Помоги проекту - поделись книгой:
— Помнишь, как подсыпал академикам в вино стимулирующий либидо порошок!
— А как проходили производственную практику на заводе и пели песни ночи напролет…
— А наш пароход и гусей, которых купили у старушки!
— А конференция по электропроводимости твердого тела в Лас-Вегасе! Где в пух проигрались…
— Да и сегодня, если вдуматься, живем неплохо… Работает растворчик… Действует… Помогает… — говорил Маркофьев. — Особенно, когда езжу на дачу… На станции, где мой особняк, поезда останавливаются крайне редко. Глушь, заповедный лес… У меня участок — четыре гектара… Что я делаю? Иду в кабину машиниста, наливаю ему стакан-другой. И он тормозит — по требованию. Там, где мне нужно сойти. Возле моей личной платформы. Прямо такси…
Попутное замечание. МЕЖДУ ЛОЖЬЮ И ПРАВДОЙ НЕТ (и не должно быть) ГРАНИЦ И ЗАЗОРОВ! Кто может отличить, где начинается правда и кончается ложь и наоборот? Найдутся ли, сыщутся ли такие?
— У тебя есть дача? — удивился я, вновь окидывая взглядом непрезентабельную его фатеру: потрескавшийся потолок и висевшие простынями обои.
Проверка усвоенного материала.
Как ответить на вопрос, на который не хочется отвечать?
Вспоминаем пункты А, Б, В, Г из главы "Передвижник" (раздел "Контрол квещнс").
Маркофьев оставил мой интерес без внимания.
— Лучше пей, — сказал он. — КОГДА ПЬЕШЬ, ПРОБЛЕМЫ ОТСТУПАЮТ. Замечал такую особенность алкоголя? А прекращаешь пить — они вновь наваливаются. И КОГДА ЕДЕШЬ ЗА ГРАНИЦУ, СЛОЖНОСТИ И ТРУДНОСТИ ОСТАЮТСЯ ПОЗАДИ, ОБЛЕТАЮТ, КАК ОСЕННИЕ ЛИСТЬЯ С ДЕРЕВА. А возвращаешься, они снова подстерегают у трапа. В этом смысле ЗАГРАНИЦА МОЖЕТ БЫТЬ ПРИРАВНЕНА К ВЫПИВКЕ… Ты согласен? Знаешь, я почему-то уверен, нам с тобой предстоит долгое турне по многим странам…
Пока я размышлял над услышанным, он принялся перебирать валявшиеся на полу женские фотографии и твердил:
— Эта Клавка Шиффер, оторва, чума, маньячка, что со мной творит… Свела с ума. — Посерьезнев, прибавил. — Ведь я остался один, совсем один… Даже соседи от меня шарахаются… А раньше дневали-ночевали.
Отвадить назойливых соседей весьма просто.
Исходные данные. Они к вам навялились и наладились гостевать. Раз, другой, третий… Сидят, выпивают, балакают, не собираются уходить.
Ваши действия. Сами начинайте к ним беззастенчиво наведываться в любое время суток. Лучше с водкой. Но можно и без нее — если уверены, что она есть у них. С гармонью. Или другими шумовыми эффектами. Являйтесь рано утром, днем, вечером… В полночь за полночь. Поводов не ищите. Не вылезайте из их пенат. Добейтесь, чтобы при любом звонке, стуке в дверь, просто шорохе они вздрагивали. Боялись открывать. Не знали, куда от вас деться и как от вас отделаться.
Результат. Они будут счастливы, когда вы исчезнете. И сами начнут вас избегать. И уж тем более — престанут к вам лезть. Опасаясь за свой покой и страшась ответных визитов, даже за солью и спичками к вам не зайдут.
Побочный позитивный эффект. Может быть, вы отучите их пить совсем.
Совет. Не пожалейте нескольких дней и ночей и десятка литров водки на благое дело!
Как перевоспитатель Маркофьев проявил себя с самой лучшей стороны. "Раствора" в закромах у него было хоть отбавляй, он отучил соседей от пагубной привычки, они стали другими людьми.
