Пираты с озера Меларен

— Может, лучше нам пройти по другой лестнице и попробовать пробраться на чердак? — предложил Эрик.

Но Георг и слушать не хотел: на чердаке висела трапеция мальчиков, там же у них были все химикалии и клетка с белой мышкой. После долгих раздумий блестящая идея пришла ему в голову. Он вспомнил об окнах гостиной, которые выходят на улицу, и тихо прокрался к ним. Жалюзи были спущены, а форточка приоткрыта. Георг забрался на оконный выступ и прильнул ухом к форточке.

Вначале он расслышал неразборчивое хриплое хрюканье дяди Конрада:

— Обвиняемый… кх, кх… Карл Юхан Никандер… похитил… три бутылки пива… признает… кх, кх…

Потом послышался надтреснутый фальцет раскаявшегося грешника — он говорил более отчетливо:

— У меня в горле пересохло, ужасть как пересохло, почтенный бургомистр. Я шел и пел про себя, а жара стояла нестерпимая, и тут я увидел, что ящик со льдом стоит открытый. Так-то, господин бургомистр. А вот для чего фру Чилландер не заперла ящик?

— Обвиняемый… ближе к делу… кх, кх… применение силы к полицейскому… кх, кх…

— Так ведь, господин бургомистр, Блум-то и сам хватил малость.

— Кх, кх… Пустое… Не отклоняйтесь… свидетели… третий арест…

— Да уж мало в том хорошего, что и говорить. И все же вы, господин бургомистр, может, позволите мне пилить вам дрова, когда я выйду из кутузки?

— Ты что это здесь подслушиваешь, негодный мальчишка! — услышал Георг, и в тот же миг чья-то рука схватила его за полу пиджака и сдернула вниз.

Это была жена аптекаря, ближайшая приятельница тетки Леонтины. Она бесцеремонно взгромоздилась на оконце погреба и заняла место Георга.

Чуть не плача, Георг уселся на ступеньку кухонной лестницы и подпер рукой щеку. Ну почему, почему каждый его шпыняет? Почему все интересное ему запрещают? Он что, плохо учится? Или хулиганит? Только и слышишь: «До чего ты докатился! Что только из тебя будет!» «Где твоя совесть!» Бедного Никке засадили в кутузку за несколько бутылок пива! Никке-то славный дядька, он пел веселые песни и даже подарил Эрику леску. Их папу однажды тоже посадили. Он что-то написал — видимо, очень занятное, раз им это пришлось не по вкусу! До чего ж ненавидел он сейчас этих глупцов! Ярость переполняла его через край. Он на минуту представил толстые иссиня-красные губы бургомистра, услышал ядовитую болтовню тетки Леонтины, будто воочию увидел, как тупо жует за бутербродным столом[8] Гренандер и наливает пивом и без того толстый живот Блум — и Георгу стало плохо. Он сжал кулаки и сплюнул. На фоне этих старых уродов шалопай Фабиан — ну просто симпатяга; Георг рассмеялся и схватил Эрика за руку:

— Йеркер, обезьянка! Давай удерем. Может, Фабиан еще не успел отплыть?

Эрик не раздумывал — ведь отвечать-то придется Георгу, — и мальчики помчались что есть сил к гавани.

Здесь пахло нефтью, водой и нагретым солнцем деревом. Мутная весенняя вода плескалась о столбы причала. Свежевыкрашенные рыбные садки, мережи и жерлицы грелись на солнышке, а на воде, гордая своим новым якорем, покачивалась «Эвелина», принадлежавшая хозяину малярной мастерской.

Этот маляр был единственным яхтсменом в городе. По правде говоря, никто не видел его плывущим на яхте. Но каждой весной он, засучив рукава, собственноручно красил свою ненаглядную шхуну. И не было такого воскресенья, когда бы он не появлялся в гавани и не возился со своей красавицей.

В лодочной гавани Фабиана не было. Мальчики помчались по прогулочной набережной, вдоль живой изгороди из ивы, скрывающей пароходную пристань и зеленые берега Меларфьорда[9]. Наконец-то! Фабиан нашел укромное место и теперь дремал под серым лоскутом паруса. Георг окликнул его, и Фабиан подгреб к берегу.

Лодчонка была старая, утлая, с грязной простыней вместо паруса. Фабиан накидал в нее гальки для балласта, и лодка устойчиво качалась на воде. Судно было что надо, и лишь одно обстоятельство привело Георга в замешательство.

— Но ведь это же ялик лавочника, Фабиан! — воскликнул он.

— Он должен моему папашке, — успокоил его Фабиан. — Так что не пикнет ни словечка. Отчаливай!

Эрик тут же заиграл на губной гармошке «Дремлет волна…» — но лодка не двигалась.

— Здесь ветра нет, — заметил Георг и хотел было взяться за весло, но Фабиан прикрикнул на него:

— В парусной лодке не гребут.

Наконец лодка медленно проплыла мимо вехи. Жара стояла невыносимая, и смола медленно таяла на солнце. Эрик сидел на носу, играл на своей гармошке и наслаждался открывшимся видом.

Вот Стокгольмский пароход описал горделивую дугу. Капитан стоял на мостике в синей униформе, в фуражке с золотым галуном. Из камбуза чадило жареным мясом.

Легкая зыбь покачивала лодку лавочника, с ленивым шуршанием перекатывалась в ней галька.

Подул ветерок, жаркий, словно струя горячего воздуха из носика кофейника, и парус натянулся в мягкое, трепещущее полукружье.

— Пошла! — радостно закричал Эрик, увидев, как у штевня[10] ласково забурлила вода и когда первые брызги редким дождем окатили его. Георг вторил ему тихим счастливым смехом.

Они вышли на середину небольшого городского фьорда, берега которого с кудрявыми дубовыми рощами, густо поросшие камышом, были усеяны белыми домиками и красными сарайчиками. Большая красивая бабочка упрямо следовала за ними, то и дело садясь на парус, как на цветок.

Над городской церковью висело причудливое белое облако, от которого они уплывали все дальше и дальше.

Журчание воды становилось все веселее, шкот резал Фабиану руку, и ему пришлось привязать его к уключине.

Сейчас они находились уже в проливе большого фьорда. Крытая цинком башенка на доме бургомистра скрылась из виду. Облако стало разрастаться, сделалось серым и косматым, как старик.

Георг показал пальцем туда, где один большой фьорд переходил в другой, и торжественно пробормотал:

— Смотрите! Там берега вовсе не видно.

Каждый, у кого в жилах течет хоть капля моряцкой крови, знает, какие просторы для фантазии открывает далекая синяя линия горизонта. Мальчики притихли, мечтательно глядя туда, где подернутая легкой дымкой полоска прибрежных лесов таяла на солнце и пропадала. Неожиданно до их слуха донесся неясный далекий гул, словно кто-то перекатил большие камни с вершины горы. Красивая белая бабочка сразу исчезла. Вода потемнела, и носовую часть лодки обдавало шипящими брызгами.

Эрик передвинулся ближе к корме, Фабиан восторженно ругался, а Георг, крепко ухватившись руками за скамью, восклицал от полноты чувств: «Вот это да! Вот это ход!» Ветер странствий свистел у его висков. Он огляделся. За кормой все было серым. Но впереди светило солнце. Вперед! Вперед!

Внезапно огненный зигзаг прочертил небо и мощный удар сотряс холмы. Вслед за первыми крупными каплями хлынул дождь — его косые струи лихо забарабанили по скамьям, а по щекам, казалось, заструились теплые слезы. Море словно закипело под напором дождя, и большие белые пузыри заплясали по его поверхности. Воздух постепенно становился холоднее, повеяло свежестью.

— Поплыли дальше, дождь скоро пройдет!

Черные клубящиеся облака низко нависли над горизонтом, стало совсем темно. Только молнии время от времени освещали небосвод да раскатистые, тяжелые удары раскалывали воздух.

Эрик тесно прижался к Георгу и испуганно молчал, Фабиан отчаянно ругался, а Георг барабанил по скамье и приветствовал каждую вспышку восторженными криками:

— Здорово! Совсем близко ударило! Я успел сосчитать лишь до пяти! Поглядела бы на это наша Зануда!

Они были уже на середине большого фьорда.

Неожиданно гром стих, налетевший ветер, резкий, сильный, порывистый, поднял волны. Лодчонку лавочника стрелой понесло по белым гребням, и булыжники на дне ее беспокойно заворочались.

— Только бы нам успеть к обеду, слышишь, Георг! — жалобно пропищал Эрик.

Георг всмотрелся в море. Земля была далеко-далеко, вся в серой мгле. Георг не смог разглядеть, где пролив поворачивал к городскому фьорду, и пробормотал негромко:

— Да, пора поворачивать.

— К чертям! — хрипло выругался Фабиан, но все же повернул руль.

Лодчонка резко накренилась, зачерпнула воды, и пришлось повернуть руль обратно.

— Вот видишь! — закричал Фабиан, укоризненно глядя на Георга.

Георг приподнялся, чтобы выровнять камни на дне лодки, но лодка сильно вильнула, и он чуть было не упал за борт.

— Здорово все же она идет! — воскликнул он с наигранной веселостью и сделал вторую попытку, которая на этот раз удалась.

Но волны становились все выше и выше. Вода начала захлестывать корму. Георг ползком добрался до Фабиана.

— Надо все-таки попытаться повернуть назад, а то мы ни за что не поспеем домой к обеду.

Фабиан послушался. Лодка накренилась так сильно, что несколько камней выкатилось за борт и через штевень перемахнула огромная волна. К счастью, шкот[11] вырвало у Фабиана из рук, парус защелкал, как хлыст, взлетел на ветру. Теперь Фабиан отпустил руль и смотрел с застывшей насмешливой улыбкой на парус, который уже начал рваться. Георг хотел ухватиться за руль, но Фабиан сердито закричал:

— Не трогай руль, болван, и вообще не командуй здесь!

Георгу ничего не оставалось делать, как глядеть на серую, пенящуюся, шипящую водную стихию. Вдалеке показался маленький, поросший сосной островок.

— Фабиан! Постарайся держать курс на остров!

— Я и сам о том думал всю дорогу! — огрызнулся Фабиан, всегда умевший вывернуться.

Теперь, когда парус сорвало с мачты, лодка замедлила ход и, не успевая вскакивать на гребень волны, начала наполняться водой. Все были мокрые до нитки. Георг стучал от холода зубами и думал: им теперь, хорошо достанется. О том чтобы поспеть к обеду, не могло быть и речи. Надо что-то придумать… Он повернулся к Фабиану и, увидев его застывшие глаза, испугался. Внутри у него все похолодело и словно чей-то чужой голос громко и отчетливо спросил его: «А что будет с Эриком? Что теперь будет с Эриком?»

Он дотянулся до брата и крепко взял его за руку.

— Не бойся, Йеркер. Все будет хорошо!

В эту минуту огромная волна накрыла лодку. Взвизгнув, Эрик вонзился в Георга, а тот, плохо понимая, что делает, оттолкнулся коленом от планшира[12], и они все оказались в бушующей воде. Лодка перевернулась и стремительно понеслась вверх килем. Мальчики едва успели уцепиться за край лодки.

— Держитесь крепче! Нас несет прямо на остров! — закричал Георг, но тут же увидел, что их относит в сторону. Как молния его пронзила мысль: наперерез волнам они плыть не смогут. Нужно сейчас же повернуть назад. Несколько секунд он боролся со страхом, потом отдернул Эрика от лодки:

— Плыви, Эрик! Это совсем недалеко!

— Не могу! Боюсь! — кричал Эрик, отчаянно цепляясь за борт. Теряя самообладание, Георг с такой силой ударил его по пальцам, что на них выступила кровь.

— Плыви, тебе говорят, несчастный трус!

Впереди, среди белой пены, уже виднелась голова Фабиана, Эрик поплыл следом за ним. Теперь и Георг оттолкнулся от лодки. Он все время следил глазами за Эриком, но тот плыл как рыба. Когда он поравнялся с Фабианом, тот попытался ухватиться за него, но подоспевший Георг так ударил его в ухо, что Фабиан оставил Эрика в покое.

Постепенно Георг стал отставать от них, он был слабее и хуже держался на воде. Поднимаясь на гребень волны, он видел сквозь пену, что до острова еще далеко. Руки и ноги сильно ломило от холодной воды, намокшая одежда тянула вниз, и с каждой волной приходила мысль: «Я больше не могу. Это конец». Но помимо воли руки и ноги продолжали судорожно работать, приближая Георга к спасительной суше.

Вот он уже видел, как Эрик и Фабиан бредут, спотыкаясь, по длинной песчаной отмели, и радостная мысль пронзила его: «Спасен, спасен».

Вообразив, что и у него твердая земля под ногами, он на минуту расслабился и чуть было не пошел ко дну. Захлебываясь, он сделал рывок и, собрав последние силы, в изнеможении выполз на берег.

Это был истинно грозовой шторм. Дико завывал ветер, низко клоня нежную молодую зелень, и она стонала, будто ей было больно. Тягуче скрипели стволы двух сросшихся, похожих на лиру сосен-близнецов, возмущенных столь вероломным возвращением поры бурь.

Мальчики еще долго лежали на песке, и долго еще слышались их стоны и хрипы. Наконец почувствовав, что продрогли до костей, они как по команде вскочили и побежали по узкой мокрой усыпанной хвоей тропинке вглубь острова, чтобы спрятаться от ветра. Остров был невелик, и они вскоре добрались до противоположного берега. Там, на лужайке, среди цветочных клумб и подстриженного кустарника стояла двухэтажная красно-белая вилла. Скрипел на крыше флюгер, монотонно хлопал канат флагштока. Обитателей дома, как видно, не было: окна первого этажа закрыты ставнями.

Словно подчиняясь инстинкту взломщика, Фабиан быстро, как ящерица, забрался на веранду и заглянул в комнату. Дом действительно пустовал. Видно, еще не приехали сюда на лето.

Георг, дрожа от холода, пробежал вокруг дома, потом спустился под горку, к пристани. В бухте, надежно укрытой от ветра, танцевала на якоре большая яхта, ослепительно-белая, с крупными четкими буквами на борту: «Роза ветров». На берегу лежала маленькая шлюпка.

Здорово! Можно залезть в яхту и отогреться. Георг с трудом разомкнул губы, сунул два пальца в рот и свистнул. Мальчишки тотчас прибежали на зов и, увидев яхту, разразились радостными возгласами. Потом, спустив шлюпку на воду, подгребли к «Розе ветров», забрались в рубку[13] и заперлись на засов.

И что за рубка была у «Розы ветров»! Просто чудо, сколько всего в ней вмещалось! Здесь было все, что только мог придумать бывалый морской волк со своей практичной предусмотрительностью и любитель воскресных морских прогулок со своими барскими замашками. И все это было с педантичностью розничною торговца разложено по ящичкам и шкафам, на койках, шканцах[14] и кильсоне[15].

Мальчики быстро освоились и, нежась на красных бархатных подушках, испытывали истинное наслаждение. Они чувствовали себя очень уютно: Фабиан в огромных белых спортивных брюках и свитере, который пришелся бы впору бизону, Георг — в желтом проолифенном костюме — в куртке, брюках и зюйдвестке. Эрик закутался в красное одеяло, а ноги обернул белоснежным лиселем[16].

Потом Фабиан зажег начищенный до блеска примус и подогрел консервированные бифштексы. Красиво и ловко разложил английские кексы, мармелад, копченую лососину, стилтонский сыр, расставил бутылки с тоником и сделал пригласительный жест:

— Налетайте, салаги!

Георг, внимательно рассматривавший морскую карту, двойной бинокль, туманный рупор и компас, поднял смущенные глаза:

— Послушай, Фабиан, а удобно ли это?

— Так ведь мы — потерпевшие кораблекрушение. Разве нет? — ответил с уверенностью Фабиан.

— Конечно. Надо же людям пообедать, — заметил Эрик невинно и придвинулся к столу.

В следующую минуту все трое уписывали за обе щеки.

Разомлевший от сытной еды Фабиан с важностью развалился на подушках:

—: Оказывается, не так-то уж и страшно потерпеть кораблекрушение.

Довольный Эрик напевал «Дремлет волна».

И только Георг после первых минут блаженства вдруг помрачнел — теперь, когда им стало хорошо, его стала грызть совесть. Чем же все это кончится? Что скажут тетка Леонтина и дядя Конрад?.. Он вспомнил об аресте Никандера и совсем расстроился. Ведь Никандер взял всего несколько бутылок пива… Чувство вины было настолько острым, что ни о чем другом Георг думать сейчас не мог. Фабиан и Эрик уже давно спали, раскинувшись на подушках, а Георг еще долго оставался один на один со своими невеселыми мыслями, слушая, как плещутся волны о штевень и тоскливо барабанит дождь по палубе.

Утром мальчики проснулись от противного скрежета якорной цепи и сильной килевой качки. Фабиан приоткрыл люк, чтобы посмотреть наружу, но тут же отпрянул назад под напором ворвавшегося ураганного ветра и дождя со снегом. Погода была прескверная. Кругом — куда ни кинь взгляд — косматые буруны, даже берега не видно.

Эрик предложил привязать рубашку к флагштоку — он читал об этом в книжках, а Георг сказал, что нужно сойти на берег и развести большой костер.

— Ну и дураки же вы! — завернувшись поплотнее в одеяло, зевнул Фабиан. — Мы здесь преспокойно можем есть и спать, пока не наступит хорошая погода. Потом поплывем домой, причалим где-нибудь в укромном местечке, где нас никто не увидит, и оставим там яхту. А после скажем, что лодка перевернулась, а мы заблудились в лесу. И что нам пришлось мерзнуть всю ночь. Тогда все станут нас жалеть, ясно?

Да, этот парень всегда умел найти выход. Слова Фабиана показались сейчас самыми разумными, и, успокоенный, Георг подоткнул под себя одеяло и снова заснул.

Обедали мальчики в этот день поздно, а потом до вечера лежали на койках и разрабатывали план возвращения домой. Разыгрался настоящий спектакль, где каждому отводилась соответствующая роль. Верховодил, как всегда, Фабиан: он то строго кричал на них, то добродушно ворчал, то похваливал — одним словом в полной мере проявлял свои командирские возможности. Он так вошел в раж, что начал замахиваться на Эрика, а на Георга обрушил столько несправедливых обвинений и скверных слов, что Георг оскорбленно замолчал и обида терзала его сердце. Но когда Фабиан ни за что ни про что вытолкал Эрика через шканцевый люк[17], терпение Георга лопнуло и он набросился на Фабиана с кулаками. Если б случилась драка, она могла бы плохо кончиться, но Фабиан вдруг перешел на примирительный тон, стал говорить, что они вместе натворили дел и вместе придется отвечать.

Ближе к ночи дождь поутих, так что мальчики могли ненадолго отправиться на берег.

Фабиан осматривал виллу и пристройки, а Эрик с Георгом в своих странных нарядах скакали, как горные козлы, по прибрежным скалам. На огромном свинцовом фьорде не было видно ни паруса, ни пароходного дымка. Лишь волны бешено гнались одна за другой, словно убегали от крадущегося ледяного полуночного мрака.

На наветренной стороне, где они причалили, лежали вырванные с корнем сосны и ели, в расселинах саваном белел мокрый искристый снег. Мальчишки с визгом лепили маленькие плотные комочки и никогда еще не играли в снежки так азартно. Нет, эта летняя ночь была просто удивительная! В рубку «Розы, ветров» они забрались уже под утро, когда почувствовали, что продрогли до костей.

Утро встретило их такой же скверной погодой, и лишь к полудню меж туч стало просвечивать синее небо.

Когда ветер немного утих, Фабиан подгреб к берегу и разровнял веслами следы на песке. Теперь нужно было поднять паруса. Георг с Эриком работали, а Фабиан сидел у руля и покрикивал на них. Пришлось немало повозиться, чтобы найти конец в трепещущих на ветру связках фала[18] и шкота, потом залезть на мачту и поймать упущенные концы, развязать тугие, словно каменные, узлы и расправить схлестнувшиеся снасти — да так, чтобы гафель[19] не ударил по голове.

Раз десять пришлось поднять и опустить тяжелое мокрое полотнище, прежде чем оно стало похожим на парус. Холодный ветер глубокими складками трепал ткань, и она прилипала освежающим компрессом к возбужденной голове Эрика.