Чего боятся ангелы

– Что? Как ты можешь это утверждать?

Ирландец склонился над телом.

– Посмотри на синяки на ее запястьях и локтях, они получены во время борьбы. Но на ногах нет и следа царапин или кровоподтеков. Если бы он раздвигал ей ноги силой, держал ее, то они были бы. Также нет никаких повреждений ее половых органов – только легкая потертость внутри, которая могла быть получена уже после смерти.

Он повернулся взять неглубокую эмалированную кювету с длинного низенького столика, стоявшего под маленьким витражным окошком.

– Но вот самое красноречивое доказательство, – сказал он, и Себастьян увидел обрывок атласа, настолько пропитанного кровью, что первоначальный его цвет определить было совершенно невозможно.

– Полагаю, это обрывок ее платья. Наверняка он попал во влагалище, когда насильник входил в нее. Те потертости не могли дать столько крови. Это кровь из ее горла. А значит, когда он взгромоздился на нее, она уже была мертва.

Сквозь дешевое сукно пальто Себастьяна начал пробираться холод, царивший в комнате. Он поднес руки ко рту и подул на ладони, вернувшись взглядом к неподвижному телу, по-прежнему лежавшему на плите. Он вспомнил, что говорил его отец о кровавых отпечатках рук на ее нагих бедрах. И ничего его тогда не кольнуло…

Себастьян опустил руки.

– Итак, он?.. Сначала борется с ней, оставляя синяки на ее запястьях, может, бьет ее по лицу, когда она царапает его. Затем выхватывает клинок из трости, рассекает ей горло, еще раз, и еще, убивает ее. И только затем насилует?

Гибсон кивнул.

– Представь себе – после того как он вот так зарезал ее, она же просто плавала в крови. Они оба были в крови!

Дыхание Себастьяна стало хриплым.

– Господи. Кем же надо быть, чтобы такое сделать?

– Очень опасным человеком. – Гибсон отставил в сторону кювету, громко звякнувшую в холоде комнаты. – Этой форме извращения есть название. Некрофилия.

Себастьян снова посмотрел на истерзанное, обнаженное женское тело. Конечно, он слышал о таком. В Лондоне были места, где угождали всем формам гнусных извращений, которые только можно себе представить, – содомия, садомазохизм, педерастия. И еще вот это.

– Значит, он убил ее, чтобы изнасиловать? – уточнил Себастьян.

«А что, если Кэт права? Вдруг Рэйчел Йорк была убита человеком, который вовсе не знал ее?»

Что, если ее смерть совсем не связана с тем, кем она была, с мужчинами, окружавшими ее, и даже с таинственным свиданием, которое она назначила тем вечером графу Гендону? Но как тогда Себастьяну найти ее убийцу?

– Возможно, – ответил Пол Гибсон. – Однако некоторых мужчин убийство возбуждает. – В его добрых серых глазах мелькнула тень былых мерзких воспоминаний, голос упал до шепота, полного страдания. – Мы оба это знаем.

Себастьян кивнул, отводя взгляд. На войне они сплошь и рядом видели проявления жестокой похоти солдат, которые, еще в крови после сражения, обрушивались на беззащитных женщин и детей завоеванного города или фермы. В убийстве есть что-то пробуждающее в мужчине первобытные и не совсем человеческие инстинкты. Или это просто неправильное представление, подумал Себастьян, порожденное человеческой надменностью? Поскольку эта эгоистично жестокая разрушительность свойственна только человеку. Много зверей убивают ради еды, ради выживания, но никто не убивает ради садистского, сексуального удовольствия.

– Значит, он мог ее убить совершенно по другим причинам, но все это показалось ему таким возбуждающим, что он решил удовлетворить свою похоть, набросившись на ее мертвое тело.

Доктор кивнул.

– Внутренние повреждения очень небольшие. Скорее всего, он уже был возбужден, когда входил в нее. – Он помолчал, затем добавил: – Есть еще одна вещь, которая может оказаться важной, а может, и нет. Ты заметил шрамы на ее запястьях?

Себастьян наклонился рассмотреть бледные, почти незаметные следы старых шрамов, охватывавших ее руки, словно браслеты. У Себастьяна у самого такие были – память о Португалии и двенадцати мучительных часах, когда он пытался вывернуться из веревки, стягивавшей руки.

– И на это еще посмотри. – Подсунув руку под ее плечо, Гибсон приподнял тело так, чтобы Себастьян мог увидеть следы шрамов, накрест покрывавших ее красивую спину. – Кто-то бил ее плетью.

– Как ты думаешь, насколько давно это было?

– Точно не скажу. – Гибсон опустил тело. – Как минимум несколько лет назад. – Теперь он ходил по комнате, собирая инструменты на поднос. – Побольше скажу через пару дней, когда у меня будет возможность сделать нормальную аутопсию.

Себастьян кивнул, не в силах отвести взгляд от неподвижного прекрасного женского тела. Кожа ее была бледна даже при жизни, а теперь в свете холодного утра она казалась голубоватой, полные губы приобрели темно-лиловый оттенок.

– Я хотел бы похоронить ее, когда ты закончишь.

Гибсон подошел к нему, встал рядом. Он уже перестал звякать своими хирургическими инструментами.

– Хорошо.

Себастьян смотрел на останки Рэйчел Йорк. Всего неделю назад она ничего для него не значила – просто имя на афише, хорошенькое личико. Даже после того, как его обвинили в ее убийстве, он думал только о себе и желал найти убийцу ради себя, не ради нее.

Но в какой-то момент за эти последние несколько дней он понял, что все изменилось. Рэйчел Йорк было меньше девятнадцати лет, когда она умерла. Молодая женщина, одинокая, беззащитная, пыталась сражаться за свою жизнь в обществе, которое использует и выбрасывает слабых и несчастных, словно они недочеловеки. И упрямо не желала считать себя жертвой. Она сражалась не на равных, отбивалась, отважно и решительно… пока однажды какой-то мужчина не загнал ее в угол в приделе Богоматери в старой одинокой церкви и не сделал с ней этого.

Мир полон скверны и жестоких людей, и Себастьян это знал. Но нельзя позволять победить тем, кто делает, что хочет, презирая тех, кто страдает и погибает. Надо продолжать сражаться с ними, не давая им повода считать, что они имеют на это право или могут как-то оправдаться.

– Справедливость восторжествует, – прошептал он, хотя женщина, лежавшая перед ним, не могла его услышать, а сам он давно перестал верить во всезнающего, милостивого и внимательного Бога после одного сражения в Центральной Испании. – Кто бы это ни сделал, он не уйдет от суда. Клянусь.

Тут он вспомнил о том, что рядом стоит Пол Гибсон со странной кривой улыбкой.

– А я-то думал, что ты давно уже не веришь в справедливость и правое дело.

– Так оно и есть, – сказал Себастьян, поворачиваясь к двери.

Но его друг только улыбнулся.

ГЛАВА 30

Снег повалил незадолго до полудня.

Себастьян брел по извилистым средневековым улочкам. Воду в открытых сточных канавах затянуло ледком. Мимо него быстро прошла женщина в лохмотьях, закутав плечи в шаль и съежившись от холода. Дыхание ее в холодном промозглом воздухе выходило облачками пара. Он шел, пока не ощутил запаха реки и не услышал криков чаек. Брусчатка под ногами стала скользкой от снега, падавшего огромными мокрыми хлопьями с желтовато-белого неба.

Срезав путь между обнесенным забором складом и высокой каменной стеной, он спустился по короткой старинной лестнице туда, где перед ним раскинулась коричневая Темза, широкая и медлительная. Ветер был таким сильным, что на воде виднелись белые барашки, а воздух наполнился запахами далекого моря. Даже на таком ветру и холоде река была полна лодок, лихтеров, барж и плашкоутов, направлявшихся по реке к Грейвз-энду и далее, в открытое море. Река являлась артерией города, но как же редко он бывал среди немногочисленных домов на ее берегу и, по сути дела, многие недели не вспоминал о ее существовании.

Ее легко было не замечать, как не замечаешь далекий плач голодного ребенка в ночи или приглушенный грохот похоронной телеги, что каждым утром объезжает город, собирая белые свертки, пополнявшие могилы для бедных на кладбищах Сент-Мэтью, Сент-Эндрю, Сент-Панкрас и странноприимного дома.

Так же просто было не обращать внимания на существование темных, невзрачных дыр в Филд-лейн и Ковент-Гарден, где за несколько медяков можно купить право запереть комнату и проделать что угодно с дрожащим, перепуганным ребенком или всхлипывающей женщиной. Места, где свистит кнут и тела содрогаются от боли, где нет надежды, нет Бога, а есть лишь смирение и ожидание смерти. Чего только ни пожелает извращенец, на все в этом городе есть цена и все можно приобрести.

Снег пошел сильнее. Себастьян поднял лицо, подставив его под мелкую колючую крошку. В душе его снова поднимался страх, что он никогда не сумеет оправдаться от обвинения в этом жутком преступлении. И что потом? Что, если Рэйчел Йорк убили случайно и он не сможет найти человека, который перерезал ей горло и утолил свою похоть мертвым, окровавленным телом? Что тогда станется с его обещанием добиться справедливости для нее и себя?

Он говорил себе, что убийца должен быть кем-то, кого она знала, кому было известно, что она будет одна в этой церкви, так поздно вечером. А теперь Себастьян понимал, что преступник просто мог увидеть ее на улице и последовать за ней, полюбоваться, как она зажигает свечи на алтаре, а затем наброситься на нее из темноты. Жестокий похотливый незнакомец.

Себастьян провел рукой по лицу. Ему смертельно хотелось спать. Покинув дом своего отца на Гросвенор-сквер, остаток ночи он бродил по городу под медленно светлеющим небом.

Старый граф клялся, что актриса не шантажировала его, но Себастьян вынужден был признать, что объяснение отца походило на отговорку. Как бы там ни было, Гендон очень хотел заполучить эту вещь и даже преодолел ужас и отвращение, обыскав окровавленное, изуродованное тело Рэйчел Йорк в надежде найти ее.

Значит, Себастьян не мог списывать со счетов вероятность того, что его отец солгал. И все-таки обнаружил искомое.

Внезапно его пробрала дрожь. Себастьян поправил воротник. Отказ Гендона говорить с ним раздражал его. После трехчасового блуждания по улицам, после прокручивания в уме всех возможностей Себастьян так и не пришел ни к какому выводу. Только сейчас, глядя, как на землю с низкого неба падают хлопья снега, он признался самому себе, что под смятением и яростью, постоянно охватывающими его при мысли о разговоре с отцом, таится глубокое чувство обиды. Как он ни старался, ему не удалось придумать такой важной тайны, которую отец мог бы поставить выше жизни и свободы единственного из оставшихся у него сыновей.

Днем Себастьян нанес интересный визит в маленькую ювелирную лавочку напротив театра Ковент-Гарден. Он уже собирался уходить, как вдруг заметил Тома, укрывшегося в широком подъезде театра, где его не донимал холодный ветер. Мальчик сосредоточенно строгал ножиком кусок дерева.

– Что ты тут делаешь? – поинтересовался Себастьян, подходя к нему.

– Жду мисс Кэт. Она знает человека, которому может быть известно, где Мэри Грант. Но она решила, что будет лучше, если сама сведет меня с этим парнем.

– Ага, – кивнул Себастьян, понимая, какие «друзья» остались у Кэт с ее прежних дней. Наклонившись, он посмотрел на фигурку животного, выходившую из-под лезвия. – Это что?

– Лошадь, – сказал он, гордо показывая свою поделку.

– Ты любишь лошадей?

Том смущенно опустил голову.

– Мне всегда думалось, как здорово быть берейтором, сидеть за каким-нибудь джентльменом в экипаже да управлять парой первостатейных рысаков…

Сам Себастьян не следовал моде последнего времени держать в грумах мальчиков. Но, глянув в сверкающие глаза паренька, он неожиданно для себя пообещал:

– Как только выберусь из всей этой заварухи с убийством, возьму тебя в грумы. Если захочешь, конечно.

Том прищурился. В ожидании подвоха он насторожился, дыхание его участилось, рот раскрылся от изумления.

– У вас есть экипаж?

– Да.

– А грум?

– Пока нет.

Мальчик хмыкнул, пытаясь сдержать улыбку.

– А куда вы сейчас?

Себастьян поднял воротник.

– Поговорить с Гамлетом.

ГЛАВА 31

В тот день стемнело рано – на город обрушился снегопад.

Себастьян стоял, притоптывая на холоде, напротив дома, где снимал квартиру Хью Гордон, и смотрел, как приземистая седая женщина, убиравшая каждый день у актера, запирает двери и направляется к Стрэнду. Снег засыпал ее голову и плечи, она торопливо шла домой в сгущавшейся темноте.

Себастьян подождал, пока мимо не проехала телега с углем, а за ней фургон пивовара. Затем он перешел через улицу, с каждым шагом превращаясь в кузена Саймона Тэйлора из Ворчестершира. Оказавшись у дверей Гордона, он уже сутулился и нервно вертел в руках шляпу, ожидая, когда же Гордон откроет дверь на стук.

– А, снова вы? – Актер раздраженно поджал губы, бросая рассеянный взгляд на красивые часы из позолоченной бронзы на каминной полке в гостиной. Он приоткрыл дверь всего на фут. – У меня сейчас не слишком много времени…

Себастьян просительно улыбнулся.

– Я займу у вас всего несколько минут.

Гордон помялся, затем вздохнул и распахнул дверь.

– Ладно. Чего вам?

– Я подумал, что вы сможете мне кое-что прояснить, – сказал Себастьян, протискиваясь бочком в дверь. – Понимаете, я говорил с очень любезным джентльменом, который держит ювелирную лавочку напротив театра Ковент-Гарден, ну, вы ведь знаете это место? С новыми газовыми рожками? Ну так вот, мистер Тоуро рассказал мне – так ведь зовут хозяина, мистер Джейкоб Тоуро, – что Рэйчел заходила к нему в тот самый день, когда ее убили. Но, понимаете ли, меня очень сбило с толку то, что, хотя вы мне сказали, что с полгода с ней не разговаривали, мистер Тоуро утверждает, что вы в тот же день ссорились с Рэйчел у него в лавке. – Себастьян поднял на актера встревоженный взгляд. – Он даже передал мне ваши слова.

Хью Гордон спокойно смотрел на Себастьяна.

– Он явно ошибся.

– Можно бы и так подумать. Только он ваш горячий поклонник, этот самый мистер Тоуро, – продолжал Себастьян, дружелюбно улыбаясь и усаживаясь без приглашения на диванчик с высокой спинкой, обитый парчой винно-красного цвета. – Он сказал, что за пять лет не пропустил ни одного спектакля с вашим участием. И, как я понял, Рэйчел была одной из лучших его покупательниц, ну, вы понимаете? И конечно, когда он на другой день прочел о том, что с ней случилось, он сразу вспомнил об этом происшествии. Хотя, спешу вас заверить, я не собираюсь рассказывать полиции об этой ссоре или о том, как вы схватили Рэйчел за руку и угрожали убить ее.

Гордон стоял посреди своей богато украшенной, винно-красной и кружевной гостиной, задумчиво прищурившись, словно раздумывая, что ответить кузену Рэйчел, мистеру Саймону Тэйлору.

– Я никогда ничего подобного не делал.

– Вы правы. Я преувеличил. По словам мистера Тоуро, ваша фраза звучала так: «Я душу из тебя вытрясу».

Актер на мгновение замолк, явно прикидывая, продолжать отрицать факт встречи или выдать Себастьяну какую-нибудь краткую подправленную версию события. И второй вариант победил.

– Рэйчел задолжала мне, – сказал он, отворачиваясь, чтобы налить себе бренди в один из стоявших на подносе тяжелых бокалов с золотой полоской – прямо реквизит для спектакля «Арабские ночи». – Когда она начинала карьеру в театре, ей требовались средства, и я давал ей все для того, чтобы приодеться и так далее. Она всегда знала, что это не даром.

– Уверен, что вы были более чем щедры к ней. – Улыбка Себастьяна стала жесткой.

Гордон сдвинул брови, приняв преувеличенно грозный вид. Все в нем чересчур, подумал Себастьян. От пышного винно-красного и золотого убранства его гостиной до зычного голоса и театральных жестов. Одно из последствий постоянной игры на огромную аудиторию, взирающую с расстояния на сцену.

– Она воспользовалась этими одеждами, чтобы запустить свои жадные коготки в другого человека и покинуть меня, – изрек актер, широко взмахнув рукой с бокалом бренди. – И чего вы ждали? Что я просто так возьму и позабуду об том?

– Похоже, что вы позабыли и лучшую часть этих двух лет.

Гордон пожал плечами.

– У мужчин есть свои расходы.

Себастьян смотрел на впалые щеки актера, на его мрачные, озабоченные глаза. Такой взгляд часто встречался в игорных притонах и клубах Лондона – затравленный взгляд сильно проигравшегося человека.

– Что вас затянуло? Фараон?

Полные губы актера искривила улыбка.

– Вообще-то карты – это мой способ забыться.

Себастьян задумчиво рассматривал его. Долги могут заставить решиться на отчаянный шаг. А человек, потерявший над собой контроль, становится опасным.