, потягивая вино из серебряной чаши и поглядывая на собеседника.

Возможно, он иначе смотрел на мир, но дураком не был.

— Если я скажу тебе, что покидать подразделение запрещено, ты ведь все равно удерешь, а?

— Это вопрос чести… командир, — повторил Арминий.

Возможно, в разговоре с другим римлянином он спросил бы, понятно ли ему слово «честь». Но что-то подсказывало ему, что Титу Минуцию лучше такой вопрос не задавать. Трибун мог стать очень опасным врагом, как гадюка под ногами. Осторожно подбирая слова, Арминий продолжил:

— Разве я смогу хорошо сражаться, когда все мои мысли только об этом человеке и о том, как он со мной обошелся?

— Ты не первый, попавший в такую историю, и не последний.

Военный трибун выпил еще вина и неожиданно кивнул.

— Ладно. Поезжай домой. Если мы не сможем задать взбучку паннонцам только потому, что нам не хватит одного командира из вспомогательной когорты, мы и не заслуживаем победы, клянусь Юпитером. Разберись с этой женщиной и возвращайся. Тебя уже сделали римским гражданином, но мы сделаем тебя настоящим римлянином.

«Он хочет, чтобы это прозвучало как комплимент», — напомнил себе Арминий.

А еще он напомнил себе, что получил желаемое разрешение, к тому же гораздо легче, чем ожидал. Минуций был прав: если бы германец услышал отказ, он бы просто дезертировал, а кому нужны такие осложнения?

Арминий поклонился, тряхнув золотисто-рыжей гривой.

— Безмерно благодарен, командир. Безмерно. Я перед тобой в долгу.

— Может, ты когда-нибудь вернешь этот долг. Если не мне, то Риму, — ответил Минуций.

— Возможно, так и будет, — согласился Арминий и поклонился еще раз. — Пожалуйста, извини меня, я больше не буду прерывать твой ужин.

Он повернулся и поспешно ушел, ощущая взгляд Минуция, буравящий ему спину.

— Ну? — спросил Кариомер, когда Арминий вернулся к палаткам союзных воинов.

— Все в порядке, — ответил Арминий. — Он меня отпустил: понял, что иначе я уеду без разрешения, и не захотел со мной ссориться. Бывает, легче наклониться туда, куда дует ветер.

Кариомер улыбнулся радостно и удивленно.

— Вот уж не думал, что все разрешится так просто.

— Я тоже не думал. Должно быть, кто-то из богов обратил на меня благосклонный взгляд. Стало быть, на Сегеста этот бог смотрит хмуро. А как же иначе, ведь Сегест нарушил слово! И это не сойдет ему с рук.

— Вот Туснельда обрадуется! Ты ей куда милей Тадраса, — заметил Кариомер. — Он ведь старик — ему не меньше сорока пяти.

— Обрадуется…

Арминий не питал любви к Туснельде. Он вообще считал любовь выдумкой римлян, с помощью которой те сплошь да рядом оправдывают супружескую неверность. Но он знал Туснельду с детства, она нравилась ему, и Арминию казалось, что он тоже нравится девушке. Сегест не имел права отнимать ее у него. Ни малейшего права.

Управляя Сирией, Вар постоянно ощущал, насколько это древняя страна. По сравнению с ней Италия, где имелись города, существовавшие не одно столетие, казалась юной. Направляясь на север, к рейнской границе, чтобы принять свою новую провинцию, Вар часто вспоминал об этом — и не знал, плакать или смеяться.

О, в Галлии тоже имелись города еще до римского завоевания, то есть места, где проживало много торгового и ремесленного люда. Но разве, с точки зрения цивилизованного человека, это были города? Что за города могут быть без театров, без цирков для гладиаторских боев и травли зверей, без стадионов, без общественных бань, без публичных судов, без площадей, обнесенных колоннадами с портиками? Не говоря уж о том, что здешние варвары тараторили на своем невразумительном, дикарском наречии, вместо того чтобы, как подобает культурным людям, говорить по-латыни или по-гречески.

Правда, более чем полувековое римское правление кое-что здесь изменило. Некоторые местные жители отказались от варварского обычая носить штаны и облачились в тоги. Там и сям среди бревенчатых хижин и оштукатуренных, крытых соломой мазанок можно было увидеть настоящее римское здание — каменное, с крышей. Однако пройдет еще много времени, прежде чем эта страна станет цивилизованной… Если вообще когда-нибудь станет.

В Ветере, на западном берегу Рейна, жило достаточно римлян, чтобы населить солидный город — там находилась штаб-квартира Семнадцатого, Восемнадцатого и Девятнадцатого легионов. Но хотя легионеры поневоле были причастны к великому делу распространения влияния и культуры Рима, сами они отнюдь не являлись интересными собеседниками.

Вар привык к совсем иному обществу — к тому, где разговоры велись о государственных делах, о перипетиях семейной жизни Августа и его родни (к каковой благодаря браку с Клавдией Пульхрой принадлежал нынче и он сам), а также о секретах и похождениях представителей других самых влиятельных и видных семей Рима. Клавдия Пульхра сопровождала мужа в Сирию, но, конечно, была не настолько сумасбродной, чтобы похоронить себя в германской глуши.

В Ветере «светские беседы» вертелись вокруг перспектив на повышение честолюбивого военного трибуна или вокруг того, как галльская любовница префекта узнала о его германской любовнице. Сетования на виноторговцев, выдававших какую-то бурду за фалернское, звучали и здесь. Уровень был иным, но суть — той же самой; некоторые вещи оставались неизменными что в Риме, что в Ветере.

Власть. Похоть. Деньги. О чем еще говорить? Но речь шла лишь о крохах подлинной власти, похоть обращалась на дикарок, напоминающих Вару римских шлюх, которым предписывалось носить светлые парики, а обсуждаемых денег могло хватить разве что на покупку корма для кур… Как все это могло возбуждать такие страсти?

Однако, как ни странно, страсти в Ветере кипели. Конечно, Вар с самого начала догадывался, что в любом провинциальном городишке есть свои мелкие свары, ссоры, скандалы и триумфы. Беда одна: римское общество Ветеры рассчитывало, что Вара все это заинтересует, и, чтобы не настраивать против себя военных командиров и чиновников, ему приходилось делать вид, что он и впрямь заинтересован. Ничего не попишешь — лицемерие занимало далеко не последнее место среди искусств, которыми требовалось владеть занимающему высокое положение римлянину.

Бельмом в глазу сирийских вояк оставалось Парфянское царство, ибо если какая-то держава и могла соперничать с Римом, то только эта преемница могущественной Персии. И опыт такого соперничества был печален для Рима: вскоре после рождения Вара парфяне разгромили Красса при Каррах, захватив, что считалось немыслимым позором и унижением, легионных орлов. С тех пор парфянские Цари Царей не боялись время от времени вторгаться на Римский Восток, считая, что это сойдет им с рук.

В Ветере же воины — а кроме них, никого больше не стоило принимать в расчет, — вместо того, чтобы беспокоиться насчет Парфии, беспокоились насчет Германии. Вар не видел в этом ничего хорошего. Парфия представляла собой более или менее цивилизованную страну: начать с того, что сам тамошний Царь Царей и вся его знать говорили по-гречески. Они обладали изящными манерами, они учились у преемников Александра Великого, хотя и разбивали их в сражениях. О том, что сами македонцы выучились своим манерам именно у персов, хотя и побеждали их, Вар предпочитал лишний раз не вспоминать.

Не было конца известиям о том, что между двумя германскими племенами назревает война из-за нескольких украденных свиней, или о том, что некий мелкий царек (как будто здесь имелись крупные цари!) возмутил все свое племя, отдав девицу не тому поклоннику, которому она сперва предназначалась. И с такого рода делами Вару приходилось разбираться изо дня в день.

Прошло немного времени, и он устал от всего этого; устал так, что собрал старших командиров Семнадцатого, Восемнадцатого и Девятнадцатого легионов и начал без обиняков:

— Вы уже знаете, что Август прислал меня сюда, чтобы постепенно ввести Германию в состав империи. Так вот, довожу до вашего сведения, что собираюсь добиться этой цели как можно скорее.

«А потом я уеду, — подумал Вар, — вернусь в Рим, и пусть этим убогим захолустьем занимается кто-нибудь другой».

Собравшиеся военачальники понимающе кивнули. Вала Нумоний, командир кавалерии, взял слово:

— Это будет не слишком трудно, господин. Судя по тому, что я слышу с момента своего прибытия, мы уже сильно смягчили нравы германцев. Они не так свирепы, как раньше, они начинают понимать преимущества римских обычаев, а многие из их знатных людей считают более тесный союз с римлянами залогом своего высокого положения. Нужно лишь продемонстрировать германцам нашу силу, и они подожмут хвосты, как побитые псы.

— Кто-нибудь думает иначе?

Вопрос был задан для проформы, из уважения к обычаям. Вар, как командующий, уже объявил о своих намерениях, один из его высших военачальников подтвердил, что легионы способны выполнить поставленную перед ними задачу — что тут еще обсуждать?

Но, к удивлению Вара, военный префект по имени Люций Эггий стал возражать:

— Я не согласен, командир. С германцами все не так-то просто. По существу, на дальнем берегу Рейна мы владеем лишь той землей, на которой стоят наши укрепленные лагеря. Даже дороги к этим лагерям принадлежат нам только тогда, когда по ним маршируют наши войска. А вся остальная земля принадлежит варварам.

— Дела обстоят вовсе не так плохо! — заявил Нумоний.

Эггий недовольно вздернул подбородок.

И даже когда Вар сказал:

— Надеюсь, что и впрямь не так плохо, — на лице Эггия все равно было написано сомнение.

Вар подумал, что этот командир, вероятно, оказался в таком захолустье именно из-за своей дурацкой привычки говорить, что думает, независимо от того, хочет ли кто-нибудь выслушивать его соображения.

— Думаю, ты прав, господин, — заявил второй военный префект, по имени Цейоний.

В отличие от Люция Эггия Цейоний знал, что желает услышать от него наместник, и привел убедительный довод в пользу правоты Вара:

— Очень многие германцы начали учить латынь…

— Чтобы лучше шпионить за нами, — вставил Эггий.

— Чепуха, — отрезал Цейоний. — И потом, у них уже в ходу наша монета. Они покупают у нас вино, гончарные изделия, ювелирные украшения; все это входит в их обиход. Мало-помалу германцы превращаются в жителей римской провинции. Все, что нам надо, — это подтолкнуть их в нужном направлении. Займем их страну, установим здесь свою власть, и лет через двадцать никто не отличит германцев от галлов.

Эггий посмотрел на Вара, и тому почудилась мольба во взгляде префекта, но почему-то даже это наместник воспринял как раздражающее упрямство.

— Не слушай его, командир! — с жаром произнес Эггий. — Если бы дикари хотели лечь под нас…

— Ты, наверное, хотел сказать — лечь у наших ног, — встрял Цейоний, указывая на просторечный оборот, который, конечно, не укрылся и от внимания самого Вара.

Если командир не умеет правильно выражаться, как могут вышестоящие серьезно воспринимать его высказывания?

— Если бы они хотели лечь под нас, — повторил Люций Эггий, еще решительнее выставив подбородок, — они бы сделали это еще двадцать лет назад. Да, они охотно берут наши товары, но и только. И хотя они живут в убогих деревушках — а таких деревушек в здешних землях не счесть, как и самих германцев, — варвары как были, так и остались воинственными и свирепыми. Да, иногда нам удается их разбить, но порой и они нас бьют. Надо это признать, ведь в противном случае вся их страна по ту сторону Рейна уже давно бы стала нашей провинцией.

Некоторые командиры отстранились от Эггия, как будто тот был болен заразной болезнью. В известном смысле так и было: отсутствие такта может погубить даже самую перспективную карьеру. Вар уже приготовился вывести его из военного совета, однако в последний момент сдержался, вспомнив, что кое-какие подобные опасения высказывал сам Август.

— Легкую задачу может выполнить любой, — промолвил Вар, — а для выполнения более сложной нужны незаурядные люди. Август решил, что мы с вами и есть те самые люди, которым по плечу нелегкое дело. На мой взгляд, это знак высокого доверия и похвала каждому из нас и всем воинам Семнадцатого, Восемнадцатого и Девятнадцатого легионов. Может кто-нибудь сказать, что я ошибаюсь?

Он выдержал паузу. Никто не проронил ни слова, промолчал даже упрямый Люций Эггий. Ничего другого Вар и не ожидал. Смельчак может спорить с наместником провинции, но уже более тридцати лет в империи не находилось безумцев, желающих всерьез ссориться с Августом. Если ты поссорился с Августом, ты пропал. Римляне хорошо усвоили этот урок.