Помоги проекту - поделись книгой:
— Что ж, вы их получите.
На лице у неё мелькнула улыбка, как будто мисс Пенелосе пришла на ум забавная идея.
Она наклонилась и с самым серьёзным видом прошептала что-то на ухо мисс Марден.
Агата, бывшая столь безучастной к моим призывам, кивнула в знак согласия.
— Проснитесь! — воскликнула мисс Пенелоса, с силой ударив костылём в пол.
Веки дрогнули и поднялись, взгляд мало-помалу принял осмысленное выражение; душа проглянула в нём, точно после мимолётного затмения.
Мы ушли рано.
Пережитое, казалось, не произвело на Агату никакого впечатления; что до меня, то я нервничал и был совершенно расстроен. Я даже оказался не в состоянии понять поток комментариев, который обрушил на меня Вильсон, и ничего ему не ответил.
Когда же я прощался с мисс Пенелосой, она вложила мне в руку какую-то бумажку.
— Прошу вас, не взыщите, — сказал она, — если я принимаю меры предосторожности, чтобы одолеть ваш скептицизм. Вскройте это письмо завтра, но не раньше десяти утра. Думаю, что подобный способ личного контроля покажется вам убедительным.
Ума не приложу, что она имеет в виду, но я исполню её просьбу — прочту записку в указанное время.
Сильно болит голова, обрываю записи, на сегодня достаточно.
Завтра, я уверен, всё, что сейчас выглядит необъяснимым, предстанет совершенно в ином свете.
Я не откажусь от своих убеждений без боя.
Ясное дело, я должен ещё раз подумать: не ошибочно ли моё мнение о месмеризме.
Но, прежде всего, расскажу, что же всё-таки произошло.
Я кончил завтракать и принялся рассматривать диаграммы, с помощью которых надеюсь придать ясности моему сегодняшнему уроку, когда вошла гувернантка и сказала, что Агата ждёт в моём кабинете и что ей необходимо немедленно меня видеть.
Я взглянул на часы и с недоумением увидел, что всего лишь половина десятого.
Когда я вошёл в комнату, Агата стояла перед камином, лицом ко мне.
В её осанке было что-то такое, что повергло меня в крайнее замешательство, и слова приветствия замерли у меня на губах.
Вуаль на лице моей невесты была приспущена, но я видел, что Агата бледна и ей не по себе.
— Остин, — сказала она. — Я пришла сообщить вам, что наша помолвка расторгнута.
У меня потемнело в глазах, я почувствовал обморочную слабость — и вынужден был прислониться к книжному шкафу.
— Но позвольте, — залепетал я. — Агата, ваше решение несколько поспешно.
— Да, Остин. Я пришла сказать вам, что наша помолвка расторгнута.
— Да нет же! — воскликнул я. — Извольте объясниться. Право, это так на вас не похоже, Агата. Скажите, неужели я имел несчастье оскорбить вас?
— Всё кончено, Остин.
— Но почему, Агата? Вас, должно быть, ввели в заблуждение Вам, наверное, рассказали обо мне какую-то гнусную ложь? Или вы неверно истолковали мои слова. Скажите, в чём моя вина? В чём, собственно, дело? Одного вашего слова хватит, чтобы всё исправить!
— Считайте, что я освобождаю вас от обязательств.
— Но вчера вечером, когда мы расстались, между нами не было и тени недоразумения. Что могло произойти за это время? Отчего вы так переменились? Это, верно, произошло вчера вечером. Вы вспомнили о чём-то и не одобрили моего поступка. Уж не моё ли отношение к месмеризму тому причина? Вы рассердились на меня за то, что я позволил этой женщине проводить с вами дурацкий опыт? Но вы же знаете, что при малейшем признаке вашего неудовольствия я бы немедленно вмешался?
— Не к чему говорить об этом, Остин. Между нами всё кончено.
Голос Агаты был какой-то невыразительный, в тоне не чувствовалось убеждённости. Во всей осанке сквозило что-то неуловимо принуждённое и неестественное.
Тем не менее, было ясно, что Агата решительно не желает вдаваться в какие-либо объяснения и устраивать сцены
Не так однако было со мной. Я буквально дрожал от возбуждения, пришлось даже отвернуться. Мне было стыдно показать Агате, что я до такой степени утратил контроль над собой.
— Вы должны знать, что это для меня значит! — воскликнул я. — Это крушение моих надежд. Вы одним махом взяли и разрушили мою жизнь! Надеюсь, вы хотя бы выслушаете меня и скажете, наконец, в чём дело. Неужели вы думаете, что и я поступил бы с вами так же, при каких бы то ни было обстоятельствах? Ради Бога, Агата, скажите, в чём я провинился перед вами!
Она молча проследовала мимо и уже открыла дверь.
— Не вижу смысла что-либо объяснять, Остин, — ответила Агата. — Считайте нашу помолвку расторгнутой.
И она ушла, оставив меня в оцепенении. Придя в себя, я услышал, как за ней закрылась входная дверь.
Я бросился в комнату и принялся одеваться. Быть может, миссис Марден знает, какова причина свалившегося на меня несчастья.
Я был в столь лихорадочном возбуждении, что мне стоило немалых трудов завязать ботинки.
Никогда не забуду эти ужасные 10 минут.
Едва я надел пальто, как часы на камине пробили 10.
10 часов! Я вспомнил о записке мисс Пенелосы. Записка лежала на столе. Я подбежал и развернул её. Она была написана карандашом, весьма примечательным квадратным почерком.
Вот что в ней говорилось:
И в самом деле, когда я прочёл записку, то испытал несказанное облегчение и был не в состоянии сердиться.
Конечно же, это на редкость бесцеремонно со стороны женщины, с которой я едва знаком. Но в то же время надо признать, что я сам спровоцировал её своим скептицизмом. Меня и в самом деле трудно убедить. Вот она и выбрала этот способ.
Мне и вправду нечего возразить, опыт оказался весьма убедителен. Гипнотическое внушение действительно имело место и стало теперь для меня твёрдо установленным фактом.
Приходится признать: Агата, самая уравновешенная из женщин, которых я знаю, была доведена до бессознательного автоматического состояния.
Другое лицо, находящееся на значительном удалении, заставило её двигаться наподобие того, как инженер управляет движением торпеды Бреннана.
Душа гипнотизёра вкралась в неё, изгнала её душу, завладела нервным аппаратом, как бы говоря: «Я буду распоряжаться твоим телом в течение получаса».
Агата, с момента её прихода и до самого ухода, должна была находиться в бессознательном состоянии.
Но как она в таком состоянии шла по улице, не подвергаясь при этом опасности?
Я взял шляпу и спешно вышел, чтобы убедиться, что с Агатой всё в порядке.
Да. Она была у себя.
Меня провели в салон, где я застал свою невесту с книгой на коленях.
— Вы наносите ранние визиты, Остин, — сказала она с улыбкой.
— Да, но, во всяком случае, не столь ранние, как вы, дорогая Агата, — ответил я.
Мои слова явно заинтриговали её.
— Что вы хотите этим сказать?
— Разве вы сегодня никуда не выходили?
— Выходила? Куда я могла выходить?
— Агата, — сказал я как нельзя более серьёзно, — вас не затруднит подробно описать мне, чем вы занимались сегодня утром?
Мой строгий вид её позабавил.
— Остин, сегодня вы говорите со мной как настоящий профессор. Вот что значит быть невестой учёного! Но я всё-таки скажу вам, чем я занималась, хотя мне и непонятно, что тут для вас интересного. Я встала в восемь часов. Позавтракала в восемь тридцать. В 9.10 пришла в эту комнату и принялась читать «Мемуары» мадам де Ремюза. И через несколько минут воздала должное этой французской даме — заснула за её книгой, а также и вам, сударь, поскольку видела вас во сне, что должно быть для вас как нельзя более лестным. И проснулась я всего лишь несколько минут назад.
— И что, вы оказались там же, где были до этого?
— А как бы я смогла оказаться в другом месте позвольте вас спросить?
— Если не трудно, Агата, расскажите, что вам снилось обо мне? Уверяю, что мной движет не простое любопытство.
— У меня лишь смутное впечатление, что в этом сне вы играли какую-то роль. Но точно я ничего не помню.
— Если сегодня вы никуда не выходили, то тогда почему, Агата, ваши туфли в пыли?
На лице её отразилась растерянность
— Остин, что такое с вами сегодня? Можно подумать, что Вы мне не верите. Да, мои туфли в пыли — наверное, я надела пару, которую служанка не почистила со вчерашнего дня.
Было совершенно очевидно, что Агата ничего не знает, и я решил: пусть лучше она пребывает в неведении. Если бы я стал объяснять случившееся, то, пожалуй, испугал бы её, и ничего хорошего бы из того не получилось. Поэтому я сменил тему и вскоре откланялся: мне надо было идти в университет.
Случившееся произвело на меня неизгладимое впечатление.
Горизонт научных возможностей для меня сразу же неимоверно раздвинулся. Меня больше не удивляют энергия и дьявольский энтузиазм Вильсона. Ещё бы ему не работать рьяно! Он чувствует: стоит протянуть руку — и коснёшься огромного, невозделанного исследовательского поля.
Да, я помню, какое воодушевление я испытал, когда увидел, что ядро клетки принимает новую форму, или когда рассматривал все подробности мышечного волокна при трёхсоткратном увеличении.
И как всё-таки ничтожны подобные изыскания в сравнении с теми, что затрагивают самые основания жизни и природы души человеческой!
Я всегда считал дух производным материи. Ум, полагал я, вырабатывает мысль точно так же, как печень жёлчь.
Но можно ли утверждать такое теперь, когда я вижу, что дух воздействует на материю на расстоянии, играя на ней, словно музыкант на скрипке?
Отныне я вынужден признать, что тело не порождает души. Оно скорее лишь грубый инструмент, посредством которого проявляется дух. Так ветряная мельница не порождает ветра, а служит лишь его проявлением. Вот что противоречило всем моим устоявшимся мыслям и, однако, вне всякого сомнения, оказалось возможным и стоит тщательного изучения.
И почему мне, собственно, воздерживаться от изучения этой области? Вчера ведь я написал: «Покажи Вильсон мне что-нибудь положительное, что-нибудь действительно объективное, я, быть может, и заинтересовался сим предметом не на шутку и углубился бы в него столь же рьяно, как сейчас углублён в физиологию».
Ну что ж! Нечто положительное и объективное было мне предъявлено. И я сдержу слово, данное самому себе. Исследование этой области, я уверен, представляет огромный интерес.
Некоторые мои коллеги смотрят на данную тему искоса: наука действительно полна предрассудков, чуждающихся рассуждения. Но если у Вильсона хватает смелости отстаивать свои убеждения, то и я могу позволить себе то же самое
Завтра утром я обязательно зайду к нему и к мисс Пенелосе. Наверняка её возможности не исчерпываются только тем, что она нам продемонстрировала. От неё естественно ожидать и большего.
Странная она женщина, право слово. Молчаливая, неинтересная, но когда проявляет свои способности, буквально преображается.
Стоит ей только сесть на своего конька, и от её бесцветности и вялости не остаётся и следа.
Странно, но мне кажется, что мисс Пенелоса мною интересуется. Я невольно замечал, что она следит за каждым моим шагом.
У нас была на редкость интересная беседа о её чрезвычайных способностях.
Постараюсь передать её способ видения, хотя, конечно же, за ним нельзя признать научной значимости.
— Вы находитесь лишь на подступах к самому предмету, — сказала мисс Пенелоса, когда я выразил ей своё изумление по поводу удивительного случая суггестии[1], продемонстрированного мне накануне. — Когда мисс Марден пришла к вам, у меня не было никакого прямого влияния на неё. Сегодня утром я даже не думала о ней. Вчера я всего лишь настроила её ум подобно тому, как я бы завела будильник, чтобы он зазвонил в назначенное время. Если бы действие внушения проявилось не через двенадцать часов, а через 6 месяцев, всё произошло бы точно так же.
— А если бы вы внушили мисс Марден убить меня?
— Она бы неминуемо исполнила это.
— Но тогда это ужасная, чудовищная способность! — вырвалось у меня.
— Да, это действительно ужасная, чудовищная способность, вы совершенно правы, — строго ответила мисс Пенелоса. — И чем больше вы о ней узнаете, тем ужаснее, чудовищнее она вам покажется.
— Могу я вас спросить, — сказал я, — что именно вы имели в виду, говоря, будто внушение — лишь подступ, преддверие проблемы? Что вы считаете здесь главным?
— Я бы предпочла вам этого не открывать. Я поразился силе, прозвучавшей в её словах.
— Вы понимаете, что я задал этот вопрос не из праздного любопытства, но в надежде найти научное объяснение фактам, которые вы мне представили.
— Профессор Джилрой, — ответила она, — честно признаюсь вам: наука меня ни в коей мере не интересует. Какое мне дело, сможет она или нет как-то объяснить эти явления?
Поделиться книгой: