Помоги проекту - поделись книгой:
В разговор вступил Коля-Николай.
— Если мы найдем пушку, — сказал он, — я заряжу ее спичечными головками и бабахну!
Учитель серьезно заметил:
— Почему обязательно спичечными головками? Лучше обыкновенным охотничьим порохом.
— И вы его достанете? — не поверил Коля-Николай.
— Конечно, — сказал учитель. — Была бы пушка… Есть такая пословица: была бы лошадь, а хомут найдется.
При этом глаза у него были смешливые, и все трое засмеялись. Просмеявшись, старый учитель сказал:
— Коля, будь рыцарем — принеси из чулана белую краску и две кисточки. Начнете с этого ряда, с парты главного редактора… У нас все впереди, но у нас так мало времени!..
Коля-Николай ушел за краской, учитель принялся докрашивать свой ряд, а Варя осторожно откинула крышку темной выщербленной парты и с обратной стороны прочитала надпись: «Я человек, и ничто человеческое мое не чуждо». От парты, как от Коли-Николая, пахло ягодами — по крайней мере, так показалось девочке. Она пошарила ладонью в обоих отделениях и извлекла на свет ветку рябины со сморщенными пыльными ягодами.
«Это от прошлогодней стенной газеты, — вспомнила Варя. — Она вся была украшена рябиновыми ветками».
Чистой тряпкой Варя протерла щелястое теплое тело парты, и дерево благодарно заскрипело под проворными руками девочки. На долгом веку парте премного досталось от разных поколений школьников, ее давно хотели списать, да учитель отстоял, говоря, что за партой детям удобнее работать, чем за столом. И сейчас, когда детские руки очищали ее от пыли и грязи, она благодарно поскрипывала на разные лады. Что поделаешь: старые вещи, как и старые люди, с возрастом становятся сентиментальнее и разговорчивее, и с этим нельзя не считаться.
Пришел Коля-Николай, принес краску и кисти и спросил:
— Долго я ходил?
— За смертью тебя только посылать! — сказала Варя.
— Я не сразу краску нашел да и на голубей засмотрелся, — признался Коля-Николай. — Люблю их я…
Из другого конца класса учитель подал голос:
— Коля, чего ты хочешь? Ты же человек, и ничто человеческое тебе не чуждо. В том числе и голуби.
Коля-Николай покраснел, подождал, не скажет ли учитель еще что-нибудь, и, косясь на него, озабоченно спросил девочку:
— Варя, чего мы ждем? Работать надо.
Вдвоем они покрасили старую парту — все морщины, трещины и надписи на ней. Теперь она молчала, не жаловалась, и от ее белизны в классе стало светлее.
Ближе к вечеру, когда все, что можно было выкрасить, было выкрашено в белый цвет, учитель сказал Варе и Коле-Николаю:
— Бело, как на пароходе. И масляной краской пахнет по-пароходному. Вот подсохнет краска — ну вылитая каюта второго класса. Давно я не ездил на пароходе…
— На пароходе еще арбузами пахнет! — вспомнила Варя свою давнюю и единственную поездку в Казань с родителями. — И там цыганята пляшут!
— И люди на пароходе добрей.
— Там мы чаек кормили хлебом.
— И свежо там, далеко видно!
— А на «Ракете» еще лучше, — сказала Варя. — Летишь, и дух захватывает!.. Я до Соколок на «Ракете» ездила — туда и обратно.
— Я не люблю на «Ракете», — признался учитель, — Летишь, все мелькает, подумать некогда. Увидел дерево красивое на берегу, только собрался его рассмотреть — дерева уже нет. Куда спешить? Как ты думаешь, Коля?
А Коля-Николай молчал, потому что ни разу в жизни не ездил ни на пароходе, ни на «Ракете».
Глава седьмая
Хутор переехал
Выпал снег, и оттого что в классе печка была белая и парты и подоконники были белые, покрашенные руками ребят, и снег за окном был чистейшей белизны, — мир предстал таким облачно-белым, какого давно не видело село Соболеково.
Выпал снег, и в школе стало тише. Глуше скрипело певучее рассохшееся дерево половиц; реже жаловалась скрипучая дверь в учительскую; громкие разговоры поутихли; и только иные первоклассники, что по младости лет своих еще не научились изъясняться обыкновенными голосами, переговаривались криком, будто через речку.
На большую перемену Женька, не одеваясь, выскочил на крыльцо и тут же вернулся. Весь он — от стриженой головы до валенок — был вывалян в снегу, и даже рот его был обметан снегом.
— Кто это тебя? — с сочувствием спросила Варя.
На мокром лице Женьки сияли счастливые узкие глаза.
— Сам! — выдохнул он. — Я сам упал!.. — Набрал полную грудь воздуха и крикнул что было сил: — Наш хутор везут!..
Крик получился не ахти каким громким, но народ услышал, и вместе с Женькой вся школа высыпала на улицу, даже сам Клавдий Дмитриевич вышел.
От школьного крыльца земля открывалась белой-пребелой и шла… Я бы написал, как иногда пишут в таких случаях: «шла до самого горизонта», но я так не напишу, потому что горизонта не было, а было большое белое небо, и с ним незаметно сливалась еще более белая земля. И посреди этой белизны черный трактор, содрогаясь от усилий, впряженный в огромные сани, тащил на них две избы с окнами, с дверями, с высокими крышами. Только без труб. Избы были сухого дерева, серебристо-серые, присыпанные снегом, и Варя узнала их.
— Коля, — сказала она. — Коля! Первая изба ваша, а вторая наша!
Главный редактор был озабочен особо ответственным выпуском стенной газеты ко Дню Советской Конституции и важно ответил:
— Какая разница! Ты бы лучше заметку написала о дружбе между мальчиками и девочками.
— А избы-то без труб! — удивился Женька. — Печи-то, никак, там оставили, на речке…
Клавдий Дмитриевич сказал Женьке:
— Иди-ка сюда.
И когда тот, конфузясь, подошел, старый учитель спрятал его под полу своего теплого пальто и наказал:
— Сиди тут, а то простынешь. И вы бы, ребята, шли одеваться…
Как воробей из-под стрехи, Женька подал голос из-под полы:
— Без печей-то холодно будет…
— Печи отдельно привезут, — сказал Клавдий Дмитриевич. — Разберут по кирпичику, очистят, околют, аккуратно сложат на сани, доставят сюда в целости-сохранности. И здесь печи опять соберут по кирпичику. Еще лучше прежнего сделают! Горелые кирпичики заменят новыми, чтобы печь не развалилась, все кирпичи скрепят раствором. А раствор какой можно сделать для жару — я им подскажу! Толченое стекло от зеленой бутылки намешать в раствор — жаркая печь будет, как солнышко!
— Женька любит спать на печи, — сказал про брата Коля-Николай. — Как дедушка.
— Мы ему такую печь сложим, — улыбнулся Клавдий Дмитриевич, — какая ему во сне не снилась. Слышишь, Женя?
Женя молчал. А Клавдий Дмитриевич улыбался.
— Я тебе, Женя, котенка подарю на новоселье. Хорошего, полубухарского… Озорник! Ну точно, как ты. Будешь с ним на печи теплой спать. А он мышей будет ловить, играть с тобой станет.
Трактор, окутываясь в снег, как в дым, с ревом развернулся перед школой и пошел вдоль села, на дальний конец его, на дальний порядок, как здесь говорили, где было заранее расчищено место для двух новых домов.
В застекленной кабине трактора за рулем сидел Варин отец — Андрей Васильевич, в шапке-ушанке, сдвинутой на лоб, будто от солнца, а рядом с ним Колин отец — Федор Николаевич, тоже в шапке-ушанке и тоже сдвинутой на лоб. Сквозь запотевшее стекло кабины они улыбнулись школе, детям и оба с поклоном кивнули Клавдию Дмитриевичу — своему старому учителю.
Трактор ревел, скрипели сани, крякали избы, а вслед за этим необычным поездом бежали мальчишки и с лаем неслись собаки со всего села, никак не могли понять, что же это такое происходит, как это так — избы, которые испокон веков стоят на одном месте, взяли да поехали, да еще как поехали — быстро, не догонишь.
Среди лая собак и криков мальчишек Коля-Николай нагнал великанские сани, которые везли на себе весь хутор Малые Выселки, взобрался на них и не успел опомниться, как очутился на том конце Соболекова, спрыгнул на снег, упал, но не ушибся и бегом прибежал обратно.
На школьном крыльце была одна Варя. Она озябла, но не уходила — ждала Колю-Николая. А глаза у нее смеялись.
— Клавдий Дмитриевич удивлялся, — сказала она. — Что, говорит, это такое творится? Главный редактор… такой, говорит, серьезный человек, а разыгрался, как теленок. Так, говорит, ему и передай: как теленок! Простудиться может, Звонок уже был… Побежали!
Запыхавшись, они вбежали в класс, сели на свое место, за просторную старую парту, которую они вдвоем еще летом выкрасили белой масляной краской, и огляделись.
По классу ходил веселый гул, а Клавдий Дмитриевич мелом что-то рисовал на доске, не обращая внимания на этот гул и не оборачиваясь.
Постепенно стало видно, что учитель во всю доску чертит карту, где все обозначено: и наше село Соболеково, и речка Простинка, и озеро Сорокоумово, похожее по очертаниям на дым из трубы, и тропинки, и дорожки, и поля, и родники.
— Ничего не забыл? — Клавдий Дмитриевич отступил от доски, ладонь об ладонь стряхнул мел и повторил утвердительно: — Ничего не забыл. Вот в этом месте, — он показал указкой на изгиб речки Простинки, — был хутор Малые Выселки. Вы только что видели, как он переехал. Сел на сани и переехал. Теперь Малых Выселок больше нет…
У Вари задрожали губы.
— А вы не печальтесь, Варя и Коля, оттого, что больше нет вашего хутора Малые Выселки. В самом деле, дети, где лучше жить — в двух избушках посреди чистого поля, без электричества и кино или в большом селе с электричеством, с кино, с магазинами? Конечно же, у нас лучше — у нас народу много, весело, людно! Не печальтесь, Варя и Коля! Какие еще ваши годы… — Он задумался, посмотрел в окно и тихо сказал: — Опять снег.
Учитель подошел к окну. В стекло мягко бились белые лохматые снежинки, просились в тепло, облегали рамы белизной. Хороший, обильный выпал снег, обещающий урожай, и светло и притягательно белели крыши домов, поля, перелески и забытое зимой, занесенное снегом по ветви дубов озеро Сорокоумово.
— Какой у нас завтра день? — спросил учитель. — Воскресенье. Завтра, ребята, вам самое время по такому снежку пробежаться на лыжах… Люблю я, когда снега много. И умирать не хочется…
Глава восьмая
Зимой на озере
Снег такой белый, что ехать по нему боязно: все подровнял под одно, все забелил, спуски и подъемы не видно из-за этой белизны. Варя и опомниться не успела, как наехала на обрыв, ухнула с крутого берега в провал. Завалило ее снегом, барахтается, выбраться не может.
Выбралась, ощупала себя. Голова цела, руки-ноги тоже. Лыжи с валенок слетели, снегу набилось за шиворот — страх сколько…
А наверху Коля-Николай стоит и смеется.
— Ты погоди смеяться, — говорит ему Варя. — Посмотрю я, как ты будешь съезжать.
— А чего особенного? Отойди в сторонку.
Коля-Николай нахмурился, присел, по всем правилам поехал по Вариному следу, на полной скорости воткнулся лыжами в снег, вылетел из валенок. Лыжи с валенками в одной стороне, сам он в шерстяных носках — в другой…
Теперь Варя смеется, а Коля-Николай дуется.
— Хорошо смеется тот, — говорит он голосом главного редактора, — кто смеется последним.
— А ты надо мной смеялся?
— Смеялся. Да я не так громко…
— Не так громко!..
И замолчала Варя.
Великая тишина стояла кругом.
Над ними по краям обрыва вырастали из снега белые, легкие, как дым, деревья и, ветвясь в белом изморозном небе, слушали тишину и готовы были обратиться в облака и поплыть над снежным пространством — до того нежными, невесомыми смотрелись они отсюда, снизу вверх.
Замолчал и Коля-Николай. Сел на лыжу, снял носки, отряс их от снега, надел валенки с лыжами и хотел что-то сказать, да не сказал — залюбовался, как и Варя, белыми деревьями.
Недалеко отсюда кто-то кашлянул — негромко, осторожно.
— Это папа мой, — шепотом сказал Коля-Николай. — Он хотел на озеро прийти рыбачить.
— Угу.
— Посмотрим, что он поймал?
— Угу.
— Отряхнем сначала друг дружку?
— Угу.
Казалось, заговори они чуть погромче, и деревья осыплются до последней снежинки. Но вот без их голосов снег осыпался сам — это с треском взлетела с дерева длиннохвостая сорока и полетела куда-то по своим неотложным делам, и в великой тишине был слышен шелест снежной осыпи.
Колиного отца дети увидели за поворотом. В длинном полушубке, побеленном изморозью, он стоял под крутым подветренным берегом у неширокой лунки, подергивал коротким удилищем — блеснил — и прислушивался к шагам ребят.
— Здравствуйте, Федор Николаевич! — поздоровалась Варя.
— Доброго здоровья!
— Поймали что-нибудь?
Колин отец улыбался, и глаза его из-под белых, опушенных инеем бровей были серо-голубыми. Посмотришь на них и вспомнишь, что на свете бывает и такая весна: проталины, хмуровато-голубое небо, запоздалые жаворонки…
— Поймал пяток окуней, — ответил он, — вон в той лунке. Да показать их вам не могу: перешел к этой лунке, а у меня окуней всех до одного какой-то зверек перетаскал себе в нору.
Глаза у Коли-Николая сверкнули воинственным блеском. Ни слова не говоря, он быстро поехал к месту похищения и через некоторое время позвал Варю:
— Варя, можно тебя на минуту?
Варя подъехала к нему.
Поделиться книгой: