Мир через полвека

6. Гиголаев Мурат Захарович – 1965.

7. Гиголаев Ибрагим Кузьмич – 1964.

8. Гиголаев Альберт Согратович – 1963.

9. Гагиев Гиви Дмитриевич – 1968.

10. Гагиев Таймураз Дмитриевич – 1957.

11. Догузов Важа Георгиевич – 1952.

12. Догузов Иван Михайлович – 1958.

Причастность осетин к убийству группы головореза Виро так и не была доказана. Но ередвские заложники были не единственными жертвами мести за его смерть. Помимо особо жестоких убийств, о которых мы уже говорили, в ходу у грузинских бандитов были не присущие христианам ритуальные убийства, принесение осетин в жертву на могилах убитых грузин. В годовщину смерти Мераба Миндиашвили, того самого Виро, 14 марта 1992 года, грузины захватили Багаева Зураба Петровича, 1970 года рождения, жителя села Хахет Дзауского района. Это село во время землетрясения 29 апреля 1992 года полностью исчезло под огромным оползнем. Зураб Багаев – один из двух спасшихся жителей села, он был в Цхинвале в это время. 14 марта он шел к своим родственникам, проживающим близ Красной Церкви в Цхинвале, расположенной недалеко от въезда в с. Тамарашени. В ночной мгле его захватила группа грузин из Тамарашени. Есть сведения, что Зураб Багаев был ритуально убит на могиле Виро.

Маргиев Саркис Чагаевич, житель села Меджврисхеви, был также ритуально убит на кладбище в с. Бершует на могилах грузин, погибших во время нападения на с. Цинагар.

* * *

По мере того как налаживалась жизнь в Южной Осетии, беженцы, чьи дома сохранились, стали возвращаться. Пройдя самые страшные испытания, они научились выживать в любых условиях. В настоящее время на учете в Министерстве по особым делам РЮО, занимающемся вопросами беженцев, состоят 4,5 тысячи беженцев и вынужденных переселенцев. В шести коллективных центрах проживания беженцев в Цхинвале – в бывшем СПТУ-131, турбазе «Осетия», общежитиях учебных заведений – находится 210 семей, это 560 человек.

В Северной Осетии на сегодняшний день на учете в Управлении по делам миграции осталось 306 беженцев из Южной Осетии.

Остальные, согласно закону РФ о беженцах, приобретая гражданство и получая паспорт, снимаются с учета и относятся уже к категории вынужденно перемещенных лиц (ВПЛ). Оставшиеся 306 – это категория людей, возможно, одиноких, слабых, не сумевших найти выход из положения, из тех, которые не рассчитывают на собственные силы и продолжают ждать помощи от государства. Возможно, им некуда вернуться, а может быть, они уже сделали выбор, где им жить дальше.

Что касается беженцев из внутренних районов Грузии, проблема их возвращения не обуславливалась их желанием или нежеланием. Огромное количество факторов препятствовало стремлению этих людей вернуться на родину. Прежде всего, никто не гарантировал им теплый прием, ведь их изгнал не Звиад Гамсахурдиа лично, разделивший с ними теперь участь беженца, а соседи-грузины. Как жить с ними дальше рядом? Защитит ли их от новых погромов и резни грузинское государство? Во-вторых, вернуться, собственно, было некуда – большая часть домов или квартир были уже заняты грузинскими семьями, получившими право оформлять это жилье как собственное. У многих жилья больше не было физически – их дома сожгли или разрушили, растащив по частям. В-третьих, это была другая Грузия, не та, советская, в которой они жили раньше. Нищета, безработица, отсутствие элементарных человеческих условий и социальных прав – таков был портрет новой Грузии, где такой категории людей, как вернувшиеся беженцы, начинать жизнь с нуля было бессмысленно. Как бы сильно ни тянуло их домой, они не могли вернуться. «Там же враги!» – так отвечали все, кому мы задали вопрос: «Вернетесь ли вы, если вам создадут все условия?» Проводить специальный социологический опрос даже не было необходимости. Эти люди потеряли свою родину.

История № 8. Трудная дорога к дому

Мирзабек Хубаев, 45 лет, из Гуджаретского ущелья, живет во Владикавказе. Подчеркнул, что не беженец: «Иногда я думаю, когда я перестану ездить туда? Когда люди перестают ходить на кладбище? – когда привыкают к потере, когда обретают новых близких или покой и счастье с теми, кто остался рядом. Когда моя родина станет для меня лишь кладбищем очень далеких предков, могилы которых могут не вызывать боль своей неухоженностью и стертыми именами? Когда будет трудно вспомнить, кто лежит под этим камнем? А если и вспомнишь, не защемит сердце, не навернутся слезы, и ты прикоснешься к теплому камню спокойно, как положил бы цветы на могилу неизвестного солдата чужой страны.

Я лишился права открыто приезжать на свою родину, в село Цинубан Гуджаретского ущелья Боржомского района, с апреля 1991 года. К тому времени уже определенно было ясно, что надо уезжать: все чаще стали подниматься сюда, наверх, грузины – хозяева страны, для которой внезапно мы все вместе стали никем, инородным телом на этой земле, куда неизвестно зачем и неведомо когда предки моих предков переселились жить, держать скот и молиться дзуарам, которых здесь довольно много. Что стало теперь с нашими дзуарами, мимо которых редко кто прошел бы без поклона и трепетного „Табу!“?

В тот день в апреле 1991 года прибывших грузинских „патриотов“ было особенно много. Они приехали на грузовиках и „уазиках“, изложили свое требование – три дня на выметание с грузинской земли и теперь ждали истечения срока ультиматума. Они развлекались, постреливали из автоматов, хохотали над разбегавшимся от страха скотом, отбирали себе и грузили в машины все, что понравится: постели из чистой шерсти, сыр, топленое масло в кадках, скот и живность. „Хозяева“ куражились, пьянея от безнаказанности.

Первыми, не раздумывая и не прихватив с собой ничего, кроме какой-то одежды, снялись с места и ушли пешком на юг к армянской границе семьи, в которых были маленькие дети и особенно девочки-подростки – их переодевали в мужскую одежду и прятали как могли. Остальные метались между деревнями, судорожно пытаясь раздобыть машину, чтобы спасти хоть что-нибудь и не уходить с пустыми руками куда-то в неизвестность, где нас никто не ждал.

Младшая моя сестра уже с прошлого года была в Северной Осетии, собираясь поступить в техникум на учебу. Средняя сестра жила со своей семьей в Цхинвале, где шла война, и о судьбе ее ничего не было известно. Но мой брат, инвалид с детства, без костылей передвигаться не мог. И речи не могло быть о том, чтобы моя семья ушла пешком. Мы с отцом добрались до Цагвери, где у нас были грузинские родственники наших родственников, пытались договориться оставить у них какой-нибудь домашний скарб и достать машину за какие угодно деньги. Скота у нас было много, пожалуй, больше всех в селе, и мы пытались пристроить его где-нибудь на время.

Тем временем дома, не дожидаясь погрома, мать взяла сверток с деньгами и через задний двор убежала в сторону леса, где лежал грязный раскисший снег и в небольшом овраге по оголившейся земле уже ползла крапива. Мать упала в овраг, в крапиву, и лежала, ни жива ни мертва, замирая при автоматных очередях, бивших в сторону леса, – грузины заметили убегавшую женщину, но преследовать не стали, а только с хохотом постреляли в спину. Брат остался в доме один, беспомощный и спокойный, готовый к любому решению.

„Встань!“ – крикнул один из „хозяев“, но, увидев костыли, осекся и, обернувшись, выпустил, кажется, весь магазин в большой календарь с изображением Уастырджи и портрет Коста, висевшие на стене. Мать пролежала в крапиве еще некоторое время, но, услышав выстрелы в доме, бросила свой сверток и, спотыкаясь, бежала к сыну, не слыша соседку, кричавшую ей, что грузины ушли. На следующий день в Гуджаретском ущелье не было уже ни одного жителя.

В первый раз я вернулся сюда в тот же год, когда еще шла война в Южной Осетии. Я пришел пешком, добравшись на машине лишь до середины пути. У меня были с собой шерстяное одеяло, хлеб и консервы. Никакого плана действий у меня не было, я просто хотел домой. Сойдя с автобуса, я пересек армянскую границу, на попутках добрался до озера Табацкури и пошел оттуда пешком в сторону Гуджарети. Шел я долго и по мере приближения отходил от дороги все дальше, поднимаясь выше в лес. У меня не было оружия, кроме небольшого охотничьего ножа, который вряд ли понадобился бы мне при самозащите, но в лесу сгодился. Вечером я уже видел свой дом сверху, из леса. В сумерках крыша казалась целой, и я понадеялся, что моя двустволка, спрятанная на чердаке, может быть, еще цела. Где-то лаяли псы и блеяли овцы, где-то мычали коровы и покрикивали пастухи. Скоро наступила кромешная гуджаретская ночь, и все звуки затихли. Я осторожно, ощупью по знакомой тропке спустился вниз и перешагнул через сорванную с петель калитку, валявшуюся на земле. Большая тень длинными прыжками бросилась в мою сторону. Я схватился за нож, но уже в следующую секунду узнал свою собаку – старый Цеба был жив и жил в доме все это время. Он визжал и прыгал вокруг меня, истрепав на мне от радости всю одежду. Я положил ему свой хлеб и пошел осматривать дом.

Двустволки на чердаке не было, не было, собственно, и чердака – крыша была почти полностью разобрана и держалась просто чудом на нескольких балках, стекла во всем доме были сняты, а наверху, на втором этаже, были даже вынуты рамы, которые я стругал и ставил собственными руками. Исчезла мебель, люстра была выдрана из потолка.

Я вспомнил, что проголодался, и спустился в подвал. Здесь были все полки сняты, вообще все деревянное куда-то делось. Я подобрал с пола несколько уцелевших банок с вареньем и поднялся в дом спать. Все это время я не позволял себе думать, что веду себя странно, и внушал себе мысль, что я дома, что это стены, в которых я вырос и жил в тепле и уюте. А все, что здесь произошло, было в какой-то другой жизни и меня не касается. Я выпил воды из крана, с которого быт сорван вентиль. Вода затопила двор, образовав небольшие озерца. Никаких постельных принадлежностей я не нашел и, постелив кое-что из оставшейся одежды, лег на пол. Собака легла рядом, положив морду мне на колени. Проснулся я от шума стада, которое прогнали вверх по дороге два человека, по всей видимости, отец и сын. Я выждал момент, когда собака убежала к стаду, в котором я узнал нашу корову, и ушел через задний двор, прячась, пробираясь к лесу. Я забрался в густой лес, непроходимый для скота, в Кердзен, куда ходили охотники на медведя. Здесь я закопал в ямку свои банки с вареньем, еще плохо понимая, что делаю, и ушел к мелкой речушке, стекавшей вниз, ловить рыбу. Форели было так много, что я просто хватал ее руками, как в детстве, потом развел в чаще костер и позавтракал, как простой гуджаретский охотник, вспоминая свои мечты об этом завтраке там, во Владикавказе.

Так я прожил здесь десять дней – днем спал или скитался по лесу, собирая ягоды и лесные груши, удирал от медведя, ловил рыбу, ночью спускался в село, до которого было километров восемь, и бродил по дворам со своей собакой. Однажды утром, поднимаясь в свое убежище, я шел параллельно со стадом, которое гнали вверх на пастбище. Пастух был мальчик с одной собакой, стадо было большое, и оно разбегалось, рассыпавшись по склону. Я не выдержал искушения, прыгнул, схватил овечку, отставшую от стада, за задние ноги и, согнув ей шею, уволок в кусты. Пока я ее резал и свежевал, пастушок со стадом удалились достаточно далеко. Я промыл мясо в ручье, настругал веток и пожарил шашлык.

Кажется, я мог бы прожить здесь еще несколько лет, если бы все время было лето и не было необходимости прятаться. Но, уезжая, я никому, кроме младшей сестры, ничего не сказал. И потом я уже знал, что вернусь сюда еще раз. В последний раз я спустился в свой дом, положил мясо и оставшиеся сухари собаке и, поклонившись Лагты Дзуару – покровителю мужчин, ушел пешком к Табацкури и оттуда уже открыто – к армянской границе.

Приехав в пансионат „Редант“, где теперь жили мои родители и брат, я положил на стол пакет с форелью. Мать молчала и полными слез глазами смотрела на мои ноги – по цвету засохшей глины на ботинках она поняла, что я был дома. „Ты не привез немного земли?“ – спросила она. „Нет, – сказал я, – везти немного было бессмысленно, а срыть все Гуджаретское ущелье мне не удалось“.

С тех пор я езжу туда каждый год. Собаки своей я уже не нашел, а в селе появились какие-то постоянные жители, поселившиеся в уцелевших домах. Иногда я брал с собой кого-нибудь из друзей или двоюродных братьев, но больше ездил один. Однажды даже через Тбилиси – Боржоми и оттуда на электричке до Бакуриани, шарахаясь от людей и изображая глухонемого – грузинского я не знал совсем, ну просто совершенно ни слова.

Мой бывший сосед, беженец Хазби Джигкаев, решил по моему примеру навестить свой дом в Цинубане. Он приехал по моему маршруту через армянскую границу, добрался до села и, увидев развалины своего разобранного по частям дома, повернул, не останавливаясь, обратно. Сил хватило лишь на то, чтобы добраться до „Реданта“ – он умер, поднимаясь по лестнице.

В этом году я взял с собой свою младшую сестру Ульяну с мужем и ребенком. Мы приехали туда уже открыто, на машине с грузинским номером. Полусгнившая дверь дома была привязана веревкой к скобе. Ножа у меня не было, я прожег веревку зажигалкой и толкнул дверь. Зажигалка упала в навоз. В доме, от которого остался лишь первый этаж, ставший хлевом для скота, были целы еще обрывки наших старых обоев на стенах. Ржавый кран во дворе заглох. В потрясающей грязи среди навоза к двум старым сливовым деревьям был привязан гамак. Где-то дымил костер. В селе теперь жили люди – в зданиях школы и магазина, которые сохранились лучше. Мы поднялись на кладбище, прибрали, как могли, заброшенные могилы. Одного надгробия не было. Несколько человек из села ходили за нами по пятам, все время стояли рядом, без конца здоровались и что-то спрашивали. Мы ничего им не отвечали. Наконец, по размытой, куда-то исчезнувшей дороге мы поднялись в Лагты Дзуар. Прибрали там и достали свечки. Я стал искать зажигалку и вспомнил, что уронил ее. Стоявшие рядом грузины стали быстро шарить по карманам, затем двое из них, не сговариваясь, рванули бегом вниз, в село, и, запыхавшись, через несколько минут вернулись со спичками. Я зажег свечки. „О Святой Лагты Дзуар! Пусть те, кто исковеркал нам жизнь, будут преданы в твои руки! И да будет на все твоя воля!“

– Мирзабек, – тихо сказал Толик, мой зять, – здесь нельзя проклинать.

– Это молитва! – ответил я.

Надо было уезжать. Выезжая из села, мы остановились у источника, возле которого на тысячелетней давности камнях сидели грузины. Сестра подошла набрать воды. Один из пастухов указал на верхний родник поодаль, откуда шла серная вода, и на ломаном русском сказал, что она не годится для питья. Он говорил это нам! Но мы молчали и, пока набирали воду и умывались, слушали их разговор.

– Они вернутся, как ты думаешь?

– Должно быть. Сейчас Шеварднадзе разрешил им вернуться.

– А где они будут жить? Не настроит же он им новых домов?

– Да им и в Северной Осетии жить негде, северяне не хотят их больше кормить.

Разговор пастухов перевела мне сестра, когда машина была уже на спуске по разбитой дороге, над которой стояли одинокие деревья почти полностью вырубленного придорожного ельника.

Я смотрел назад, в село, в свою прошлую жизнь. В той прежней жизни скоро наступят долгие сумерки, с пастбища вниз потянутся стада, зазвенят бидоны, залают собаки, заплачут дети, польется молоко. Косари соберутся у источника, смывая с лица соль и пыль. Смеясь, придут невесты за водой. Жизнь как будто убежала отсюда вместе с нами. Я смотрел назад – моя родина была похожа на ребенка, размазавшего слезы по грязному лицу и уже выплакавшего свое огромное детское горе. „Господи, – подумал я, – когда же я перестану ездить сюда?“» («Айдан-Зеркало», № 4–5, октябрь 1997 г.).

Потерявшие родину люди пережили настолько сильный удар, что его трудно назвать деликатным словом «стресс». Судьба изгнанника стоила многим жизни, пережитые испытания обернулись многочисленными болезнями, в основном сердечно-сосудистыми и онкологическими, гипертонией, туберкулезом, в результате которых в первые пять лет после изгнания скончалось огромное количество беженцев. Статистика таких смертей не ведется, хотя собрать данные по отдельному району, например, по Гуджаретскому ущелью, оказалось возможным. Несмотря на то что наши данные собирались в месте компактного расселения беженцев из Боржомского района – в Заводском поселке г. Владикавказа, все же возможно, что приводимые сведения неполные, поскольку некоторые из беженцев еще до получения от государства сборных деревянных домиков в поселке успели устроиться в других местах. Надо сказать, что таких не очень много.

Итак, по нашим далеко не полным данным, из Гуджаретского ущелья и села Митарби Боржомского района было изгнано 327 семей (около 1280 человек), из которых в первые несколько лет после депортации умерли от различных болезней 211 человек, то есть 17 %.

Данные о смертности среди беженцев Гуджаретского ущелья Боржомского района за первые 5 лет изгнания

Примечание: четыре человека из этого списка погибли во время теракта на Центральном рынке во Владикавказе в 1999 году; двое совершили самоубийство.

Есть данные о том, что из 17 беженцев из села Цолд Ленингорского района в короткое время после изгнания от разных болезней скончались 12 мужчин – все Маргиевы. Такие же высокие показатели смертности характерны и для беженцев из других сел.

В большой семье Федора и Нателы Тадтаевых в с. Кинциси Карельского района Грузии было шесть сыновей и три дочери. Старший сын Вася приехал из Гагры, узнав о начавшихся беспорядках. Его схватили дома уже через час и отвели в штаб в Карели. Другой сын, Юра, забрал младших детей и убежал в лес. Ворвавшиеся в дом грузины убили Федора Тадтаева. Васю расстреляли в лесу в Горийском районе. Две недели Натела с детьми скрывалась в лесу, на снегу, без воды и еды. Дети замерзли, истощились и заболели. Через два года один из детей, Бесик, так и не выздоровев, умер.

Болатаева Марго Максимовна из с. Цицагианткари Горийского района, ныне живет в поселке Заводском г. Владикавказа. Она рассказала о том, что в этом селе убили ее родственников – мужа и жену Болатаевых Зарбега и Любу. Их обоих расстреляли в доме. Сыновья, которым с самого начала приходилось прятаться в лесах, уже к тому времени бежали в Россию, один из них вернулся похоронить родителей и уехал обратно. Другой сын через некоторое время умер от туберкулеза во Владикавказе, не оправившись от перенесенных потрясений и простуд после пребывания в лесах.

Есть ли способ возместить эти потери, входит ли в проект закона о реституции, разрабатываемого сейчас грузинским руководством, возмещение такого рода ущерба, неизвестно. Да и чем это можно возместить?

* * *

Опасения по поводу обострения отношений с ингушами в Северной Осетии оправдались. Молниеносная война за Пригородный район в октябре-ноябре 1992 года привела к появлению новых беженцев – ингушей и осетин. По окончании конфликта началось осуществление федеральной программы по возвращению беженцев-ингушей, которая предусматривала и гарантии безопасности, и компенсацию потерянного жилья и имущества. Процесс затянулся. Часть домов в ингушских населенных пунктах к началу осуществления этой программы оказались занятыми беженцами из внутренних районов Грузии. По их собственному признанию, они чувствовали себя неуверенно, понимая, что хозяева рано или поздно вернутся. Даже не пытались подремонтировать дома, кроме тех, о которых точно было известно, что их хозяева приобрели другое жилье в Ингушетии.

Туриева Циури, из с. Корет Ахметского района, Кахетия: «Когда в Цхинвале началась война, я работала в клубе, а муж – в совхозе. С грузинами жили хорошо, нас пока никто не трогал, но страх не оставлял после того, как убили сына наших близких родственников – Коста Тедеты. В том же 1991 году убили сына Кокоевых в Корете, я забыла его имя. Как мы могли остаться? Бросили большой двухэтажный дом, забрали кое-что с собой и приехали сюда. Говорят, после нашего отъезда там начался настоящий террор. Деньги у нас быстро кончились, а работы не было. Сначала жили в общежитии, потом нашли пустой ингушский дом. Я крепче была, чем мой муж, женщина все же выносливей. У мужа началась депрессия, сердце болело, он умер 5 лет назад. Я трудилась, собирала и продавала черемшу, не гнушалась никакой работой. Дети выросли. Старший мой сын – учитель, младший – в армии, дочь – художница. Дом – не отказной. Это так называется, то есть рано или поздно хозяин вернется, он не отказался от своего дома. Если бы не это, мы бы хоть ремонт сделали, крыша течет. Власти каждый день нас обманывают, обещают субсидии, и мы верим, не хотим жить в чужом доме. Если даже мы останемся на улице, в Грузию не вернемся. Месяц назад я поехала в Корет, слышала, что их государство покупает в Кахетии дома для аджарцев, которые пострадали от наводнения. Купили им двухэтажные дома по 4 тысячи долларов. Но наш дом, за которым присматривали родственники, не продался. А ездить туда трудно. Я и по-грузински плохо говорю. В Корете все говорят хорошо, но я училась в Лагодехи в осетинской школе. Визу я не брала, получила вкладыш на границе, по Зарской дороге добрались как-то до грузинского ТЭКа у Цхинвала, но грузины не пропустили нас. Потом через Авневи и Руис мы кое-как пробрались в Грузию. Все так ездят. В Корете оказалось очень много грузин, все осетины продали дома, осталось несколько человек. Я пустила в дом аджарцев, у них не было денег, но мне они показались порядочными. Пусть хотя бы присматривают за домом, может, потом выкупят его».

Субсидии от государства, о которых говорила беженка, упоминались многими беженцами в Северной Осетии, но приводились разные суммы: от 15 до 400 тысяч рублей. Кто-то получил настоящее жилье, кто-то просто участок с вагончиком в чистом поле. Ясно, что весь массив беженцев в Северной Осетии был разделен на группы и категории, в зависимости от которых и оказывалась помощь государством для их обустройства и адаптации. Ситуацию проясняет Д. Кулумбегов, зам. руководителя Управления по делам миграции МВД РСО – Алания: «В тот начальный период и до 2000 года основной формой оказания помощи в обустройстве было выделение беспроцентной возвратной ссуды. Ее размер в 1993 году составлял 300 тысяч рублей теми, неденоминированными деньгами. Затем на отдельных этапах она составляла 3, 4, 5, 6 млн. рублей, так сказать, „старыми“ деньгами. В 1998 году эта сумма уже составляла до 14,5 тысячи рублей „новыми“ деньгами, а к 2000 году – по 9 тысяч рублей на одного члена семьи. До 2000 года, пока существовала эта форма помощи, ею воспользовались около 2 тысяч семей. Однако не все они смогли обустроиться на эти деньги, цены на жилье были гораздо выше, и они оказались в труднейшем положении, так как по существующему законодательству не могли рассчитывать на повторную государственную поддержку. Ссуды были выгодны в какой-то степени тем, кто мог к ним добавить свои средства.

Разница в размерах ссуд и субсидий объясняется тем, что с течением времени меняются законы, меняется ситуация к лучшему в стране, растут возможности государства и меняются формы оказания помощи вынужденным переселенцам, они становятся действеннее и эффективнее. На сегодняшний день по российскому законодательству за счет средств федерального бюджета существует два вида государственной помощи в обустройстве. Это выплата вынужденным переселенцам безвозмездных субсидий на строительство и приобретение жилья, и второе – это приобретение для них квартир на вторичном рынке жилья.

Помимо этих видов помощи вынужденным переселенцам может быть оказана помощь со стороны органов власти субъектов РФ, международных гуманитарных организаций и т. д.

Те суммы, о которых говорят вынужденные переселенцы, – 15 тысяч, 110 тысяч – это помощь, оказываемая правительством РСО – Алания исходя из его возможностей на тот момент. Лица, получившие в 1999–2000 годах по 15 тысяч рублей, – это беженцы и вынужденно переселенные лица, которые проживали длительное время в санаториях „Осетия“ и „Редант“. Когда решался вопрос их отселения, этим семьям безвозмездно были выделены земельные участки на территории Пригородного района в селе Ир, которое они сами выбрали. В соответствии с генпланом застройки поселка сюда были проведены магистральные линии газопровода, водоснабжения, проложены дороги по основным улицам. Поэтому, конечно, 15 тысяч рублей – сумма небольшая, но с учетом того, что объекты инженерной инфраструктуры были построены за счет государства, многие начали здесь обустраиваться, а 44 наиболее нуждающихся семей, отселенных из санаториев „Осетия“ и „Редант“, получили здесь коттеджи, 10 семьям были выделены стройматериалы.

По 110 тысяч рублей в 2002 и 2003 годах выплачивалось семьям вынужденных мигрантов, которые проживали в аварийных и приспособленных помещениях, где их дальнейшее проживание было невозможно. Размеры помощи были от 61 до 110 тысяч рублей в зависимости от состава семьи. Этой помощью воспользовались 758 семей. Так что размеры оказываемой помощи меняются параллельно с изменениями в нормативно-правовой базе по жилищному обустройству вынужденных переселенцев и с учетом существующих возможностей. В будущем размеры помощи могут возрасти, и те, кто сегодня ее получает, снова окажутся в проигрыше по сравнению с предыдущими. Хотя надо учитывать и цены на жилье, которые выросли за эти годы существенно.

На сегодняшний день на учете нуждающихся в улучшении жилищных условий в местных администрациях, проще говоря, в очереди на получение жилья стоит около 4200 семей, и еще около 3 тысяч по сегодняшний день по разным причинам не смогли встать в очередь. Все вместе это более 21 тысячи человек. Между тем в год, при нынешнем уровне финансирования, разными видами помощи на обустройство мы можем охватывать в среднем не более 100 семей. То есть только на обустройство уже состоящих в очереди нужно не менее 40 лет. Это недопустимо. В тяжелейших условиях, без крыши над головой вырастает целое поколение.

Надо сказать и о программах международной помощи вынужденным переселенцам в Северной Осетии. Основным координатором оказания гуманитарной помощи вынужденным мигрантам в республике является Представительство УВКБ ООН на Северном Кавказе. Кроме того, в регионе действуют офисы Датского совета по беженцам, Швейцарского управления по развитию и сотрудничеству в РФ. В начале 1990-х годов их деятельность ограничивалась в основном гуманитарной помощью продуктами питания, вещами домашнего обихода, медикаментами и т. д. За последние четыре года в рамках трехсторонних соглашений между правительством РСО – Алания, Представительством УВКБ ООН и Управлением по делам миграции реализуются программы строительства жилья для наиболее нуждающейся категории беженцев и вынужденных переселенцев из Грузии. За этот период для их компактного расселения в Пригородном, Кировском и Правобережном районах республики построено 240 домов. Параллельно с домами построены и объекты инфраструктуры, в результате чего поселки обеспечены газом, водой, электроэнергией, проложены дороги».

Эти люди, у которых есть наконец не просто крыша над головой, но собственные дома с собственным адресом в стране, гражданами которой они стали, счастливы. Их не пугают трудности после всего, что они перенесли. Постепенно они строятся и пытаются вернуться к той привычной жизни, что столетиями вели их предки на территории Грузии – держат скот и молятся Богу. Единственное, что омрачает их настроение, так это сознание того, сколько времени потеряно зря за время проживания в пансионатах и общежитиях. Эти 10 лет, прожитые под ярлыком «беженец» – самые горькие и пустые годы жизни. Они упорно сажают деревья – сосны и грецкие орехи, чтобы все вокруг также начиналось с начала, как их новая жизнь. Деревья почему-то не растут, климат здесь другой. Он не всем подошел. За эти годы у многих стал развиваться артрит, другие заболевания суставов и позвоночника.

«Да, эта проблема существует, – говорит Д. Кулумбегов. – Действительно, многие с трудом переносят особенности климата Северной Осетии, но куда от этого деться? Идеальным способом решения проблемы этой категории мигрантов было бы их обустройство на территории РЮО, если бы была возможность создания для них там условий проживания. Без решения этой проблемы и стабилизации ситуации в зоне грузино-осетинского конфликта желающих обустроиться в Южной Осетии найти будет трудно. Кстати, в ходе отселения беженцев из санаториев „Осетия“ и „Редант“ им был предложен вариант переселения в Южную Осетию, и 36 семей изъявили желание вернуться туда. Им была предложена помощь в размере 50 тыс. рублей на каждую семью, но не все они там закрепились. По моему мнению, работать в этом направлении надо, и любому желающему поселиться в Южной Осетии надо оказывать поддержку.

Точно так же нельзя забывать и о тех осетинах, которые еще проживают в Лагодехском и Ахметском районах Грузии и желают переселиться в Южную Осетию, где у них родные корни. Их предки заселили Кахетию в не таком уж далеком прошлом. Конечно, грузинской стороне не нравится такая постановка вопроса, поскольку таким образом увеличивается доля осетинского населения Южной Осетии, но ведь и нам не по душе, что наши соотечественники подвергаются там притеснениям и живут под постоянным страхом, а органы власти Грузии не гарантируют им безопасность и нормальные условия жизни. Надо поднимать эту проблему в ходе переговорного процесса в рамках СКК, привлекать к этой проблеме внимание международных организаций – участников переговорного процесса и добиваться организованного переселения желающих в Южную Осетию, пока они не разделили тяжелую участь десятков тысяч беженцев, покинувших 15 лет назад внутренние районы Грузии. Принципы соблюдения прав человека и обеспечения гарантий безопасности личности должны быть выше любого рода узконациональных интересов».

Осетины сейчас компактно проживают в двух больших районах Кахетии – в Ахметском и Лагодехском, а также в Телавском.

Земля фруктов и виноградарства, отличный от других районов Грузии уклад жизни – именно это отразилось на том, что уезжали отсюда очень нехотя, некоторые терпели еще много лет после окончания войны в Южной Осетии. Те, кто смог уехать вовремя, успев продать дома, сейчас устроены благополучно, лучше, чем многие другие беженцы из Грузии. Родственных связей в Южной Осетии у кахетинских осетин больше, чем в Северной. Но уезжать, не боясь остаться на улице, становится все трудней – жилья в Кахетии много, дома не продаются, даже за те, что «продались» 2–3 года назад, хозяева еще не получили денег, да и вряд ли получат, а жаловаться на должников в местные судебные органы бесполезно. Положение кахетинских осетин беспросветно. Осетинские школы в Ахметском и Лагодехском районах закрыты. В единственной сохранившейся школе в с. Пона Лагодехского района директор – грузин. Детей очень мало, поскольку население в Пона и окрестных селах сокращается на глазах. Учебники, которые в советское время привозили для них из Юго-Осетинской автономной области, настолько истрепались, что, как призналась одна учительница, каждый год приходится прошивать страницы книг заново и проглаживать их утюгом.

Земельные участки осетин в несколько раз меньше, чем у крестьян-грузин. 600 гектаров коллективной земли, ранее принадлежавшей осетинскому населению, были перепроданы местными властями азербайджанцам. Обрабатывать же отдельно небольшие участки очень дорого, поскольку нужно нанимать трактор, покупать топливо для него и т. д.

В селах в основном остались пожилые люди, которые ждут, когда продадутся их дома и за ними приедут их взрослые дети, уехавшие в Северную Осетию. Лишенные возможности получать помощь от детей, старики живут очень плохо. Часто они не хотят понимать, как изменились порядки, и отправляются на последние гроши на Север, к детям. И становятся жертвой визового режима, который не воспринимают разумом бывших советских граждан. Многих из них близкие забирают, не дождавшись продажи домов. В селах огромное количество пустующего жилья, пройдет совсем немного времени, и их начнут занимать грузинские семьи: зачем тратить на это деньги? Положение осложняется еще и тем, что многие села Ахметского района находятся в Панкисском ущелье, где осетинское население становится жертвой притеснений не только грузин, но еще и чеченцев-кистинцев.

Нартикоева Зинаида Ражденовна из с. Квемо-Халацани Ахметского района живет в селении Тарском Пригородного района Северной Осетии: «На той стороне реки Алазани, в с. Шуа-Халацани жили кистинцы. Нас разделяла река. Жили кистинцы обособленно, не очень общались с другими людьми. Пастбища у нас были отдельные, друг другу мы не мешали. Школа в селе начальная, грузинская, хотя наше Халацани – чисто осетинское село. Больше 100 дворов было, сейчас там 4–5 семей осталось. Потом начались все эти беспорядки, но мы не смогли уехать, муж мой болел, потом его парализовало, куда нам было ехать? Дети учились в России. Решили терпеть, жили тихо, пытались продать дом. Вроде как беда прошла мимо, какой им интерес было мучить парализованного? Ну, воровали скотину, то грузины, то кистинцы устраивали в селе драки со стрельбой, грубили, не пускали в автобус, вот и все. Другим было еще хуже. Но мужу нужно было серьезное лечение, сын приехал, сначала забрал к себе отца, а я еще пожила в доме одна, но потом тоже сбежала. Не думала, что смогу уехать оттуда, не люблю я здесь. Мои жили все вместе у родственников в Тарском, потом, после ингушской войны, рядом с ними оказался пустой дом. Они туда и заселились. Я приехала к ним в 1996 году. Хозяин-ингуш от дома отказался, построил себе новый где-то в Первомайском, но мы так и не смогли оформить его на себя. Муж умер здесь. Свой дом в Халацани стараюсь не вспоминать. После моего отъезда он пустовал, потом в него вселились чеченцы – 15 человек. Говорят – тоже беженцы».

Все последнее время, начиная с конца 1990-х годов, кахетинские осетины делают попытки перебраться в Южную Осетию. Убедившись, что им не продать свои дома («грузины говорят, что все равно все им останется»), они пытались договориться о каком-нибудь жилье, куда смогли бы перебраться хотя бы с минимальным количеством домашнего имущества. Народ они работящий, вести хозяйство умеют, только бы поддержать их на первых порах. Это становилось уже тенденцией для кахетинцев – стремление уезжать не на Север, а на Юг Осетии. Жители осетинских сел Лагодехского и Ахметского районов Грузии приезжали делегациями, по несколько человек от каждого села, привозили обращения с подписями к президентам – сначала к Л. Чибирову, затем к Э. Кокойты. Решать вопрос надо было на государственном уровне. К тому же, в последние годы в Панкисском ущелье грузинские власти приобретают жилье для аджарцев, пострадавших в последние несколько лет от наводнений, решая тем самым не только финансовый вопрос их обустройства, ведь дома осетин здесь – самое дешевое жилье, но в перспективе и демографический вопрос в пользу грузинского элемента, чего так упорно добивались З. Гамсахурдиа и его команда. Реально процесс переселения кахетинских осетин начался в сентябре 2004 года, сразу после окончания боевых действий, а одна семья из Тбилиси перебралась даже в самый разгар боевых действий. Государство нашло средства на их переселение в Южную Осетию, где для них были приобретены небольшие дома. За этот период переселилось около 40 семей. Взрослые сыновья из некоторых семей уже служат в армии в Южной Осетии. Кахетинцев расселили в основном в Цхинвальском районе – в селах Цунар, Зар, Рустав и в поселке Дзау. Из переселившихся только единицы смогли продать свои дома, причем не дороже чем за 500 долларов.

По данным всегрузинской переписи 2002 года, в Кахетии в настоящее время проживают 6109 осетин.

В мире широко известны случаи, когда беженцы из элемента бремени для экономики государства и потенциального источника социальной напряженности превращались в активных строителей экономики новой для них страны. Так в конце концов получилось в Германии послевоенного периода, которую захлестнула волна иммигрантов, так все время происходит в США, где привыкли ценить возможность использовать иммигрантов как позитивную созидательную силу. Для Южной Осетии, которая испытывает демографические проблемы в связи с сокращением населения за годы войны и после нее, приток соотечественников – фактор положительный, учитывая их трудолюбие и желание заниматься именно сельским хозяйством, приоритетным направлением развития экономики Южной Осетии.

Часть II. Возвращение

Через несколько лет после окончания военных действий в Южной Осетии в рамках начавшегося грузино-осетинского переговорного процесса стало возможным говорить о намерениях и конкретных возможностях сторон решить вопрос беженцев и вынужденно перемещенных лиц, почти всю тяжесть проблем которых взяла на себя Северная Осетия. Прежде всего речь зашла о возможности организовать их возвращение в места прежнего проживания. В феврале 1997 года Смешанная контрольная комиссия по урегулированию грузино-осетинского конфликта утвердила «Порядок добровольного возвращения беженцев и вынужденно перемещенных лиц в результате грузино-осетинского конфликта в места их прежнего постоянного проживания». В сентябре того же года в рамках СКК был создан Специальный комитет (ad hoc) по содействию добровольному возвращению беженцев и вынужденно перемещенных лиц в места их прежнего проживания. Комитет координировал деятельность всех структур, занимавшихся практической работой по возвращению беженцев.

А в ноябре 1997 года президенты Л. Чибиров и Э. Шеварднадзе встретились в поселке Дзау Южной Осетии.

В итоговом документе Дзауской встречи было отмечено, что «приоритетными направлениями в урегулировании грузино-осетинских отношений остаются окончательное политическое урегулирование конфликта и добровольное, безопасное возвращение беженцев и вынужденно перемещенных лиц». В порыве благих намерений президенты объявили следующий, 1998 год «годом возвращения беженцев», может быть, для того, чтобы подтолкнуть самих себя к более решительным действиям или подчеркнуть плодотворность встречи. Ясно лишь, что такое заявление только приподняло верхний слой всего пласта задач, которые требовалось решить для возвращения беженцев. В любом случае эта работа никак не укладывалась в рамки одного года, даже при всем желании грузинской стороны способствовать возвращению осетинских семей.

Реально же возвращение беженцев во внутренние районы Грузии было маловероятно как в тот период, так и в ближайшей перспективе. Большинство беженцев, не обязательно из соображений иждивенчества, предпочли выбрать постоянным местом жительства Северную Осетию, где могли получить земельные участки для жилищного строительства. Они уже рассматривались как потенциальные граждане Северной Осетии. За прошедшие годы пребывания на территории Северной Осетии многие из них успешно интегрировались в ее экономическую и политическую жизнь. Большинство устроились на работу, многие заняты челночной торговлей, пенсионеры получают российские пенсии, дети учатся в школах и высших учебных заведениях и т. д. Начать жизнь заново в прежних местах проживания решатся немногие, несмотря на то, что у многих из беженцев отсутствуют элементарные жилищные условия.

Особенно трогательны объяснения именно самых неустроенных людей, почему они не хотят вернуться в Грузию. Возможно потому, что и там, в Грузии, в благополучное советское время эта категория людей оставалась за чертой бедности по тем или иным причинам, и они не чувствовали себя счастливыми там, на родине.

История № 9. Там, где твой дом...

Кисиева Натела из Тбилиси, живет в селе Тарское Пригородного района: «Родилась я в с. Ламискана, в Каспскомрайоне, жила в интернате, сиротой была. Выросла, уехала в Тбилиси, вышла замуж. Он тоже был детдомовским, никого у нас не было, все начали с нуля. Работали мы оба на Трикотажной фабрике, жили в комнате общежития, где в одном коридоре было 18 семей. Мы проработали там 35 лет, все это время бъти в очереди на жилье. Все обошли нас, даже те, что позже нас пришли работать на фабрику, а наша очередь как раз подошла в 1991 году. Тогда меня и выгнали, назвали это сокращением рабочих, но сокращали почему-то только осетин. Еще постоянно проводили собрания и выступали против осетин, а нас заставляли обязательно присутствовать. Или собирали осетин в автобусы и заставляли ехать в Цхинвал на митинги, но мы всегда прятались в таких случаях. Стало трудно жить, нас оскорбляли, называли голодранцами, не упускали случая показать, что презирают нас. Жизнь так смешалась, что нам все равно было не дождаться своей квартиры. Нам с мужем, в общем, было привычно жить по чужим углам, но сыну было 16 лет тогда, он учился в училище, я так хотела, чтобы хотя бы он вылез из шкуры бедняка. А потом уже было просто опасно там оставаться, мы боялись за сына. Я подумала, родина – там, где твой дом. Наверное, нет нам места на этой земле. Будь она проклята, эта родина. Ни за какие золотые горы я бы туда не вернулась, теплого слова не могу вспомнить ни от кого, особенно за последние два года.

Мы уехали из Тбилиси во Владикавказ, пришли в штаб по беженцам, откуда нас и направили в эту школу. Дали нам здесь одну комнату. Муж вскоре умер, а сын одно время работал на стройке, но теперь все время болеет – сердце его беспокоит. Не работает, жить негде, жениться нет возможности. Мы живем на мою пенсию в 1 тысячу рублей. Пока он чувствовал себя лучше, несколько лет я уговаривала его жениться, а я бы перешла ночевать в котельную при школе, там только хлам внутри нужно выбросить, а так что ж – крыша не течет, и то хорошо. Но ему уже все равно».

«Комната», о которой говорит беженка в этом рассказе, представляла собой угол за перегородкой в одном из залов бывшей школы. Здесь несколько таких перегородок, за которыми – сломанные судьбы и полное отсутствие надежды получить обещанные субсидии от приютившего их государства, их очередь на эту помощь упорно не наступает.

Значительная часть вынужденных переселенцев, те, что живут примерно в таких же условиях, не способны самостоятельно выкарабкаться и по-прежнему ждут помощи от государства, не особо рассчитывая на свои силы.

Елбакиева Лали из г. Гори живет в общежитии завода «Победит»: «Работала я в магазине, по-грузински говорю прекрасно, ладила с грузинами, много подруг у меня было, я думала, что, может быть, меня не тронут, и вела себя тихо. Но в Гори очень жестоко расправлялись со всеми осетинами, независимо от того, как они себя вели. Был там их главарь Шмаги, это было имя или кличка, не знаю. Он обходил все учреждения лично и требовал, чтобы руководители выгоняли всех осетин. Директор сказал мне, чтобы я уходила, пока что-нибудь не случилось. Пришлось нам с мужем и детьми уехать в Северную Осетию, нас поселили в общежитии. Дети взрослые, разъехались. Муж умер через 10 лет. Я переселилась к родителям в это общежитие, в котором отец получил комнату, работая на заводе. Я больна, мне трудно одной. Мне сделали операцию и внесли инфекцию, начался перитонит, сделали повторную операцию, удалили все, что могли. Я стала инвалидом. Из-за вторичной операции я пропустила срок регистрации, опоздала на месяц. За это меня сняли с учета в местной администрации, лишили права получить когда-нибудь субсидию или жилье. Я подала иск в суд, был судебный процесс, но суд оправдал администрацию. Я же не по своей вине пропустила регистрацию!»

Лиц такой категории, не способных трудоустроиться, среди вынужденных мигрантов из Южной Осетии и внутренних районов Грузии довольно много. Так, в период с января по октябрь 2000 г. 127 семей (371 чел.) были отнесены Министерством труда и социального развития РСО – Алания к категории социально незащищенных. Им оказывается единовременная социальная помощь в размере 3000 руб. (около 107 долларов США на тот период времени). К тому же из активного трудоспособного возраста уже вышел примерно каждый пятый из прибывших. Эта категория людей определенно не подходит для того, чтобы заниматься их возвращением на прежнее место проживания, но если бы в рамках закона о реституции им была выплачена компенсация за утерянное имущество, моральный ущерб и т. д., они смогли бы и сейчас устроиться гораздо лучше.

Мотив, побуждающий некоторых беженцев вернуться в свой прежний дом, сейчас, при нынешнем социально-экономическом положении в Грузии, может быть только один: желание вернуть себе статус полноценного члена общества, обретя собственную, пусть даже не самую прочную, крышу над головой.

Часто такому решению способствует обида, сложившаяся за многие годы обездоленной жизни. Обида на новое для них общество, милосердное и родственное, но которое, приняв и оказав помощь, все же не позволило раствориться беженцам в своей среде, четко очертив границы запретного круга. Многие исследователи применяют для описания этого момента, имеющего место в отношениях беженцев с местным населением, термин «культурная дистанция». Общность, к которой принадлежат беженцы и перемещенные лица, хоть и относится к тому же этносу, все же сформировалась в отрыве от нее, что и отразилось в разнице мировоззрений и менталитета. Дистанцию еще увеличило то, что вынужденных переселенцев, в том числе прибывших из сельских районов, с самого начала старались расселить как можно быстрей и использовали для этого тот жилой фонд, что был под рукой. Так сельские жители и оказались поселенными в общежитиях и санаториях, расположенных в непосредственной близости или в черте города Владикавказа, что еще и способствовало развитию конфликта между городскими и сельскими жителями. Конечно, нельзя обвинять в этом Миграционную службу, учитывая сложные условия приема беженцев и отсутствие четких представлений о том, на какой период времени обрушилась эта волна беженцев на Северную Осетию. Конечно, допустив сослагательное наклонение применительно к истории, если бы ситуация позволяла, целесообразней было бы выходцев из высокогорных районов поселить в горных районах Северной Осетии, разгрузив при этом г. Владикавказ и снизив социальное напряжение. Эту работу не поздно вести и сейчас, что параллельно позволит освоить пустующие горные районы республики.

Еще один способ снятия существующей напряженности в отношении мигрантов – создание для них компактных поселений, где им легче будет проходить сообща процесс адаптации к новому образу жизни. Такие поселения уже есть в Северной Осетии. Например, силами Управления Верховного комиссара ООН по делам беженцев (УВКБ ООН) и Миграционной службы Северной Осетии только в селении Комсомольское построено 86 домов, где проживают более 400 беженцев.

Остро ощущая самые незначительные проявления своей отверженности, одни стремятся любыми способами принять окраску среды и слиться с ней, другие впадают в депрессию. Многие беженцы признаются, что по мере возможности стараются скрывать свой социальный статус и нынешнее место проживания. Особенно это касается тех, кто живет в коллективных центрах и всевозможных приспособленных помещениях, таких как вышеописанная школа. Обида на свою отверженность коренным сообществом может вызывать и более активные чувства протеста и проявляться в форме различных преступлений – краж и хулиганства. Такое положение, конечно, не входит в интересы государства, которое стремится всеми возможными способами решать эту проблему, например, способствуя процессу возвращения беженцев, хотя и не очень успешно.

Даже те, кто оставил в Грузии основательные дома и все свое благосостояние, несмотря на ностальгию по прежней нормальной жизни, не спешат заявить о своей готовности вернуться домой. Есть огромное количество факторов, мешающих им принять такое решение. Один из этих факторов был сформулирован осетинской стороной в переговорном процессе: Грузия должна дать политико-правовую оценку произошедшим событиям в годы вооруженной агрессии и в предшествовавший им период антиосетинской кампании, признать факт геноцида осетинского народа. Люди не могут возвратиться туда, например, где были зверски убиты их родные и близкие.

Люди должны возвращаться туда, где они могут верить в свой завтрашний день. Правовая основа возвращения беженцев должна содержать решение и моральной стороны вопроса. На первый взгляд, может показаться несущественным требование к Грузии признать и осудить совершенные злодеяния, но для беженцев, испытавших на себе последствия национализма, это особенно важно – если возвращаться домой, то следует предварительно очистить в нем атмосферу и выяснить отношения с теми, кто причастен к тысячам личных трагедий этих людей. Формальное раскаяние государства, лишившего права на нормальную жизнь более 100 тысяч своих бывших жителей, должно проявиться не только в форме реституции и компенсации утерянного имущества, но и в признании факта совершенного против осетинского народа геноцида. Несмотря на многократные обещания, закон о реституции по сегодняшний день не принят Грузией. Уровень демократического мышления в современной Грузии пока еще очень далек от понимания того, насколько такое признание важно для самой Грузии, прошедшей в своей истории фазу национализма и фашизма, правда, не до конца. Впрочем, и работа над законом о реституции пока еще не приняла каких-то определенных очертаний.