Пушка из красной меди

При свете бересты она увидела на берегу Колю-Николая.

Он был такой, как всегда, только меньше и мокрый с головы до пят.

— Ты куда, Варя? — повторил он.

— Вы… разве не уехали?

— Мы уехали, да нас вернули: карантин! Ни проезда, ни прохода: «Ждите, говорят, месяц, а то и два, а то и больше». Мы вернулись, а отец говорит: «Чего время-то терять, рыбачить надо». Мы с отцом пошли рыбачить. Я в лугах тебя увидел и говорю: «Папа, вон Варя идет. Можно я ее догоню?» — «Догоняй». Разве тебя догонишь? Я из-за тебя в болото залетел. И кричал: «Ва-ря-аа!» Разве ты не слыхала?

— Как не слыхала! — с радостью ответила Варя. — Да не поняла… Коля, знаешь, что я тут делаю?

И девочка рассказала ему про разбойника Федота, про старинную книгу, затопленные пушки и карту озера.

— Поехали! — заторопился Коля-Николай. — Я примерно знаю, где они…

— Коля, пожалуйста, сорви листок подорожника: я ногу порезала.

— Тут подорожников нет, — сказал Коля-Николай. — Я тебе дубовый листок сорву. Он тоже кровь останавливает.

Мальчуган залез в лодку и подал девочке два резных дубовых листка. Она заклеила порез, незаметно вытерла слезы и сказала:

— Все ты знаешь, главный редактор! — Она вспомнила про обманную жемчужину, но не решилась выговаривать за обман и прибавила: — Клавдий Дмитриевич тебя хвалил.

— Чего это он?

— Говорил: выдумщик ты. Изобретатель.

Коля-Николай подумал и неуверенно ответил:

— Не заслуживаю я…

В это время погас огонь.

— У нас с отцом в лодке смолье спрятано, — в совершенной темноте сказал Коля-Николай, раздул жар на корме, сел за весла и погреб туда, где Кривель впадает в озеро.

Смолье трещало, разбрызгивая искры, и угловатые тени метались по берегу, и Варя на быстром ходу заглядывала в глубину, но ничего не видела, кроме гладкой воды, что расступалась с шелестом, и отраженного пламени.

Ближе к цели Коля-Николай погреб тише. Девочка перегнулась через борт. У щек, у самых губ она почувствовала близость воды, увидела глубину и обеими руками схватилась за лодку.

Лодка с огнем, с двумя людьми как бы висела в воздухе, на большой высоте, и упасть ей мешала тоненькая, тоньше лампового стекла, пленка воды!

Сначала дна не было видно. Что там внизу, сколько лететь, — никто не знает. Порвется нежная пленка, что тогда?

А вот и дно забрезжило.

Толстые корни кувшинок (Варя чуть не приняла их за медные пушки!) отдыхали на пушистой подстилке и слабо дышали в длинные стебли. Цветы их были закрыты с вечера, кроме одного. Он не успел или не захотел зажмуриться, притонул, и открытый глаз его далеко золотился в зеленой глыбе озера…

У самого дна носом к носу почивали линь и линиха. Во сне они шевелили плавниками, чтобы не потерять равновесия и не упасть с невидимой своей кровати. На недолгое время оба засветились в луче жарника, отчего показались Варе отлитыми из особого, благородной красоты, сплава, секрет которого ныне утерян навсегда.

Там, где водоросли сплелись в неглубокую пещеру, солдатским сном забылась стая окуней в маскхалатах. С виду одни мужики, эти окуни, и дело-то у них такое не женское: разбой. Чуть колыхнулись они, когда над ними, над их снами проплыла лодка с огнем, с круглым лицом Вари и с веслами Коли-Николая.

Истемна-синие водоросли угадывались в самой глубине, и морской, ненашенский цвет их на миг вызвал в воображении девочки далекие моря, острова и пальмы.

А вот и щука с руку. Она немного отодвинулась, дала дорогу лодке и осталась около травы. Таловым прутиком Коля-Николай почесал ей спину — ничто не отразилось в щучьих выпученных глазах.

Недалеко от ее физиономии вспыхивали и гасли мальки, рыбьи детеныши. Ночью их жизнь была совсем не сонной, не как у взрослых. Сновали они туда-сюда, клубом клубились, чему-то радовались…

Вот чему! Бугрилась на дне светлая влага, колебались от нее придонные травинки, дымом брался песок, опадал и опять поднимался.

Чистая рыба язь собралась в кружок, головами к бугорку, к живой воде, и непонятно, спала ли она или удивлялась: почему посреди стоячего озера бьется вода?

Варя услышала, как рядом сопит Коля-Николай.

— Это они к роднику подышать пришли, — шепотом сообщил он. — Озеро на сорока ключах стоит!

— Один есть, а остальные где?

Мальчуган не успел ответить. Из темноты закричал простуженный голос. Слов нельзя было разобрать, но Коля-Николай сказал:

— Батя лодку просит…

Детям очень хотелось досмотреть дно, однако темнота опять закричала громче.

— Едем, едем, — отозвался Коля-Николай и невпопад заработал веслами. — Не кричи… Не глухие!

Глава пятая

Спасение человека

На берегу у костерка их ждал Колин отец с тележкой, где в плетенке под сеном была уложена сеть. Он подтащил лодку к берегу и спросил:

— Накатались?

Коля-Николай ответил:

— Нету…

— Ну потом покатаетесь. Вот, Варя, мы и свиделись, Тебе Коля-то все рассказал? Вот и ладно. Уезжаю-уезжаю, а уехать не могу! Карантин — будь он неладен. Чего-нибудь да выдумают. Раньше как-то спокойнее жили… Садитесь, ребятишки, у костра грейтесь. Вон чайник, заварка, картошка. — И сторожким голосом спросил сына: — Чужих не видели?

— Нету…

— Вот и ладно. Поедешь со мной, сынок?

Коля-Николай похлопал мокрыми рукавами, и отец согласно кивнул:

— Оставайся с Варей. Сушись, только не сожги одежду. Я в твои годы у костра рубаху сушил и сжег — один воротник с «молнией» принес, все со сна сжег. И воротник-то надо бы выбросить, да я родителей боялся…

За разговором он сгружал в лодку сеть, прислушивался к рыбьим всплескам, к шумам в дубках и тальниках, и движения его были сноровистые и бесшумные. Огонь на корме догорел, и Варя хотела подложить смолья, но Колин отец запретил:

— Зачем? Сейчас светать скоро будет. Поехал я. Без меня никуда не ходите. — И, толкаясь кормовиком, растворился в темноте, будто его и не было.

Дети натаскали сушняка к костру, он взялся широким добрым гудом и погнал в небо таловое тепло.

Варя пошла с чайником за водой. Без огня вода была будто не вода, а нечто мягкое, как шелк, и пришептывающее… И близко у рук покачивалась на ней звезда. Варя зачерпнула ее чайником и хотела унести к костру и показать Коле-Николаю, но звезда опять как ни в чем не бывало покачивалась в озере.

— Чего долго ходила? — спросил Коля-Николай девочку. Он повесил чайник на обгорелой перекладине, от мальчугана шел пар.

Он взял палку и золой, как одеялом, прошитым золотыми нитками, закрыл картошку.

— Степенный жар.

— Степенный жар, — с удовольствием подтвердила девочка. Так в их деревне все хозяйки отзывались о хорошо протопленной печи, без угара, когда в самый раз печь пироги и хлебы.

— Я тебе не рассказал, когда я в болото-то залетел… — Коля-Николай придвинулся ближе к костру. — Когда я тебя-то догонял… Камыши раскрылись, вышло белое, снизу и сверху, узкое, посредине широкое… Я думал: туман, но туман-то не разговаривает…

— А оно разговаривало?

— Разговаривало! Оно спросило: «Кто ты такой?»

— Может, человек это был?

— Не думаю. С той стороны топь, лодка не проедет…

— Может, птица болотная кричала?

— Не знаю, — сказал Коля-Николай. — Может, показалось мне.

— У страха глаза велики.

— Да не испугался я!

— Ты обиделся?

— Нисколько…

Варя взяла в руки палку шевелить жар.

— Коля, — сказала она, — у тебя рукав горит.

— Это разве горит? Это искорка только.

— А тебе надо, чтобы весь ты горел?

Они пили чай, ели картошку и негромко переговаривались. На той стороне несколько раз болотным голосом кричала ночная птица, и мальчуган встал на колени и прислушался:

— Бати давно не слышно.

Костер прогорел, и стали в подробностях видны дубки, не такие большие, как самой ночью, и звезды низко над головой.

Великая тишина стояла в лугах. Бывает перед утром такая тишина…

— Коля, — сказала девочка, — пойдем отца твоего искать.

Они отошли от костра, сразу, как в озеро, провалились в белую росу, и у обоих перехватило дыхание.

За поворотом открылся озерный плес, и посреди него стояла лодка. Колиного отца в ней не было.

— Папа-аа! — что было сил закричал Коля-Николай. — Где ты-ыы?

В камышах с шумом снялась стая уток и засвистела крыльями. Дети побежали дальше.

Вставало солнце, и с той стороны, откуда оно вставало, трещали кусты от коровьего стада и слышались голоса.

— Дедушка Денис коров пригнал, — сказала Варя. — Он, наверное, с твоим отцом разговаривает.

— Побежали к нему.

— Побежали.

Кусты расступились, и дети увидели разноцветных коров, костер, что отчаянно дымил. А рядом — пастуха Дениса в брезентовом плаще и Колиного отца, мокрого с головы до пят, со спутанными волосами, в которых застряла водоросль. Колин отец сидел на траве и трудно дышал. У ног его в воде лежала сеть.

Коля-Николай вытянул сеть на берег. В ней запутались водоросли и подлещик. Подлещика мальчуган отпустил в озеро.

— Я бы эту снасть, — в сердцах сказал Денис, — сжег и мелким пеплом развеял по ветру! Из-за нее, Коля, твой отец чуть не погиб. Он в ней запутался и чуть не утонул. Сожжем?

— Не загорится она…

— На хорошем-то огне сгорит, — рассудил Денис. — Большой жар все подберет.

За оба конца вместе с водорослями ребята бросили грязную сеть в огонь. Он сразу погас, и во все стороны пошел дым.

Денис (он все-таки тридцать лет работал пастухом, директором стада, как с уважением величали его старые люди на селе) обращаться с кострами умел: подул, поворошил, подложил бересту…

И огонь, окутанный дымом, раздышался, разговорился и широкой вольной тягой пошел в небо, до того чистое и тихое, что Варя какое-то время не могла оторвать от него глаз. Колин отец, икая, смотрел, как горит его сеть.

В правой руке Денис поднес ему кружку горячего чая, а левой придержал за спину, — стуча зубами о край кружки, Колин отец отпил глоток…

— Озяб? — спросил Денис.

— Хо-оолодно-оо…

— Еще попей чайку.

Коровы разного цвета собрались вокруг людей и разглядывали их выпуклыми печальными глазами, будто жалели Колиного отца.

— Чего не видели? — негромко спросил Денис, и от его голоса по коровам прошло ленивое движение, но уходить они не собирались.

Колиного отца била дрожь, и ни костер, ни чай не могли его согреть. Мало-помалу он успокоился и вслух все вспомнил: как ставил сеть, стал выпутывать руку, а лодка сыграла — он упал в воду, и ноги захлестнула режь — сетные нитки. Дернулся туда-сюда и запутался в сети окончательно.

— Я… еще подумать успел: попался, как щука. Но у нее жабры, а у меня их нету. Солнышко вспомнил… Детей… Жену… Маму свою… А вода душит, дышать не дает… И свет в глазах потух: сознание потерял… Нет меня!.. Хорошо еще, это было близко от берега… Денис Иваныч тут случился… Поймал меня за рубаху и вытянул на берег… Искусственное дыхание стал делать… Откачал меня. К жизни вернул! Из черноты…