Джанки. Гомосек

Герман вышел на других плановых. Все они, без исключения, предъявляли нам претензии. На практике торговля травой – сплошной облом. Начнем с того, что трава – продукт для переноски достаточно неудобный. Чтобы выручить хоть какие то деньги, а иначе не стоит этим заниматься, надо постоянно таскать с собой полностью набитый дипломат. Если в один прекрасный день легавые высадят твою дверь, лучше оказаться с тюком люцерны.

Плановые абсолютно непохожи на джанки, которые дают тебе деньги, получают свой джанк и уматывают без лишнего пиздежа. Плановые, как правило, так не поступают. Они ждут и надеются, что ты их подогреешь, отсыпешь, сделав жизнь вечным халявным праздником, и будут с полчаса доставать, уламывая тебя продать за два доллара, а не за три, отсыпать в кредит, по дружбе, по причине личных неприятностей и т.п. А если оборвешь и сразу перейдешь к делу, скажут, что ты обломщик, приземленный, напряжный тип, которого ничего кроме денег не интересует. На самом то деле, учитывая кидалово, продавец не должен прямо так заявляться и объявлять во всеуслышание, что он – это он. Продавать надо своим, да и то избранным, чувакам и чувихам. Для остальных ты зачумленный барыга без совести и чести. Все знают, что ты барыга, но сказать так вслух считается дурным тоном. Бог его знает почему. Для меня плановые непостижимы.

В травяном бизнесе существует масса торговых уловок. Плановые окружают эти мнимые секреты идиотской хитрожопой таинственностью. Например: план, по идее, должен быть пробит, без палок, или он вдруг оказывается светло зеленым, слишком дерет горло. Но вот если спросишь планового как дурь пробить, он бросит на тебя иронично бестолковый взгляд и начнет переводить стрелы. Наверное трава в результате постоянного употребления таки сажает мозги, а может плановые глупы изначально.

Моя зелень оказалась слишком светлой, так что пришлось применить метод сдвоенных кастрюль: дурь кладется в кастрюлю поменьше, та, соответственно, опускается в другую и конструкция ставится на плиту, пока план не приобретет родной тёмно зеленый цвет. Вот, собственно, и весь секрет готовки плана, или, по крайней мере, один из способов.

«Плановые» общительны, довольно чувствительны, зачастую параноики. Если ты зарекомендовал себя как «тормоз» или «напряжный», то лучше дел с ними не иметь. Вскоре я понял, что ладить с этими типами выше моих сил и был доволен, когда нашел персонажа, которому скинул оставшуюся траву по первоначальной цене. Я твердо тогда решил больше никогда не толкать план.

В 1937 году марихуана попала под Закон Харрисона «О наркотиках». Власти, в чьей компетенции находились наркотики, то есть борьба с ними, объявили её наркотиком, вызывающим привыкание, употребление которого чрезвычайно вредно для ума и тела, провоцируя потребителей на совершение различных преступлений. А вот каковы реалии: марихуана, вне всякого сомнения, привыкания не вызывает. Траву можно курить на протяжении многих лет и, если запас неожиданно кончится, вы не будете испытывать каких либо физических неудобств. В тюрьме я видел много плановых, и ни у одного не прослеживались симптомы отходняка или какие либо отклонения от нормы. Я покуривал, время от времени, в течение пятнадцати лет и никогда не дергался, когда оказывался на нуле. К марихуане гораздо меньшее привыкание, чем к табаку. Она никоим образом не портит общее самочувствие. Наоборот, большинство потребителей утверждает, что трава способствует появлению аппетита и воздействует на организм как тонизирующее средство. Я не знаю других веществ так явно обостряющих вкусовые ощущения. Выкурив косячок доброго плана, я просто кайфую от домашнего мясного салата и стаканчика калифорнийского шерри.

А однажды с помощью травы я слезал с джанка. И на второй день чистяка спокойно сел и наелся до отвала. Обычно, когда слезал с морфы, я не мог есть около восьми дней.

Марихуана не толкает людей на совершение преступлений. Я никогда не видел, чтобы кого нибудь под действием дури тянуло на беспредел. Обычно, плановые необычайно дружелюбны. На мой взгляд, даже слишком. Никак не могу понять, почему люди, утверждающие, что трава провоцирует преступления, абсолютно непоследовательны и не требуют запрещения алкоголя. Ежедневно пьяными совершается множество преступлений, причём в трезвом виде им и в голову не придёт осуществить нечто подобное.

Уже много было сказано о возбуждающем действе травы. По некоторым причинам ученые не любят упоминать о том, что есть такая штука, как половое возбуждение, поэтому то большинство фармакологов говорит «об отсутствии оснований придерживаться весьма распостраненной, в некоторых кругах идеи о марихуане, как о половом стимуляторе». Могу заявить с полным на то основанием, что трава по сути своей сладострастна и заниматься под ней сексом гораздо приятнее, чем без неё. Это заявление подтвердит каждый, кто курил хороший продукт.

Вы наверняка слышали, что потребляя траву люди сходят с ума. Разумеется, определенная форма умопомешательства в результате постоянного употребления безусловно присутствует. Однако, состояние это пространственно относительно. Марихуана, доступная в пределах США, на самом деле недостаточно сильная для того, чтобы тебе наглухо снесло крышу, поэтому в Штатах травяной психоз довольно редкое явление. Утверждают, что на Ближнем Востоке оно довольно обыденно. Травяной психоз более менее соответствует белой горячке и быстро отпускает, как только заканчивается действие наркотика. Человек, выдувающий по несколько коктейлей до обеда, докатится до «белой горки» быстрее, чем тот, кто выкуривает по несколько косяков в день.

Одно предостережение: находясь под травяным кайфом человек совершенно не способен вести машину. Трава здорово нарушает представление о времени и пространстве. Как то раз, в Новом Орлеане, мне пришлось зависнуть на обочине и ждать, пока дурь отпустит. Не мог понять, на каком расстоянии что от меня находится, когда поворачивать или тормозить на перекрестках.

Глава 7

Теперь я кололся каждый день. После того, как из квартиры, где Герман проживал с Джеком и Мэри, исчезли все платежеспособные тусовщики, он переехал ко мне на Генри Стрит. Джек, засыпавшись на ерунде, сидел, ожидая суда, в Окружной тюрьме Бронкса. Мэри с очередным «Джоником» (Папиком) свалила во Флориду. Платить самому Герману и в голову не приходило. Всю свою сознательную жизнь он вписывался на чужих квартирах.

Рой позволил себе долгую береговую отсидку. Он обнаружил в Бронксе одного врача, оказавшегося полным невеждой в выписке подобных рецептов. Этот коновал раскручивался на три рецепта в день, максимум – по тридцать таблеток на рецепт. Правда, количество, время от времени, вызывало у него подозрение, которое всегда таяло при виде денег, действовавших на него отрезвляюще.

В природе существуют несколько видов коновалов выписчиков. Одни выписывают только в том случае, если убеждены, что ты наркоман, другие – только если убеждены, что нет. Подавляющее большинство наркоманов прогоняет однообразные, приевшиеся за годы торчания, телеги о мнимых болезнях. Многие жалуются на камни в почках или желчном пузыре. Эту байку настолько заездили, что коновал, при упоминании о желчных камнях зачастую незамедлительно вскакивал и указывал тебе на дверь. Гораздо лучших результатов я добивался с помощью лицевой невралгии, предварительно разыскав в справочнике информацию о симптомах и заучив их наизусть. Рой подкреплял своё желчно каменное гониво постоперационным шрамом на животе.

В кирпичном Викторианском доме на Уэст Севентиз проживал один старомодный доктор. Перед ним было просто необходимо предстать в облике джентельмена. Если вам удавалось пройти в его кабинет, значит облик покатил, но, не взирая на это, он выписывал только три рецепта. Другой врач был вечно пьян, и всех делов то было, застать его в нужное время. Довольно часто он выписывал рецепт неправильно, приходилось возвращать на правку. В таком случае, с определенной долей вероятности, сей слуга Гиппократа мог заявить, что это подлог и порвать его в клочья. Третий пребывал в глубоком старческом маразме и приходилось самому помогать ему выписывать. Тут он мог забыть, что делал, положить ручку и предаться долгим воспоминаниям о пациентах высшего общества, прибегавших к его услугам. Особенно любил рассказывать о неком генерале Горе, сказавшем однажды: «Доктор, я обращался в клинику Майо, но должен сказать, что вы знаете больше, чем весь тамошний персонал вместе взятый». Остановить дедка было невозможно и наркоман, доведенный до белого каления, терпеливо всё это выслушивал. Зачастую, в самую последнюю минуту, врывалась докторская жена и рвала рецепт ко всем чертям, или, по крайней мере, отказывалась заверить, когда запрашивала аптека.

Вообще то, пожилые врачи, в отличие от молодых, более предрасположены к выписке. Одно время клевым источником были врачи эмигранты, но очень скоро наркоманы их засветили. И весьма часто, услышав о наркотиках, они просто зверели и угрожали вызвать полицию.

Эскулапы взращены на раздутых представлениях о своём исключительном положении в обществе, причём настолько, что в целом, конкретный подход представляется наихудшим из возможных вариантов. Они не верят вашим болезным историям, но, тем не менее, желают хоть что нибудь услышать для проформы. Выходит нечто вроде восточного ритуала сохранения хорошей мины при плохой игре. Один парень играл в благородного, отказываясь выписать неприличный рецепт даже за тысячу долларов. Остальные же из кожи лезли вон, чтобы представить происходящее как рабочие отношения с законопослушными пациентами. А если ты заявишь с порога: «Послушайте, док, мне нужен рецепт на эМ эС, и я готов заплатить за него двойную цену», – коновал придёт в бешенство и вышвырнет тебя из кабинета. Врач – он тоже вроде больного; к каждому нужен индивидуальный подход, иначе останешься на бобах.

Рой стал таким кремнистым джанки, что для того, чтобы держаться с ним наравне и получать свою долю, мне и Герману приходилось колоть больше, чем нам требовалось. Экономя джанк я стал пускать по основной, да и кроме того, немедленный приход оказался гораздо лучше. С выдачей по рецептам у нас была куча обломов. Большинство аптек выдавало морфий по рецептам только два, а то и один раз, во многих и того не делали, просто посылали. Лишь в одной мы каждый раз затаривались, и, в конце концов, всё стали сносить туда, невзирая на совет Роя распылять по разным местам, чтобы инспектору было труднее их вычислить. Слишком уж напряжно было таскаться от одной аптеки к другой, так что обычно мы закруглялись принося их в одно и тоже место. Я научился тщательно прятать свой продукт – «заныкивать», как говорят «по фене». Рою и Герману никак не удавалось обнаружить и немного попользоваться.

Взять джанк спрятанный другим джанки – значит «раскрутить (кинуть, поставить) его на заначку». Уберечься от этой формы воровства, особенно если торчишь вместе, довольно трудно, потому что джанки прекрасно знают, где искать заначки. Некоторые таскают свой продукт на себе, попадая, таким образом, в случае полицейского шмона, под статью за хранение.

Приступив к ежедневному употреблению джанка, часто по несколько раз, я перестал пить и шляться по ночам. Когда сидишь на опиатах, то не пьёшь. По всей видимости, тело, в клетках которого остаётся много джанка, не переваривает алкоголь. Спиртное остаётся в желудке, медленно вызывая тошноту, заторможенность, головокружения и никаких тебе приходов, просто хреново. Опиаты могли бы стать незаменимым, верным средством для лечения алкоголиков. Перестал я также принимать ванну. Когда торчишь, ощущение воды на коже, по некоторым причинам, неприятно. Принять душ или ванну джанки можно заставить только по принуждению. Масса чепухи была написана о мнимых изменениях, которым подвергаются люди, как только садятся на наркоту. Ни с того ни с сего наркоман смотрит на себя в зеркало и не узнает. Настоящие изменения трудно точно определить – они не застывают в зеркальном отражении. Дело в том, что как только начинает прогрессировать привыкание, наркоман вступает в «мертвую зону». Он вообще не осознает, что сел. «В подсадке нет необходимости», – говорит он, – «если ты осторожен и соблюдаешь некоторые правила, такие как вмазка через день». Но в действительности эти правила не соблюдаются, и каждый дополнительный укол расценивается как исключительный. Все наркоманы, с которыми я общался, утверждают, что были весьма удивлены, задним числом обнаружив первую подсадку. А многие относили появившиеся симптомы к каким либо другим заболеваниям.

Как только привыкание вступает в свои права, для торчка перестают быть значимыми все остальные интересы. Жизнь сводится к джанку, дозе и предвкушению следующей, «заначкам», рецептам, иглам и машинкам. У наркомана часто появляется сугубо личное ощущение, что ведет он нормальный образ жизни, а джанк – это только побочное явление, незначительный эпизод. Он не осознает, что уже выбрался из потока своей «вне джанковской» жизнедеятельности. И вот только тогда, когда иссякают денежные ресурсы, он понимает, что значит для него джанк.

– Почему же вам были нужны наркотики, мистер Ли? – вопрос этих идиотов психиаторов. Ответ таков: «Джанк мне нужен, чтобы вставать утром с постели, побриться и позавтракать. Мне он необходим, чтобы оставаться в списке живых».

Разумеется от отсутствия джанка, джанки, как правило, не умирают. Но в чисто буквальном смысле слезание приводит к смерти зависящих от джанка клеток и замену их новыми, которым он не нужен.

Рой со своей старухой переехал в тот же дом. Каждый день после завтрака мы собирались в моей квартире, планируя суточное расписание нашей джанк программы. Один из нас обязательно должен был наведаться к коновалу. Рой всегда старался переложить эту задачу на наши плечи, прибегая к всевозможным отмазкам: «Сейчас я идти не могу, ведь мы с ним недавно поцапались. Но слушай, что ты напрягаешься… Я же врубил тебя во всю трепотню». В другом варианте, он пытался раскачать меня или Германа на раскрутку нового объекта: «Да это верняк! Как пить дать выпишет, только не мели чушь и не провоцируй его на отказ. Сам пойти не смогу».

Как то один из его верняковых коновалов вышел на меня по телефону. На мое взволнованное сообщение Рой глубокомысленно изрек: «Ага… думаю, чувак на крючке. Кто то кинул его на лекарства несколько дней назад». После этого я стал держаться подальше от незнакомых дубарей. Но вскоре заартачился наш бруклинский мальчик.

Глава 8

Рано или поздно накрываются все мазовые коновалы. И вот однажды, когда Рой пришёл за своим рецептом, наш основной выдал нижеследующую сентенцию:

– Этот, несомненно, будет последним, а вам, ребята, советую на время затаится. Вчера ко мне заходил инспектор. У него есть все рецепты, которые я вам выписывал. Предупредил, если я выпишу ещё что нибудь в этом роде, то потеряю рабочую лицензию, так что здесь вместо сегоднешнего – вчерашнее число. Скажешь аптекарю, что вчера приболел и не смог зайти по нему купить. Вы ведь указали мне в рецептах липовые адреса, а это нарушение 334 й статьи «Закона об охране общественного здоровья». Не говорите потом, что я вас не предупреждал. И ради бога, молчите обо мне, если вас будут допрашивать. Это может стоить профессиональной карьеры. Вы ж понимаете, с вами, ребята, я всегда был справедлив. Хотел остановиться уже несколько месяцев назад, но просто не мог бросить вас на произвол судьбы. А посему давайте спокойно расстанемся. Вот тебе рецепт и больше никогда сюда не приходи.

Рой вернулся на следующий день. На защиту фамильной чести врач предусмотрительно вызвал своего шурина. Тот обошелся без сантиментов. Схватив Роя сзади за воротник куртки и ремень, выкинул его на тротуар.

– Если ещё раз припрешься сюда доставать доктора и попадешься мне на глаза, костей не соберешь, – предупредил он.

Десятью минутами позже появился Герман и напоролся на схожий прием. Но оказался непромах: вытащив из под куртки шелковое платье (насколько я помню, кто то впарил нам за три грана морфия краденые женские шмотки) он галантно обратился к докторской жене, которая спустилась вниз посмотреть, что означает вся эта кутерьма. «Полагаю, что вам понравится это платье» – вот так Герману удалось ещё раз переговорить с врачом, выписавшим действительно последний рецепт. Три часа он мотался по аптекам, пока не затарился. Наша постоянная была строго предупреждена инспектором и больше там по этим рецептам не выдавали. Её хозяин ограничился полезным советом: «Мужики, вам бы лучше исчезнуть. Сдаётся мне, у инспектора уже на всех вас есть ордера».

Наш коновал завязал окончательно. Разделившись, мы прочесали весь город. Обошли Бруклин, Бронкс, Куинз, Джерси Сити и Ньюарк. И не смогли купить даже пантопон. Будто все врачи знали нас в лицо и ждали только одного, что когда ты войдешь к ним в кабинет, они выдадут заранее заготовленную фразу: «Это совершенно невозможно». Как если бы каждый врач Большого Нью Йорка неожиданно дал обет никогда больше не выписывать наркотических рецептов. Джанк таял на глазах. Становилось очевидным, что мы окажемся в полной прострации через считанные часы. Рой решил выбросить белый флаг, отправившись для «тридцатидневного лечения» на Райкер Айленд. Там и речи не могло быть о реабилитации. Они ничего не дают из джанка, не всегда даже снотворное. Наркоману предлагается лишь тридцатидневная отсидка. Помещение всегда переполнено.

Во время поисков коновала Германа повязали в Бронксе. Никаких обвинений, просто двум детективам не понравились его взгляды. Доставив его в управление, выяснили, что у наркошной бригады есть уже ордер на арест за подписью инспектора штата. Основой для обвинения был липовый адрес на наркотическом рецепте. Мне позвонил один адвокат – «наварило выручало» – и спросил, собираюсь ли я выложить деньги, чтобы купить для Германа поручительство. Вместо запрошенной суммы я выслал два доллара на сигареты. Если парень собрался отсиживать, то может с успехом приступать.

В этот момент джанк весь вышел, и я по второму заходу прогревал свои последние ватки. Джанк варят на ложке, а в машинку набирают через маленький комок ватки, чтобы не пропало ни капли продукта. Немного раствора в ватках остаётся, и наркоманы берегут «вторяки» как зеницу ока на крайний случай.

Загрузив старомодного джентельмена нестерпимыми головными болями от мигрени, я получил рецепт на кодеин. Это лучше, чем ничего, пять гран под кожу предохраняет тебя от ломки. По некоторым причинам колоть кодеин в вену опасно.

Помню, однажды ночью, мы с Германом были застигнуты врасплох полным отсутствием чего либо, за исключением сульфата кодеина. Сварив первым, Герман вмазал гран в вену. Тут же густо покраснел, затем побледнел как полотно и, болезненно охая, сел на кровать.

– Боже мой! – вырвалось у него.

– Случилось чего? – спросил я. – Похоже всё в полном порядке.

Он бросил на меня кислый взгляд:

– Все в порядке, да? Ну хорошо, тогда вколи себе немного.

Сварив гран, я привел свою рабочую технику в состояние повышенной вмазочной готовности. Герман, так и оставшись на кровати, затаив дыхание, наблюдал за всей этой процедурой. Выдернув иглу сразу почувствовал сильное, весьма неприятное покалывание по всему телу, совершенно отличное от иголок на приходе после вмазки качественным морфином. Мне казалось, что лицо мое быстро распухает. Пальцы отяжелели, словно к ним намертво прилипал воздух. Приземлился рядом со злорадствовавшим Германом.

– Ну и чего, – спросил он. – Все в порядке?

– Нет, – мрачно отозвался я.

Мои губы онемели, как будто я вместо вены попал прямо в рот. Ужасно разболелась голова. Я смутно предположил, что если увеличить двигательную нагрузку, то ускоренная циркуляция крови быстро растащит по телу кодеин, и принялся в темпе расхаживать взад и вперед по комнате.

Почувствовав себя через час немного лучше, вернулся к кровати. Герман рассказал об одном своём кореше, который вмазавшись кодеином наглухо отрубился, лицо посинело… «Затащил его под холодный душ – помогло, пришёл в чувство».

– Так почему же ты мне раньше об этом не сказал? – грозно спросил я.

Герман вдруг совершенно странным образом рассвирепел. Причины его гнева были, как правило, необъяснимы.

– А чего ты хотел, – начал он. – Когда торчишь на джанке, всегда должен настраиваться на некий элемент риска. А кроме того ещё и потому, что реакция на тот или иной препарат, характерная для одного человека, совсем не обязательно повторится у другого. Ты ведь был уверен на все сто, что все в порядке. Мне и не хотелось тебя обламывать, заводя отвлеченный трёп.

Глава 9

Когда узнал про арест Германа, то понял, что буду следующим. Однако, меня уже скрутил отходняк и я был бессилен покинуть город. Два детектива и федеральный агент арестовали меня прямо на моей квартире. Инспектор Штата выписал ордер, согласно которому я обвинялся в нарушении 334 й статьи «Закона об Охране Общественного Здоровья» за указание в рецепте неправильного имени. Команда из двух детективов состояла из Охмурялы и Пугала. Охмуряло вежливо спрашивал:

– Ну и как долго ты сидишь на джанке, Билл? Ты же знаешь, что обязан указывать в этих рецептах своё настоящее имя.

А тут резко встревал Пугало:

– Ладно, хватит, давай начистоту, мы тебе здесь не бойскауты, чтобы ты нам мозги пудрил.

Впрочем, в раскрутке самого дела они не были особенно заинтересованы, да и не требовалось выбивать из меня признание. На пути в управление Федерал задал мне несколько вопросов и выправил какую то бумажку для своих официальных документов. Привезли в «Томбз», сфотографировали и сняли отпечатки пальцев. Пока я ждал своей очереди, чтобы предстать перед судьей, Охмуряло угостил сигаретой и принялся рассказывать про то, какая джанк на самом деле зловредная штука:

– Даже если умудришься просидеть на нём с тридцатник, обманешь только себя самого. А сейчас поедешь к судье с этими дегенератами извращенцами, – его глаза заблестели, – врачи говорят, что они уже совсем конченые.

Судья определил залог в штуку баксов. Меня доставили обратно в «Томбз», приказали раздеться и встать под душ. Охранник с безразличным выражением лица прошмонал мою одежду. Я снова оделся, был доставлен на лифте наверх и препровожден в одиночную камеру. Заключенных запирают в четыре часа пополудни. Двери захлопываются автоматически с центрального пульта управления, с ужасающим лязгом, гулом отдающимся по всему тюремному блоку.

Кодеин перестал держать окончательно. Из носа и глаз потекло, одежда насквозь промокла от пота. По телу проносились, сменяя друг друга, холодные и горячие волны, словно совсем рядом попременно то открывали, то закрывали печную дверцу. Слишком слабый чтобы передвигаться, прилег на койку. Сильно разболевшиеся ноги сводили судорогой так, что любое положение было просто невыносимо и приходилось ворочаться с боку на бок, кататься в липнущей к телу потной одежде.

По соседству кто то напевал густым негритянским голосом:

– Давай, женщина, вставай, пошевели своей большой жирной попка жопка.

Откуда то издалека доносились голоса:

– Сорок лет! Чувак, я сорока не протяну.

Около полуночи моя благоверная вытащила меня под залог и встретила на выходе с дураколами. Немного помогло.

На следующий день стало хуже, я даже не мог встать с постели. Так и провалялся, время от времени закидываясь нембиз. Ночью, приняв две промокашки бензедрина, я дошел до ходячей кондиции, вышел в бар и уселся прямо напротив патефон автомата. Когда тебя ломает, музыка – знатное средство облегчения. Однажды в Техасе я слезал на траве, пинте парегорика и нескольких пластинках Луиса Армстронга.

Едва ли не поганей, чем физический отходняк – сопровождающая его депрессия. Как то днём, в полудреме, мне привиделся лежащий в руинах Нью Йорк. Внутри и снаружи опустевших баров, кафетериев и аптек на Сорок второй улице ползали огромные скорпионы и сороконожки. Воронки и расселины на мостовой заполонила сорная трава. Кругом ни души.

Через пять дней я почувствовал себя немного лучше. Через восемь на меня напал жор и появился колоссальный аппетит, особенно на пирожки с кремом и макароны. По прошествии десятидневки отпустило окончательно. Ну а дело мое было отложено.

Глава 10

Рой, вернувшись со своего тридцатидневного лечения на Райкер Айленд, представил меня одному барыге, торговавшему мексиканским Эйчем на пересечении Сто третьей и Бродвея. В начале войны поставки Эйча были фактически прерваны и порецептная Эмми стала единственным доступным джанк продуктом. Тем не менее, вскоре наметились новые пути сообщения и героин стал поступать из Мексики, где под неусыпной заботой китайцев произрастали обширные маковые поля. Поскольку в мексиканском Эйче была небольшая примесь опия сырца, отличительным его признаком стал тёмно коричневый цвет.

Угол Сто третьей и Бродвея ничем не отличался от других бродвейских местечек: кафетерий, киношка, магазины. Посередине Бродвея небольшой зеленый островок с несколькими скамейками, расставленными через равные промежутки. Сто третья – станция метро, людный квартал, самая джанковая точка в городе. Старина Генри, подобно призраку появляется в кафетерии, бродит туда сюда по кварталу, иногда наполовину пересекая Бродвей, чтобы перевести дух на одной из островных скамеечек. Призрак, блуждающий при дневном свете на переполненных улицах.

В кафетерии ты всегда мог обнаружить засевших там нескольких джанки, либо они, подняв воротники курток, стояли поблизости на улице и нетерпеливо поглядывали по сторонам в ожидании продавца, сплевывая на тротуар. Летом они сидели на островке, переговариваясь между собой полушепотом, эдакие грифы скамеечники в чёрных пиджаках.

Физиономия барыги напоминала скорее мордочку крайне истощенного подростка. Несмотря на свои пятьдесят пять, выглядел он не больше, чем на тридцать. Маленький темноволосый человечек с исхудалым ирландским лицом. Когда объявлялся – а подобно многим старым джанки он был совершенно не пунктуален, то сидел за столиком в кафетерии. Ты садился за этот столик, давал деньги и через три минуты встречался с ним на углу, где и получал продукт. С собой он никогда не таскал – оставлял, хитро припрятав, где нибудь в непосредственной близости от места боевых действий.

Этого человека знали как «Ирландца». Одно время он работал на Голландца Шульца, но поскольку крупные рэкетиры не держат джанки среди своих людей, ввиду их общепризнанной ненадёжности, Ирландца послали. Теперь он периодически приторговывал и «чистил дыры» (грабил пьяных в метро и машинах), когда не мог выйти на оптовых поставщиков продукта для последующей реализации. Однажды ночью Ирландца забрали в метро за пьяную драку. Он повесился в «Томбз».

Работа барыги – один из видов коммунальных услуг. Сменяя друг друга на этом трудоемком и небезопасном посту, этим занимаются все, без исключения, члены определенного сообщества. Обычный срок пребывания в должности – где то около трех месяцев. Все сходятся на том, что это совершенно неблагодарное занятие. Как говаривал Джордж Грек: «Кончаешь кинутым или в тюряге. Если не даешь в кредит, все называют тебя жлобом; а если даешь, тобой просто начинают пользоваться».

Джордж не мог обломать, послать человека, который доползал до него под ломкой. Люди стали пользоваться его добротой, вымаливая в долг, а потом перепродавали или покупали у других пушеров. Джордж продержался три года, а когда вышел из игры, то наотрез отказывался заниматься какой либо торговлей.

На Сто третьей никогда не показывались джанки хипстеры, помешанные на бибопе. Все местные ребята были древние кремни – исхудавшие, жёлтого цвета лица. Резкие, колкие на язык с характерной, одервенелой артикуляцией. (Трудно не узнать джанки по пожатию рук, также как по вялому, мягкому подергиванию ладони вычисляешь педика. Джанки не жмет руку, а, двинув локтем, скорее хлопает по ней своей одервенелой пятерней и сразу же её опускает). Невзирая на разные национальности, все они были чем то друг на друга похожи чисто физически. Лик джанка отчётливо проступал за каждым из них: Ирландец, Джордж Грек, Роза Пантопон, Коридорный Луи, Эрик Пед, Гончий Пес, Матрос и Джо Мекс. Некоторые из них сейчас уже мертвы, остальные сидят или бесследно исчезли.

Нет теперь больше джанки, ждущих продавцов, на пересечении Сто третьей и Бродвея. Торговля переместилась в другое место. Но дух опия по прежнему витает здесь. Он вставляет тебя на углу, сопровождает, пока ты проходишь по кварталу, а затем останавливается, замирая у стены сгорбившимся попрошайкой, озадаченно глядящим тебе вслед.

Джо Мекс – лицо вытянутое, с длинным, заостренным, чуть вздернутым носом. Уголки рта опущены вниз, зубов явно не хватало. Везде морщины, шрамы, но отнюдь не от прожитых лет. Джо наплевательски относился к тому, что происходило с физиономией. Его глаза оставались веселыми и молодыми. Свойственная ему известная мягкость была обычным явлением для многих старых джанки. Ты мог узнать Джо на офигенном расстоянии. Его силуэт отчётливо проступал на фоне обезличенной городской толпы, как если бы ты рассматривал его в бинокль. Враль был типичный, подобно большинству себе подобных, постоянно перекраивал свои истории, меняя, в зависимости от слушателей, время и состав участников описываемых событий. Выдаёт, скажем, байку про какого то своего друга, а в другой раз тот же сюжет излагает применительно к себе, становясь главным действующим лицом. Засев в кафетерии за кофе и кексом, Джо спонтанно извергал на собеседника лавину избранных отрывков из своей биографии.

«Мы то точно знали, что у этого китаезы осталась заначка. Ну и любым способом пытались заставить проболтаться где именно. Привязали к стулу. Я зажигал спички», – он чиркнул воображаемой спичкой по воображаемому коробку, – «и подносил к его ступням. Тот уперся, продолжал молчать. И так жалко мне этого мужика стало! А тут ещё мой кореш вмазал ему рукояткой пушки по кумполу, лицо залила кровь…» – Джо провел руками от лба к подбородку, изображая хлынувшую красненькую. «Когда это увидел, аж живот перехватило, ну я и сказал: „Ладно, пошли отсюда, оставь парня в покое. Он нам всё равно ничего не скажет“.

Луи – магазинный вор с наглухо слетевшей каской и разболтанными нервами, ходивший исключительно в длинных, поношенных чёрных пальто, благодаря которым внешне выглядел как заурядный, безобидный старикашка. Ему с превеликим трудом удавалось сочетать в себе вора и наркомана. Раздвоение личности у Луи произошло во время очередной отсидки. До меня доходили слухи, что одно время он был полицейским осведомителем, но к моменту нашего с ним знакомства, по общему мнению, Луи вёл правильный образ жизни. Джордж Грек его недолюбливал, окрестив праздношатающейся скотиной. «Никогда не приглашай его к себе домой, он этим воспользуется. Заявится обдолбанный и полезет к твоим домашним. Для него всё едино, тормозов никаких».

В этой тусовке Джордж Грек считался общепризнанным арбитром. Он решал, кто прав, а кто – нет. Своей честностью Джордж чрезвычайно гордился: «Я никогда никого не кидал».

Зато кидали его – по крупному, трижды. Ещё один такой эксцесс, и он влачил бы жалкое существование заурядного преступника на вечных побегушках. Жизнь Джорджа свелась к необходимости постоянно избегать каких либо серьезных осложнений. Никакой торговли, никакого воровства; время от времени он работал в доках. Для человека, который на каждом своём шагу возводит сам для себя искуственные преграды, нет иного пути, кроме постепенной деградации. Когда Джордж не мог достать джанк- а это случалось с ним через раз, он пил и глотал «дураколы».

Массу неприятностей доставляли ему сидевшие на его шее два сына подростка. В этот общий для всех период джанк дефицита он, по большей части, был на полуломке, и ни гроша на этих маленьких дармоедов… Клеймо неудачника навек застыло на его лице. В мое последнее посещение Нью Йорка я не смог найти Джорджа. Тусовка Сто третьей распалась, и ни один из тех, с кем мне удалось переговорить, понятия не имел, что случилось с Джорджем Греком.

Бледный, худой, невысокого роста человек по кличке «Сторож Фриц» вечно косил под обкуренного. Его досрочно освободили после пятилетней отсидки за покупку дури для одного стукача. Последнему никак не удавалось выйти на серьезную фишку, а тем временем, агенту куратору срочно требовалось произвести значимый арест. Договорившись между собой, они подняли Фрица до уровня крупного травяного барыги и его арестом сокрушили наркоманскую шайку. Фриц был чрезвычайно доволен тем, что привлек к себе такое внимание и самодовольно рассказывал о своём грандиозном «повязе» в Лексингтоне.

Пед был на редкость удачливым бухоловом – человеком, который всегда поспевал к пьяному первым и исчезал со сцены, когда преуспевший в возлияниях дренч уже валялся в полном отрубе с вывернутыми наружу карманами. Его уловы стали притчей во языцах. К заснувшему пьянице, известному среди работников обслуживающего персонала как «дрых», словно на падаль слетается целая иерархия стервятников. Первыми выруливают основные бухоловы, такие как Пед, ведомые своим особым чутьем. Им нужны только наличные, дорогие кольца и часы. Затем приходят гопники, которые могут спереть всё, что угодно. Они берут шляпу, ботинки и ремень. В довершение сервиса, топорные, бесцеремонно нагловатые воришки попытаются стащить с пьянчуги пальто или куртку.

Пед всегда оказывался первым подле кредитоспособного дренча. Однажды, на станции Сто третьей улицы, ему удалось снять тысячу долларов. Довольно часто его уловы исчислялись сотнями. Если пьяный вдруг просыпался, то он жеманно лыбился и делал вид, что щупает мужика за ляжку, как будто его намерения носили чисто сексуальный характер. Кличку свою получил именно по этой причине.

Он всегда хорошо одевался, предпочитая твидовые спортивные пиджаки и серые фланелевые костюмы. Его облик дополнял легкий скандинавский акцент вкупе с очарованием европейских манер. Ничего лучше для чистильщика пьяниц и придумать нельзя. Работал всегда в одиночку. Удача улыбалась ему, поэтому он жутко опасался возможной порчи. Иногда общение с счастливчиком может резко изменить полосу невезения, хотя, как правило, всё происходит наоборот. Джанки довольно завистливы. По Педовским уловам завистливо стонала вся Сто третья улица. Впрочем, все соглашались, что чувак он свой, правильный, и в незначительных дозах очень даже неплох.

Глава 11

Капсула Эйча стоила три доллара, поэтому для того, чтобы просто волочить ноги, требовалось, как минимум, по трояку в день. Оказавшись в финансовой прострации, я вместе с Роем решил приступить к «чистке дыр». Мы катались по линии, внимательно осматривая из вагона станционные платформы, пока кто нибудь из нас не вычислял «дрыха», вырубившегося на скамейке. Тогда мы выходили, я вставал перед ним с газеткой, прикрывая Роя, который приступал к осмотру содержимого карманов обьекта. Рой шепотом давал указания типа: «чуть левее», «ну, слишком отошел», «немного назад», «вот здесь, вот так и стой» – следуя которым я медленно передвигался, чтобы совершенно его закрыть. Частенько опаздывали, и пьяный преспокойно посапывал, предоставив нам и заляпанному сажей потолку, любоваться на его пустые вывернутые карманы.

Мы работали и по вагонам. Я садился вплотную с бухим и открывал газету. За моей спиной проскальзывали руки Роя и обшаривали карманы пьяного субъекта. Если он, не дай бог, просыпался, то мог увидеть только две мои клешни, судорожно сжимающие газету. В среднем, за ночь мы тянули на десять долларов.

Обычная трудовая ночь практически ничем не отличалась от этой. Работу начали около одинадцати, в верхней части города на Таймс Сквер, сев на линию «Ай Эр Ти». На Сто сорок девятой улице я заметил «дрыха». Вышли. Сто сорок девятая – станция с несколькими уровнями, весьма стремная для бухоловов, так как здесь множество закоулков, где могут прятаться копы, и прикрыть напарника со всех сторон физически невозможно. На верхний уровень выход только один – эскалатор.

К «дрыху» подошли небрежно, как будто не замечая. Откинувшись к стеночке, раскинув руки ноги, тяжело дыша, на скамье лежал средних лет работяга. Рой присел рядом с ним на корточки, а я, с раскрытой газетой, расположился перед ними.

– Немного правее, слишком отошел, немного назад, вот здесь, вот так, хорошо, – командовал Рой.

Неожиданно пьяный храп прекратился. Мне представилась одна сцена, под разным соусом повторявшаяся во многих фильмах, когда во время хирургической операции у больного летит к чертям дыхалка. Почувствовал, как сзади замер Рой. Пьяный промычал что то нечленораздельное и переменил позу. Постепенно, храп возобновился.

– О`кей, – сказал Рой, поднявшись, и стремительно зашагал на другой конец платформы.

Достав там из кармана измятую, грязную кучку бумажек, насчитал восемь долларов. Протянул мне четыре:

– В кармане брюк лежали. Я не смог найти бумажник. На мгновение почудилось, что он вот вот очухается и всё обломится.

Отправились обратно в центр. Вычислив одного на Сто шестнадцатой, вышли, однако, прежде чем мы успели к нему приблизиться, дрых поднялся и убрался восвояси. Роя бесцеремонно окликнул невзразчного вида парень с отвислой челюстью, подошел, завел разговор. Это оказался другой бухолов.

– Педу опять повезло, – сообщил он. – Пара крупных купюр и наручные часы на Девяносто шестой улице.

Рой невнятно что то пробормотал и уставился в свою газету. А парень продолжал рассказывать, причём довольно громко:

– Один меня всё таки зажопил. – «Эй, что это твоя рука делает в моем кармане?»