Помоги проекту - поделись книгой:
В круге отдельно стоящих камней суматошно двигались люди — Рея, Порн и проклятые юты. Тесное, таинственное пространство святилища и материнский инстинкт волшебным образом делали Рею недоступной для врага. Молодая женщина отчаянно размахивала тонким мечом с удивительной для её нежной фигуры силой и решимостью.
Старик Порн заряжался энергией от каменной балки, у основания которой поэтам делались жертвенные кровопускания. Подкрепившись волшебной силой, он использовал тисовый посох как колющее оружие, пронзив одним выпадом сразу троих. Посох достался старику в наследство от матери-вёльвы, переевшей ядовитых галлюциногенных грибов. Это было удивительное оружие: если трижды коснуться им щеки, у человека исчезала память. Таким же способом память возвращалась.
Преисполненный силы, заклинатель поблагодарил бога и обрушил на врагов злую мощь всех плохих стихов мира, которую Один запирал в сундук и придавливал сверху бочкой с протухшей селёдкой. Злая мощь сбивала врага с ног, связывала бороды ютов, отчего те, дёргаясь и воя, расшибали друг другу лбы и сворачивали носы.
В двадцати шагах от храма спокойно прохлаждалось около двадцати разбойников-данов. В голове Торна возникли логические вопросы. Почему группа отделена и бездействует? Ведь вместе с ютами они бы взяли посёлок! Зачем так много внимания Рее? Смысл её убивать, если, несмотря на беременность, она желанная рабыня для них?
Однако поэтичный кузнец вовсе не собирался размышлять до бесконечности и тем более останавливаться. Твёрдая рука и холодная сталь — вот что сейчас было важным. Широкоплечий сын берсерка Айфона Бешеного Пса превратился в гром, грозу и молнию!
Первый раз в жизни в Торна вселилось бешенство боя. Из груди вырвался рык, на губах появилась густая пена, а борода стала дыбом!
Юты так и не поняли, что их настигло. Словно ураган, страшный и сокрушительный, налетел на врагов и вмиг всех разметал. Торн и сам не понимал, чего натворил, не в том он был состоянии психики. Но всё равно свалить всех не успел…
Рыжий убийца в блестящей кольчуге точным ударом по руке оставил Рею без меча. Металл брякнул по камню, высекая искру. Трость Порна сломалась о прочный шлем, а самого старого заклинателя смахнули с ног будто пёрышко. Бедняга отлетел на пять футов и, ударившись об алтарь кромлеха, половичком сполз на базальтовую площадку.
Краснобородый наёмник замахнулся на беззащитную Рею. Глаза мерзавца фанатично сверкали и ничего, кроме жертвы, не видели. Но Торн был совсем рядом! Рёв стоял такой, что со стороны фьорда отзывались морские львы, а лось в ельнике активно забрасывал себя ветками, чтобы «отлежаться».
Увидеть кузнеца в тот момент — и нервное потрясение обеспечено: изо рта попёрли белые клыки, мышечная масса втрое увеличилась, а каждая волосинка русой бороды превратилась в иглу. Ещё недавно человек, а теперь — сплошное порождение тьмы. Кровь кипела, кровь гоняла по венам и мозгу одну короткую мысль — отомстить за жену и неродившегося ребёнка! Он не успел бы, но..
Нечто опередило его. Раздался оглушительный треск! Нет, это не медведь-шатун провалился в охотничью яму. В тот момент мишка был бы счастлив схорониться (хоть в сноску лезь…). Случилось так, что все звуки Земли смешались в одном месте. Взрыв раскрошил монолит, и время замерло, как вертлявая куриная голова над зёрнышком. Над кромлехом навис мудрый бог всех скандинавов — Один! Великий Одноглазый взревел во всю мощь и разбросал ютов волной бездарной поэзии:
Технология изготовления стихобомб в настоящее время доступна многим филологам. Сборка производится в стерильных условиях тавтограммного абецедария. Сырьём служат стихи, лишённые ритма и смысла, обогащённые рифмами «тебя — себя» и «кровь — любовь». Наибольшую опасность представляют акробомбы, имеющие особую разрушительную силу благодаря литой акроконструкции[6]. Сила взрыва одной стандартной акробомбы равна пятистам граммам тротила.
Кузнец спешил зря — ударная волна оттолкнула его и придавила к базальту. Сверху, будто с края могилы, посыпалась щебёнка, от страшных слов главного рифмоплёта Вальгаллы мир начинал потихоньку рушиться, не дожидаясь Рагнарёка…
Ослеплённый, взбешённый и готовый к бою, Торн вскочил. Желание покончить с ютами — единственное, что удерживало его в сознании. Но из посёлка уже подоспели братья викинги и добили рыжебородых. Торн видел только дым, кровь и знакомые мрачные лица победителей.
Как только берсеркерское бешенство, рыча, отступило, горе навалилось на кузнеца бесконечностью полярной ночи. Руки, ноги и сердце налились свинцом. Кровь застыла в жилах, взгляд потух. Могучий викинг потрогал раненый живот, опустился на колени в розовый снег…
Ужасно трудно обернуться и посмотреть на руины святилища, под которыми погребены любимые. Жизнь потерла смысл. И даже месть…
Всюду валялась тухлая селёдка[7].
Тишину разрезал захлёбывающийся детский плач. Ребёнок? Ребёнок голосил, как асирский боевой рог. Торн уставился на руины кромлеха, словно те вмиг поросли розами.
Ничего не видно. Странно, неужели он ослеп от поэзии Одина? Да запросто…
Но причина была куда прозаичнее — мелкие кусочки щебёнки при взрыве вонзились в лицо, ранки кровоточили, ресницы слиплись от крови. Мозолистой ладонью кузнец провёл по лбу, бровям, ощупал нос, над губами рука застыла. Среди мёртвых, обугленных трупов и обломков святилища поднялась его жена. Живая-а…
О Рея! Хороша, как утренняя роса! Обеденная прохлада! Вечерняя тишина! Зимняя свежесть! Весенняя лёгкость! Он мог продолжать бесконечно…
Рядом с любимой женщиной Торна, качаясь, стоял Порн. В костлявых руках, воздетых к небу, сквозь холод и смерть ревел младенец. Ревел в рифму.
За тысячи миль от Норвегии, на континенте, не знавшем, что такое снег и тюлени, босые люди, скрытые за масками зверей, шли из столичного города Луксор в пустыню. Ночь поднималась от песков, звёзды набирали высоту, тени людей и верблюдов стелились плавно, растворяясь во тьме.
Путники достигли пирамид. Прошли вдоль бассейнов из тёмного камня, в которых возлежали жирные крокодилы из священной реки Стикс. Рептилии знали вкус человечины и облизывались на звук шагов…
Когда процессия выстроилась перед самой крупной пирамидой, облицованной красным асуанским гранитом, пустыню накрыла глубокая ночь. От факелов растекался холодный потусторонний свет[8].
Заметив колонну из Луксора, встречающие упали на колени и в экстазе принялись молиться Сету. Это не мешало им обмозговывать текущие дела. Кто-то продолжал строить планы побега к «больному дяде» на время приезда тёщи, кто-то пытался вспомнить имя торговца, продавшего ему старую баранину, и так далее.
Общие приветствия заняли пару минут, после чего высокопоставленные пришельцы отправились в широко разинутую змеиную пасть — начало спуска в нижний проход. За ними следовали девушки, закутанные в белое. Эти подрабатывали девственницами и жертвами в разных сектах. Темнокожие конвоиры лениво топали последними.
Шествие возглавлял жрец с отвратительной золотой маской шакала Анубиса, верного слуги зла. Он знал сплетение проходов, как змей собственные кольца.
Шутки ради добрый час поводив группу по тёмным коридорам, «шакал» объявил, что забыл дорогу, но после короткой и дружной вздрючки, в которой участвовали даже «кроткие девственницы», вынужден был перестать юморить и вывести процессию на короткий путь.
Мимо проплывали древние фрески: змеи (куда без них), шакалы (тем более куда) и другие ползучие мерзости-мохнатости-шипастости-кусачести. Фрески без начала и конца, от входа к самым недрам — туда, где сбываются кошмары…
Неожиданно из тьмы вынырнула высокая арка и стукнула какого-то слишком долговязого жреца по макушке. Анубис остановился, чтобы сказать пару приветливых слов охраннику. Тот кивнул и открыл тяжёлые двери. Маски задерживались в проходе, каждая называла свой пароль. Анубис следил за всеми. Мавр с отрезанными ушами впускал по одному. «Шакал» ласково хлопнул мавра по заднице и вошёл последним, стараясь держаться подальше от девушек. Вооружённую группу сопровождения оставили с безухим.
Двери закрылись.
Всюду горели хаотично развешанные лампы-шары. Светильники сияли, как глаза любопытных великанов. Просмолённые слуги Сета — мумии — выглядывали из многочисленных ниш, проточенных природой в бугристых стенах. В середине зала притягивал взгляд чёрный алтарь в окружении мерцающих свечей…
Под алтарём зияла круглая дыра, широкая, будто медвежья берлога[9]. Холод, пронизывающий кости, едкий и непереносимый, исходил из дыры, щипля жрецов за голые пятки, скребясь по ногам и хрустя в складках одежды. Все знали — не медведь пробил в скале отверстие. И не берлога внутри, а туннель, связующий мир живых и обитель мёртвых, и выползает оттуда огромная змея, а зачем — догадайтесь сами…
Перед алтарём стоял высокий, стройный мужчина в шёлковой тунике с разрезами. Старый ли, молодой — кто знает? Возможно, лицо у него красивое и загорелое, нос орлиный и скулы властные, как у императора. Опять-таки кто знает? Трудно предполагать, когда на лице объекта предположения толстый слой сметаны и круглые дольки огурца. Видны только глаза, в которые опасно смотреть, ибо в них — всеподчиняющая магия!
Взгляните-ка лучше на высших жрецов. Ритуальная мода диктовала им наряжаться животными. Толстяки становились слонами, кабанами и бегемотами. Тощие — волками и лисами. Натуральные шкуры отделывались серебром и золотом. Особо модные умники приводили с собой на поводке олицетворяемое животное. Для реальных слонов и бегемотов у входа в пирамиду имелись охраняемые маврами стоянки.
На гладко выбритой шее мужчины, покрытого огурцами, блестел амулет — змея, пожирающая свой хвост, втиснутый в разрезанную булочку с кунжутом, а на ухоженных пальцах играли чёрные перстни. На ногтях можно было разглядеть поделённую на десять фрагментов карту лабиринта пирамиды — гениальная работа дальнозорких финских эльфов. В благодарность за труд и дабы не повторили шедевр, эльфы были ослеплены. Традиция, блин…
Так вот, перед нами стоял сам хозяин пирамид, незамерзающий и непотеющий, истинный слуга Сета. Бессмертный и бессменный Ах-Тунг-Ах-Тунг![10]
Он приветствовал упавших на колени служителей лёгким, ни к чему не обязывающим поклоном.
— Вы в доме его ползучести Сета, о идущие по Мрачному Пути! — возвестил бархатный голос, сильный, но негромкий. — Короче, будьте как дома.
Идущие сбросили маски, шкуры и остались в одинаковом беленьком исподнем.
— Ты звал, мы пришли! — заученно ответил хор.
Изумлённая бельём посвящённых, тихо захихикала чья-то ручная лисичка[11].
— Слушайте, о мои в основном престарелые дети!
— Внемлем, о вечно молодой…
— Со стороны дальнего Севера до нас долетела весть. Её нам нашептал ночной ветер. Хриплые вороны разбросали по миру. Летучие мыши поведали подлым змеям. Гады, шипя, передали филинам и сёстрам их совам. Те облетели древние руины. Понеслась весточка к похотливым вампирам, злым вурдалакам и чёрным демонам. Короче, их вопли отразились от Юпитера, потом срикошетило ещё на пару планет, а я слышал эхо… Так знайте же — наступил День грома! Случилось! Явился на свет великий воин! С мощью быка, храбростью льва, зрением орла! О всемогущий Сет, неужели он бросит тебе вызов?!
Верховный жрец обжёг присутствующих огненным взглядом. Никто не решался встретиться с этими жаркими пеклами его очей. Слушатели смирно глядели в тёмные квадраты пола. Плитку, кстати, укладывали лесные карлики из Исландии под страхом мгновенной теледепортации на родину. Укладывали хорошо. По окончании работы им разрешено было остаться в пирамиде навечно. Вот почему то здесь, то тут, сквозь швы, подобно настырной траве, торчали их бороды.
Низкорослый ливиец, сбросивший костюм панды[12], осмелился встретить взгляд Владыки Чёрного Круга[13].
— А ты храбрец, Херент! — Ах-Тунг улыбнулся, и кружочек огурца пополз по щеке. — Видишь, сколько развалилось жирных котов? Назло им всем я сделаю тебя старшим жрецом с кучей привилегий, о которых они мечтают, набивая брюхо. Я подарю тебе костюм муравьеда! — (Жрецы завистливо напряглись.) — Говори, Херент!
— Господин, может быть, эхо отразилось неправильно и на свет появился не человек, а новый Склеродемон или… или даже сам Невероятный Усилитель Вкуса?
— Нет, всего лишь человек, — главный пожал плечами, — космические силы не перестают меня удивлять. Могли бы сотворить что-нибудь поинтересней. Например, живой сексуально озабоченный ураган. — Он мечтательно повозюкал кружочком огурца по лицу. — Я не знаю… какую-нибудь вечную ночь с ярко выраженным мужским началом, э-э-э, неистовый интимный ветер. Но нет, куда там! Просто человек…
Ливиец, вполне довольный тем, что есть, набрался смелости озвучить очередную мысль:
— Тогда предлагаю переманить его: подарим парню лакированный чёрный шлем с тёмными стёклами, чтобы прятал бесстыдные глаза, чёрный сверкающий плащ и кожаные сапожки. Вместе смотрится великолепно, не устоит, поверьте!
Владыка с интересом вцепился в яркий образ, созданный учеником.
— Да?.. Перед таким славным костюмчиком я бы точно не устоял. Где б такой достать? — Ax-Тунг задумался. — Ты, часом, не шьёшь, дружок?
Херент потупил взгляд и, стесняясь, признался:
— Есть немного…
Ax-Тунг поддержал его:
— Похвально, похвально! При случае погляжу, приноси эскизы. Эх, если бы не повестка ночи. Ох уж эти люди с Севера, не простые они, хоть и люди…
Херент снова воспрянул:
— Рано или поздно эти непростые люди переходят на сторону Мрака. Выгоды больше, проблем меньше, пенсия гарантированная, это ведь каждому понятно.
— По-любому, мой мальчик! Но северные непредсказуемы. Тем и страшны…
Ах-Тунг-Ах-Тунг задумался, на миг прикрыв ладонью горящие глаза. На безымянном пальце левой руки сверкал Перстень Силы. Вечно молодой владыка вспомнил что-то и со злостью выплюнул:
— Придурки-юты![14] Не справились с таким простым заданием! Им посулили столько серебра, сколько и не снилось, а они?! Ох уж мне эти северные народы!
— Юты?
— Да, Херент, я направил воинов Ютландии и Дании разделаться с матерью этого человека, до того как он появится, и имел глупость заплатить половину вперёд.
— О Великая такая-то мать!
— Юты нажрались эля, опоздали на целую неделю и дали запугать себя кучкой голых девиц, как тебе это нравится, а?
— Какой отвратительный народ, мой господин, хотя голых девиц я бы тоже испугался.
— Таких, как жёны викингов, кто угодно испугался бы… Ладно, не стоит поминать ушедшее. Короче, он родился, и знаешь благодаря кому?
— Неужели, юты ещё и приняли роды, мой господин?
— Ха! Приняли, если б умели. Тупоголовому Одину вздумалось помогать людишкам. Представляешь?!! На последней планёрке богов этот старый маразматик объявил себя отцом ребёнка Торнсонов! Он влез в последний момент и раскидал моих наёмников путаными стихами! Я бы даже выразился крепче — стишками! Представляешь?
— Чувствует выгоду, Одноглазый…
— И я о том же! Хочет примазаться к тому, что и так предначертано, мудрец отмороженный! Так что ты там говорил об этом костюмчике — открытая грудь, глубокий вырез, шнуровка по бокам, эдакие облегающие ботфорты на каблучке…
— Как всё печально складывается, — делая вид, что не слышит, вздохнул «панда», — Какой-то просолённый, необразованный варвар с грязью под ногтями и рыбьей чешуёй на бровях войдёт в этот прекрасный храм, чтобы надругаться над нами!
Ax-Тунг со словами «поскорей бы уж!» топнул, и где-то под плиткой тихо ругнулся прижатый исландский карлик.
— Девушек сюда, — приказал главный жрец Сета. — Хочу расслабиться.
Жрецы подтолкнули пленниц. Херент достал из чайника под алтарем золотую пилку для ногтей и, поцеловав её шесть раз, торжественно подал господину.
Ax-Тунг-Ax-Тунг приступил к тому, о чём ни один жрец не имел права рассказывать до самой смерти, — полировке ногтей под тоскливые завывания девиц, перемежаемые зевотой. А что вы хотите? Девственность — это тоже профессия. Главное — суметь её выгодно продать, да по возможности ещё и не один раз. Девицы были профессиональными девственницами, то есть дело своё знали и использовались по назначению не первый год…
На алтарь главного храма Сета их возводили по очереди. Деву клали на спину. Находясь в гипнотическом полузабытьи, пленница дежурно подчинялась. Религиозно перевозбуждённые лысины устилали пол. Мелкое зверьё тихо ныкалось по углам, зажимая пасть неугомонно хихикающей лисе.
Ах-Тунг-Ах-Тунг тщательно рассматривал молодое тело.
Интересовали его главным образом ногти.
И воздевал он золотой инструмент над алтарём.
И оглашал храм древними словами заклинаний.
И опускалась пилка к ногтям нетронутым (за год).
И округлялись края, и появлялся контур, и услужливо дул Херент.
В холодном туннеле за чёрной дырой тихо матерился на гардариканском змей по имени Сет:
— Шшшавсссем сстыд потеряли, сссшшшизофреничные толерасссты!
Наверху, на специальной стоянке под охраной мавров, густо вздыхал синий слон. Его стоит запомнить, он нам ещё пригодится.
А теперь перенесёмся в белокаменную Мадару — столицу Булгара. Богатые особняки, образованные женщины, учёные старики, вежливые дети и разномастные чиновники. Герцог Делян Пощаков, влиятельный королевский советник с внешностью отставной голливудской звезды, жил в доме на холме. Трудоголик Делян пропадал во дворце, проходя путь от совета к навету, от собрания к совещанию, от разговоров до заговоров, слушал допросы, читал доносы — и так каждый день. Поэтому, само собой разумеется, его единственный сын оказался исключительно в распоряжении нанятых учителей. Многим отец оплатил переезд из-за границы, включая расходы на оформление документов и взятки.
Поделиться книгой: