Весенний снег

Теперь все свершилось. Родила. Сына. Вес три килограмма сто пятьдесят граммов.

Новость дошла и до Медвежьего. На телеге, запряженной серым жеребцом, прискакали Соня и бабушка Поля, сестра Марьи Денисовны.

Соня влетела в избу, глаза по полтиннику:

— Чо? Чо стряслось?

Марья Денисовна рассказала,

— Вот дьявол чубатый! А мне говорят, ваш Никита сам не свой, машину вытребовал и в Выселки. У меня аж сердце екнуло.

В дом вбежал семилетний Васятка, сын Сони, выпалил:

— Председательша!

За охами и ахами не услышали, как подошла машина. С председательшей на крыльце столкнулись. Высокая, начинающая грузнеть, с загорелым, припудренным пылью крупным лицом, в сапогах, она походила сейчас на командира, вышедшего из боя (страда началась, для нее — бой).

— Прослышала, Марья Денисовна.

Они обнялись, как старые подруги после долгой разлуки.

— Да вроде бы дождались, — сказала Марья Денисовна.'

— Ну, ежели чего… хоть время и трудное… поможем.

— Спасибушки, Настасья Захаровна.

К вечеру со стороны Медвежьего послышалось тарахтенье. Первым его уловили мальчишки.

— Дядя Никита едет! Дядя Никита!

Никита остановил мотоцикл подле своего дома, взвалил на плечи что-то завернутое в серую бумагу, крикнул от калитки:

— Бабаня, я дорожку приобрел!

— Ополоумел паря, — произнесла Марья Денисовна, вышедшая на крыльцо. Но по выражению ее лица было видно, что она довольна и внуком, и его странной покупкой, и всем сегодняшним днем.

Глава вторая

— Видать! Видать! — закричали мальчишки и стали подпрыгивать, стараясь разглядеть получше то, что увидели. Они стайкой гудели на околице в ожидании прибытия нового жителя поселка.

Машин еще не было видно, лишь за дальним лесочком появилось редкое облако пыли, похожее на утренний туман. Но у мальчишек были опытные и зоркие глаза. Они различили это облачко и догадались, что оно означает.

Вскоре из-за лесочка действительно появилась машина, или телега, или мотоцикл — из-за пыли нельзя было разобрать детали. Лишь когда дорога повернула и пыль отнесло, оказалось, что к Выселкам движется и то, и другое, и третье, то есть лошадь с телегой, и машина, и мотоцикл.

Часть мальчишек тотчас побежала по поселку, выкрикивая на ходу:

— Едут! Едут!

— В председательском "газике"!

— На мотоцикле!

— На телеге!

— Чо орете-то! В чем едут-то? — закричала появившаяся у заплота бабка Анисья.

Но ребятишки неслись вперед, продолжая галдеть наперебой. ^

Странный кортеж между тем приближался к поселку. Предупрежденные жители высыпали на единственную улочку.

Когда телега подъехала к первой избе, из-за нее, пугая кур, вылетел Никита на своем мотоцикле и помчался вперед. Никто, однако, не обратил внимания на его маневр. Все были заняты мамашей с новорожденным.

Вера Михайловна сидела в телеге, застланной душистым сеном, как птица в гнезде, и крепко, обеими руками держала бело-голубой конвертик. Рядом была Сопя с узелком на коленях. Она не могла сдержать широкой улыбки и по этой причине молчала и не отвечала на поздравительные возгласы, направленные хотя и не ей лично, но все одно родне, Веруше, дорогому человеку.

Соседи окружили телегу, стараясь заглянуть внутрь конвертика, но ничего не могли углядеть, потому что' Вера Михайловна прижимала его к груди, всеми силами стараясь оградить ребенка от посторонних звуков и взглядов.

— Ш-ш-ш-ш, — зашипели вокруг. — Спит ребенок.

— Да он, поди, ишшо и звуков-то не чует.

— Все одно потише.

Приглушенно говорящая толпа поравнялась с Прозоровским домом и изумленно ахнула. Калитка была распахнута, а от нее до самого крыльца тянулась новая ковровая дорожка. Никита с букетом степных колокольчиков шагнул от ворот, передал цветы жене, а сам принял в руки драгоценный конвертик. Он пропустил Веру Михайловну вперед на ковровую дорожку и пошел за лею, чуть приотставая, держа на полувытянутых руках своего долгожданного первенца. Никита был огромный, а кокзертик маленький, но тем не менее Никита двигался по дорожке, как по бревну через реку, боясь оступиться, выронить свою драгоценность. А Вера Михайловна будто плыла перед ним, не поворачивая головы, не скашивая глаз, стараясь не расплескать свою гордость и счастье.

— Будто королева, — слышалось со всех сторон.

— Ай да Никита! Вот это встренул.

— Чо боишься-то? Не мину, чай, несешь.

На крыльце стояли три старушки — бабушки Марья,

Полина и Ольга. Они глядели на приближающихся к ним Веру и Никиту с конвертиком на руках как на чудо.

Как только Вера с Никитой очутились на крыльце,

Марья Денисовна поклонилась всем в пояс, произнесла певуче:

— Вечерком милости просим в гости.

Столы вынесли под навес, накрыли старыми, слежавшимися в сундуке бабушкиными скатертями. "Горючее"

привез на своем мотоцикле Никита. А закуску принесли соседи, кто что мог. Так тут заведено было.

Закатное солнце заливало землю. Люди казались меднокожими, а все вокруг-багряным, необычным, соответствующим празднику, который отмечали Выселки.

На "газике", не замеченном в суете, приехали директор школы и с ним две учительницы, подруги Веры Михаиловны.

Ивану Кузьмичу дали первое слово. Он встал, погладил лысину, мгновение раздумывал, брать ли рюмку, и все-таки взял ее и заговорил просто, спокойно, внушительно, как будто разговаривал с товарищами по работе:

— Я вот что хочу сказать, дорогие товарищи. Если посмотреть на карту, то там не увидишь ни станции Малютка, ни нашего Медвежьего, ни ваших Выселок. Мы, как это говорится, капля в море.

— Стало быть… — не то хотел поддержать, не то возразить старик Волобуев, но на него цыкнулн соседи, и он примолк.

— И событие, так сказать, — продолжал директор, — вроде бы обычное, появился на свет новый человек. Их каждый день по стране нашей огромной, может, не одна сотня рождается. Для Выселок это событие, а для страны вроде бы неприметное дело. Но…

Старик Волобуев опять зашевелился было, на этот раз явно желая возразить директору.

— Но, — повторил директор, — на самом-то деле это не так. На самом-то деле этот новый человек означает многое. Это наше будущее. Это семья, общество, народ — вот какая цепочка получается. Сегодня нашего советского народу прибыло. И уже по всем пунктам идут официальные сообщения: плюс один человек, плюс мальчик, по фамилии Прозоров, по имени… — он покосился на Веру и Никиту, ожидая ответа.

— Сережа, — чуть слышно произнесла Вера Михайловна.

— По имени Сергей, — громко повторил директор. — Он, этот Сергей Прозоров, уже значится во всех сводках, он уже та копеечка, без которой, как говорится, рубля не бывает.

— Это, значит, точно, — не выдержал старик Волобуев.

— Так вот, я хочу, чтобы мы поняли, что от нашей копеечки зависит богатство страны, и берегли ее, как собственный глаз. А вас, — он опять покосился на Веру и Никиту, — я поздравляю и желаю большого семейного счастья.

Люди оживились, зазвенели рюмками и вилками.

Только старик Волобуев все не унимался, все норовил вставить словцо:

— Оно точно. Вроде бы и на карте не обозначено, а между прочим-копеечка… Нет, нет, ты слушай, — тянул он, обращаясь персонально к бабке Анисье: — Копеечка-то, стало быть, золотая…

Вера несколько раз порывалась вскочить, наконец убежала в дом поглядеть, как там новорожденный. Подле младенца дежурил семилетний Васятка, но она ему не очень-то доверяла, тем более что сам дежурный давал повод для недоверия: высовывался из-за дверей, поглядывал, как гуляют взрослые.

Неожиданно шум застолья прервала песня. Марья Денисовна, подперев кулаками голову, затянула:

Раз полоску Маша жала,

Золоты снопы вязала.

Мо-олода-я-я-я.

Ее любили слушать. Все смолкли как по команде.

Мо-олода-я-я.

Тотчас два подголоска, две ее сестрицы, две бабушки, подхватили песню:

Эх, молодая-я, молодая-я.

Голоса звучали чисто, и, если бы не видеть лиц, морщинистых щек, натруженных рук, опущенных на стол, можно было подумать — поют молодые.

Истомилась, изомлела,

Это что уж — бабье дело,

Доля злая-я.

Нет, они не только пели, они будто рассказывали, поверяли душу, выплескивая из нее близкие и понятные всем чувства, как будто уводили людей в воспоминания, в годы молодости.

Парень тут как тут случился, Повернулся, поклонился, Стал ласкаться-я.

Каждый вспоминал свою юность, свою удаль, свою любовь. Было тихо, где-то под стрехой гудела оса да за заплотом шептались прилипшие к доскам ребятишки,

Эх, стал ласкаться-я.

Эх, стал ласкаться-я-я.

— Тетя Вера, — послышался робкий голос Васятки. — Он фыркаит.

Вера Михайловна бросилась в дом, задев краешек стола так, что тарелка полетела на землю. Никита на лету подхватил тарелку и с нею в руках сам побежал следом за женою.

Гости одобрительно заулыбались и даже не попрекнули ушедших за сорванную песню.

Никита Прозоров работал на комбайне в паре с Лехой Обогреловым, по прозвищу Увесистый. Хотя Леха отслужил армию, женился, эта юношеская кличка за ним осталась: он все так же, как в парнях, был неуклюжим, рыхловатым. Играл на баяне и любил смеяться, От любого слова, показавшегося ему смешным, заливался, как жеребчик по весне.

Вот и сейчас он посмеивался, обращаясь к Никите с вопросом:

— Кого ты проведать-то бегаешь? Кого?

Никита делал вид, что не слышит напарника.

Леха не унимался, повышал голос, стараясь пере"

крыть гул мотора:

— К кому ты самоволку-то совершаешь? К кому?

Никите надоело, и, чтобы отвязаться от навязчивых приставаний друга, он показал ему кулак через плечо, Леха залился, а через минуту повторил свое:

— Значит, как его называют? Как?

Работали они круглые сутки. Спали по переменке.

На ходу заправлялись, на ходу ели и пили. Лишь иногда, когда задерживались машины, они останавливали комбайн и отдыхали прямо на полосе.

— Ну, что молчишь-то? Кто у тебя народился?

После памятного гулянья по поводу появления сына в доме Никита два дня и две ночи работал без перерыва. На третье утро не выдержал, попросил Леху:

— Мне бы домой наведаться… Как-то там… — Он представил своего Сережку, крохотного, малюсенького, ладонью головку прикроешь, и сказал: Как. там мой детишка, поглядеть надо.

Леха заржал на всю степь, но отпустил старшого.

А теперь вот потешался над этим "детишкой", уж очень ему смешным казалось, что Никита назвал новорожденного так необычно.