Хмурость — после рассказа о неблагодарных соседях (они перестали с ним даже здороваться) — вскоре улетучилась с его чела. Оно разгладилось, как море после бури. Обдав меня лучезарным сиянием глаз, Маркофьев воскликнул:
— Хорошо, что мы встретились, хоть ты и остался прежним тюфяком! Мне тебя не хватало! Твоей цельности и целеустремленности! Твоей погруженности в думы и отрешенности от пошлой реальности! Я чувствую, что вновь от тебя подпитываюсь, будто от батарейки. Мы с тобой друг без друга не можем, мы — части целого. Мы с тобой еще столько понатворим!
В конце застолья, когда накал чувств достиг высшей отметки, Маркофьев потащил меня в кладовку, где пылились восемь одинаковых подлинников Рафаэля, две, как капли воды, похожие картины кисти Питера Брейгеля-младшего и четырнадцать оригиналов Яна Брейгеля-старшего, кроме того, неограниченно, штабелями лежали Босх, Малевич, Кандинский и Репин. А также Куинджи и Левитан. Все — по пять вариантов. Картины, заключенные в роскошные багетовые рамы, могли украсить интерьер любого королевского дворца или рыцарского замка.
— Я сам запутался, — сказал мой друг. — Что вернул в Третьяковку, что продал в Британский музей, а что — в Лувр или Уффици. Различия, строго говоря, весьма незначительны. Только если копиист забыл пририсовать руку или ногу. А так, в целом, одна и та же хрень… Из одного котла. И одного розлива. Тем же самым половником. Хочешь, подарю? Выбирай любую. Или две.
Он был щедр, чрезмерно щедр. Но таким уж уродился. Было неловко покушаться на бесценное достояние. Однако, тяга к прекрасному, победила. В итоге я разжился улыбающейся Джокондой и пейзажем Боровиковского, а потом присовокупил к ним "Последний день Помпеи" Брюллова. Тоже подлинник, как зверил меня Маркофьев, только уменьшенный в размерах на лазерном принтере. Он навязывал в придачу Пикассо, которого сначала сбыл на аукционе Сотби в Лондоне, а потом выкрал у купившего этот шедевр губошлепистого ротозея — прямо по пути с торгов, из багажника машины. Но я — честно признаюсь — побоялся брать ворованное.
Я был безмерно счастлив нежданно свалившимся на меня богатством, Маркофьев же, видя мое воспаряюще-возвышенное состояние, сказал:
— В чем разность наших судеб? В том, что ты живешь настоящим, а я задумываюсь о будущем. И потому работаю над проектом частной тюрьмы. Где бы для заключенных были предусмотрены все условия. Максимальные удобства… Как знать, вдруг нам пригодится подобное заведение.
Возвращаясь после ночных посиделок и таща завернутые в газету шедевры, я пошатывался, крутил головой и не узнавал местности. Брел из одного переулка в другой, не умея найти верную и короткую дорогу (что ничуть меня не огорчало — так окрылен благодушен я был). Я думал: "Как прекрасно и ужасно живут люди! Именно так: прекрасно и ужасно. Даже самые яркие из них. Любуются Айвазовским и Тинторетто, а ищут при этом не подлинные чувства, а суррогат, согласны удовлетвориться иллюзией, подменой этих чувств… Враньем… Которое их унижает, но они этого не хотят признать. Ибо оно устраивает их больше, чем истина… До чего мне повезло… Что я нашел, встретил свою Веронику…"
Я начисто забыл собственную цитату из второго, дополненного и исправленного издания "Учебника Жизни для Дураков" — восточную мудрость, которой сам же руководствовался и поклонялся, которой призывал следовать других:
ГЛУПЫЙ ХВАЛИТ ЖЕНУ, А УМНЫЙ — КОНЯ.
Ах, как верно это подмечено! Бессловесный скакун и впрямь предпочтительнее словоохотливых притвор с накрашенными волосами и выщипанными бровями.
Контрольные вопросы. Что есть румяна, тушь для век, макияжи и завивки — если не притворство? Можем ли мы в связи с этим утверждать, что притворство есть вторая натура и суть женщины? Или не можем?
Дома я обрушил на Веронику поток восторженных всхлипов и возгласов. Она спросонья не могла взять в толк — чему я рад? Тому, что встретил того, кто намеревался отправить меня в мир иной?
Несмотря на поздний час, я принялся ей объяснять…
В чем, помимо эстетического выигрыша, был бесспорный плюс моей встречи с Маркофьевым? В том, что определенные и пресерьезнейшие уроки из общения с ним я несомненно извлек. Утром я записал на разлинованном листе бумаги:
а) ни в коем случае не покупать картины на аукционе в Сотби, т. к. их могут потом похитить;
б) ни в коем случае не устраиваться на работу с испытательным сроком, т. к. могут не заплатить и вышвырнуть;
в) ни в коем случае не производить водку заводским способом, т. к. могут обворовать и лишить всего;
г) не вывозить за границу российские купюры, т. к. могут убить.
Кроме того, — и это было уже мое личное достижение — я не без гордости констатировал, что научился держать язык за зубами. Да, я ведь не выдал Маркофьеву своего адреса и номера телефона. Не сболтнул лишнего! Не потащил его к себе. Этой типичной для своего полного глупостей и неудач прошлого ошибки я избежал! Еще чего не хватало! Звать его в гости! Зачем мне было это нужно? Я слишком хорошо помнил, чем закончилось его знакомство с Маргаритой. (Тем, кто забыл, напомню: она ушла от меня к нему! И не просто ушла, а дунула со скоростью ракеты. Усвистала, будто в забеге на стометровку.)
Нет, я слишком дорожил свалившимся на меня счастьем, чтобы вновь совершать подобный прокол.
Нынешнее время — не то, что прежнее. Помните, раньше? Люди обменивались визитами. Тебя пригласили в гости — и ты пригласи в ответ. (Во мне какое-то время жили эти атавистические предрассудки. А нужно — без них!) Тебя пригласили? И еще раз пригласят, не развалятся. А ты никому ничего не должен. Даже задумываться об этом не стоит! Это обременительно: помнить, кому и что надо возвращать.
Угадайте с трех раз, что впоследствии произошло:
а) Маркофьев исчез из моей жизни и больше не появился?
б) мы снова столкнулись с ним случайно через много лет?
в) мне самому пришлось от него скрываться?
Если вы тревожитесь, что он запропал, сгинул с моего горизонта, то — напрасно. Мне и ему предстоял целый каскад потрясений. Целый набор вихревых передряг. Целая серия смерчевых взлетов и падений. От застолья с Клаудией Шиффер до миллионного выигрыша в казино. От заплыва по реке Янцзы — до купания в шампанском "Вдова Клико". От покупки острова Корсика до продажи острова Святой Елены.
И напрасно я убеждал себя, что хорошо усвоил его уроки. Напрасно ликовал, считая, что не совершил прежнего главного непростительного головотяпства.
Да, я вроде бы твердо помнил, что не оставлял Маркофьеву адреса. Или нетвердо — после выпитого в неизмеримых количествах "раствора"? Как тогда он сумел меня разыскать?
Он приехал внезапно, ночью, трезвонил в дверь, поднял из постели меня и Веронику, бил себя кулаком в грудь и кричал:
— Да, я мразь, я скотина. Но согласись: лучше хоть какая-то скотина, чем никакой. Любой крестьянин подтвердит. К тебе ведь никто кроме меня не ездит, факт…
(Попутное пояснение. Есть слова, которые почему-то считаются ругательными. Скотина, например. Почему, с какой стати о них, об этих словах, так плохо думают? Скотиной в деревенских хозяйствах называют коровок, козочек и овечек… Полезных животных, которые, если вдуматься, гораздо полезнее людей. Они дают молоко. А что дают люди? Я предложил бы считать слово "скотина" комплиментом. По отношению к некоторым — уж точно).
Вероника смотрела на него возмущенно. Но с интересом. А я должен был признать его правоту: никто, кроме него, меня не навещал, никому я не был нужен.
— Нальешь рюмку? — миролюбиво спросил он.
Мог ли я ему отказать?
Ну, а в чем он каялся, блестя глазами, я понял несколько позже. Когда очередной раз потерял его. Оплакал и похоронил. Когда обнаружил, что с полки пропал "Учебник Жизни для Дураков". Когда, вскоре после обнаружения пропажи, перелистал этот свой труд — изданный миллионным тиражом без моего ведома и согласия.
Он громко базланил, теребя меня, не вполне очнувшегося:
— Ты чего такой вялый, будто тебя во сне зачали? Наливай быстрей!
И, когда как следует выпил и закусил, произнес:
— Ничего не поделаешь, дружба — понятие круглосуточное.
На Маркофьеве в ту ночь были кривобокий плащ с нашивкой на груди — "Чанел", немыслимые, в бурых подтеках, джинсы с лейблом "Супер райфл" и похожие на лапти кроссовки с яркой нашлепкой "Рибок".
— Даже не представляешь, как ты мне помог, — говорил он. — Когда увиделись на Арбате и я разглядел твой убогий костюм… А уж запах рижского одеколона стоял у меня в комнате неделю. Тут мне и ударило в голову…
— Что ударило? — спросил я.
— Поехать на рынок, — ответил он. — И накупить подделок. Под хорошие товарные знаки. — Он загадочно улыбнулся. — Подделка должна выглядеть хорошо. Убедительно. Фирменно.
Он рассказал, что гонит из Узбекистана хлопок в Польшу, там его обрабатывают, и в Россию возвращается уже готовый английский и итальянский, с лейблами, текстиль.
— Не понял, — сказал я. — Из Польши — английский и итальянский? Минуя Рим и Ливерпуль?
— Чего тут не понимать? — разозлился Маркофьев. И покрутил пальцем у виска. — Кумекай!
— Гонишь в Польшу, а потом в Италию?
— Да нет же, зачем в Италию? Делать лишний крюк? Прямо в Польше и нашиваем фирменные метки. Чего мельтешить? Польский текстиль не пользуется спросом. А французский и голландский улетает…
Я понял. Но не обрадовался. Напротив, мне стало горько. Такой ум, такой талантище — вынужден столь мелко ловчить.
Он, впрочем, и сам это сознавал.
— Надо с чего-то начать, — сказал он. — Пока мы с тобой раскрутимся и устремимся в президенты… Нам предстоит много чего испытать… А лейблы — вот они, сами плывут в руки… Кстати, может, это и есть наша национальная идея: красть, присваивать, подделывать, не платить?
Вспомнилось, как в стародавние времена Маркофьев торговал дефицитными только-только вошедшими в моду мохеровыми шарфами. (Он говорил, что правильнее их именовать, опуская первый слог). То есть шарфы были самые обычные, дешевенькие, пятирублевые. Но он их начесывал, как бы взбивал, ерошил щеткой для мойки собак — и шерсть вставала дыбом. Две штуки не помещались в портфель. Шерсть, увы, долго колом не стояла. Иногда ее приходилось сбрызгивать лаком для волос. (Что влекло дополнительные расходы). Зато после этой процедуры лихой ворс закреплялся навечно.
Всклокоченные шарфы Маркофьев продавал по двадцать пять рублей. Народ налетал шквалом и расхватывал подделку. Никто не щупал и не распознавал фальшивого качества.
Так была заложена основа будущего — вскорости утраченного, но затем вновь возвращенного — капитала…
А еще в те "мохеровые" годы он подписался на журнал "Румыния". И стал получать пакеты, на которых отправителем значилось посольство. С этими конвертами мой друг приходил в магазин, тыкал в адрес, набранный типографским способом, и заявлял, шепелявя и изображая акцент:
— Я — работник консульства. Могу помочь поехать за границу. А вы окажите мне, пожалуйста, содействие в приобретении пылесосов, необходимых моей стране…
Естественно, ему верили. И помогали. И он перепродавал пылесосы тем же самым румынам втридорога…
Впоследствии, когда снова сказочно разбогател, он говорил:
— Думаешь, так просто — делать большие деньги? Тебе кажется, я выхожу на балкон, а на меня — бум, падают с неба пачки нефтедолларов? Нет, моя жизнь нелегка. Я рискую, постоянно рискую…
Поделиться книгой: