Скандинавский детектив

— Я горничная.

Комиссар смотрел на нее сочувственно и вместе с тем испытующе.

— Как ни прискорбно, должен сообщить вам, что с директором Леслером случилось несчастье, его больше нет в живых, — наконец сказал он.

Женщина оцепенело глядела прямо перед собой, потом опустилась на стул и заплакала. Веспер Юнсон сделал знак полицейскому в форме, тот подошел к ней и встал рядом. Сам он поспешно пересек комнату и скрылся за раздвижной дверью в соседнее помещение. Полицейский фотограф медленно двинулся следом.

Я стоял в нерешительности, чувствуя себя совсем лишним, как вдруг мой взгляд упал на дверь в торцовой стене — там была лестница наверх. Когда шеф уголовной полиции вернулся, я обратил его внимание на это.

— Похоже, там еще один этаж.

Он кивнул и тотчас направился к лестнице. Я поспешил за ним.

Мы очутились в небольшом светлом холле, обставленном современной мебелью: тонконогий овальный столик, вокруг легкие кресла. На розовых стенах картины. Одна из них меня внезапно заинтересовала. Это был вариант «Прислужников смерти» Дарделя.

Невольно напрашивался вывод, что хозяин отличался весьма мрачными вкусами. Судя по всему, мысль о смерти посещала его с давних пор. Неужели он предчувствовал свою внезапную кончину?

Странный царапающий звук заставил меня повернуть голову. Приоткрытая дверь. Не оттуда ли доносится этот звук? Я на цыпочках шмыгнул к двери, но комиссар, опередив меня, распахнул створки. И мы оба замерли на пороге.

В большой красивой комнате нам предстала третья картина на тот же мрачный сюжет. Только на сей раз, она была реальностью. На блестящем паркете лежал худощавый, светловолосый, весьма элегантно одетый молодой мужчина. А на груди у него расплылось большое красное пятно.

ПРОПАВШИЙ СТАКАН

Веспер Юнсон опустился на колени, тронул бледную руку и пробормотал:

— Мертвый.

Потом осторожно расстегнул пиджак покойного. Белая шелковая рубашка на левом боку была вся в свернувшейся крови. Стекая под спину, кровь насквозь пропитала одежду и лужей темнела на паркете. Спереди, посредине багрового пятна — черная дыра, окаймленная кольцом темных пятнышек.

— Выстрел в упор? — предположил я.

Комиссар кивнул, натянул тонкие перчатки и достал из кармана покойного бумажник мягкой коричневой кожи. Ловкие пальцы привычно перебрали содержимое. Мятая купюра, пачка закладных, несколько квитанций и водительские права в изящном кожаном футляре. Веспер Юнсон взглянул на права и присвистнул.

— То-то мне показалось, что я его знаю, — буркнул он.

— Кто это? — спросил я.

— Гилберт Леслер, — вздохнул он и в пояснение добавил: — Единственный сын и известный гуляка.

Я пристально взглянул на покойного. Белесые брови, лоб в неглубоких морщинах, светлые волнистые волосы, уже чуть поредевшие, крупный горбатый нос. Рот маленький и до странности вялый, подбородок круглый, незначительный. Вокруг рта и глаз — сетка тонких морщинок, отчего он казался старше своих лет. Я отметил легкую смазанность черт, которая не слишком сочеталась с дерзким орлиным носом. Модный костюм от хорошего портного, броский галстук и элегантные замшевые туфли дополняли картину — типичный сынок богача, с неистощимым упорством транжирящий отцовские денежки и собственное здоровье.

— По-моему, я его как-то раз видел, — сказал я. — В Фальстербу, кажется.

— О нем много писали в светской хронике, — заметил Юнсон, сунул бумажник обратно в карман покойника, встал и огляделся.

Мы находились в гостиной. Комната очень большая, метров пятнадцать в длину — от одной стены дома до другой. По обоим торцам — огромные окна, закрытые зеленью. В углу — камин из неоштукатуренного кирпича. Закругленные диваны, прекрасной работы столики и мягкие кресла. Посредине — коричневый рояль на прозрачных ножках. На кремовых стенах целая армия модернистов в пронзительных красках и диковинных форм. С потолка свешивались две хрустальные венецианские люстры.

В ближайшем от холла углу кресла перевернуты, у одного оторвана спинка. По полу разбросаны подушки. Когда я шагнул к угловому дивану, под ногами захрустели осколки фарфора и стекла. На диване лежал целехонький стакан для грога, красная обивка вокруг него намокла.

Как стакан мог очутиться на диване? Я терялся в догадках, пока не увидел узкую стойку из зеркального стекла, тянувшуюся вдоль спинки дивана. На ней стояло полбутылки французского коньяка, еще два стакана, оба пустые, и пепельница того же кобальтового фарфора, осколки которого валялись на полу.

Диван-бар стоял явно не на месте. За ним располагался сервант с дверцами зеркального стекла, но для бармена места не было совершенно. Кто-то так резко толкнул диван в угол, что край стойки врезался в дверцу шкафа и разбил стекло.

— Видно, крутой был разговор, — заметил я.

Веспер Юнсон будто не слышал. Зорким взглядом он ощупывал стены. И, похоже, интересовался вовсе не произведениями искусства. Неожиданно он быстро прошагал к камину и наклонился, рассматривая один из кирпичей. А немного спустя удовлетворенно воскликнул:

— Вот она!

Я подошел взглянуть. Сантиметрах в десяти над зевом топки в обожженной красной глине была круглая дырочка, и кирпич потрескался. Выходит, именно тут и закончила свой путь смертоносная пуля.

— Ну-ка посторонитесь, — сказал комиссар.

Он встал позади мертвеца и поднял руку, как бы целясь в камин, а взгляд его тем временем выверял расстояние от трупа до кирпичной кладки. В конце концов, послышалось удовлетворенное ворчание.

Вошел полицейский фотограф.

— Я не сразу вас нашел, — повинился он.

— Вы лучше фотоаппарат найдите, — бросил Веспер Юнсон. — Есть работенка.

При виде трупа полицейский вытаращил глаза.

— И еще скажите Класону, пусть опять съездит за доктором Герхардом, — добавил комиссар.

Полицейский щелкнул каблуками и исчез. Веспер Юнсон расправил усы и вздохнул.

— Грустная история.

— Семейная драма с летальным исходом, — сказал я.

Маленькая круглая голова склонилась набок.

— Любопытно послушать, — протянул он, глядя совсем в другую сторону.

— Сын приходит к отцу, ему нужны деньги, отец отказывает, сын выхватывает пистолет, угрожает, вспыхивает драка, отцу удается разоружить сына, но гремит выстрел, и сын падает замертво.

— Ну-ну, продолжайте, — благодушно обронил комиссар.

— Жизнь отца рушится, словно карточный домик. Он убил сына. Что ему теперь все миллионы. Его доброе имя опозорено, жизнь разбита. Единственный выход — разом положить этому конец. Он глотает горсть снотворных таблеток, садится в машину, потом, возможно, засыпает за рулем у Исбладсвикена, а возможно, нарочно едет в воду.

— Не исключено, что он именно так и сделал, — задумчиво согласился Веспер Юнсон.

— Выходит, в определенных условиях миллионер может покончить самоубийством, — подытожил я.

Комиссар не ответил, он рассматривал маленький ватный тампон, держа его пинцетом.

— Я вот думаю, зачем, собственно, Свен Леслер взял в машину трубочку от мединала, — сказал он.

Я растерялся.

— Наверное, решил принять таблетки по дороге.

— Но открыли упаковку здесь, — возразил он.

Я уставился на него.

— Откуда вы знаете?

— Видите тампончик? Он лежал вон там, на диване, рядом со стаканом. Голову даю на отсечение — это ватка из трубочки с таблетками, и, скорее всего, из той самой, с мединалом.

Я присмотрелся. Веспер Юнсон прав. Форма цилиндрическая, характерная для тех кусочков ваты, какими фармацевты защищают от влаги таблетки.

— Судебный химик наверняка сумеет выяснить, побывал этот тампон в трубочке с мединалом или нет.

Комиссар кивнул и спрятал ватку в металлическую коробочку, которую вытащил из кармана. Потом подошел к дивану и нагнулся, изучая осколки стекла и фарфора.

— Видимо, пепельница и парочка стаканов, — сказал я.

— Один стакан, — поправил Веспер Юнсон. — Один стакан для грога.

Он выпрямился, по-прежнему не снимая перчаток, взял стакан и, повернувшись к окну, внимательно осмотрел.

— Отлично, отлично.

Я догадался, что там есть четкие отпечатки пальцев.

Веспер Юнсон бережно положил стакан на диван и тщательно осмотрел два стакана на стойке. Один он сразу же поставил обратно, второй долго изучал, вертя так и этак, потом, наконец, объявил:

— Ничего. Ни единого пятнышка.

Теперь он принялся нюхать. Крупный, с трепещущими ноздрями нос усердно двигался взад-вперед от стакана к стакану. В этот миг комиссар здорово смахивал на бобра.

— Коньяк, — сказал он, после чего всколыхнул осадок в одном из стаканов, с интересом вгляделся и добавил: — А может, и кое-что еще.

Только сейчас мое внимание снова привлек царапающий звук. По-моему, он слышался все время, просто мы целиком сосредоточились на другом. Определить источник звука оказалось нетрудно — это был великолепный проигрыватель, стоявший у длинной стены за роялем. Едва я успел подойти к нему, как Веспер Юнсон воскликнул:

— Руками не трогать!

Ну конечно, отпечатки пальцев. Я обернул руку носовым платком и поднял полированную крышку. Все было именно так, как я предполагал. На диске лежала большая пластинка и вертелась, вертелась, вертелась. Головка подскакивала на последней, пустой бороздке. По какой-то причине автоматика не сработала. Коснувшись регулятора скорости, я почувствовал, какой он горячий, и сообразил, что аппарат был включен всю ночь.

— Смотрите-ка! — Веспер Юнсон легонько провел пальцами по пластинке. Глубокая царапина, которая начиналась примерно в сантиметре от края и тянулась до самых последних бороздок.

— Похоже, кто-то толкнул головку, — сказал я.

Полицейский начальник кивнул и повернул рычажок: головка отошла на место, механизм остановился. А Веспер Юнсон обернулся и уставился на мебель в другом углу.

— Видимо, вон те вещи тоже кто-то толкнул. — Он показал на кресло, опрокинутое на стол рядом с радиолой. Ни этого кресла, ни смятого ковра под ним я раньше как-то не замечал.

Мой взгляд скользнул поверх рояля в другой угол. И тут меня осенило.

— Судя по всему, драк было две, — сказал я. — Вначале здесь, у проигрывателя, потом — возле бара.

Комиссар с интересом посмотрел на меня.

— А почему вы решили, что две? Может, одна, но началась тут, а закончилась там.

Я кивнул в сторону рояля.

— Тогда бы и ему досталось, он же на дороге. Но он не тронут, фотографии-то как стояли на крышке, так и стоят.

— Вы правы, — сказал он таким тоном, будто мой вывод подтверждал его собственный. Потом тронул меня за плечо. — Идемте. Мне надо позвонить.

В холле он вдруг передумал и показал на одно из кресел.

— Побудьте пока здесь, только ничего не трогайте.

Я сел и принялся размышлять о трагедии, постигшей накануне вечером семейство Леслер. Как жил Свен Леслер? Огромная квартира казалась безликой и буквально кричала об отсутствии в доме женщины. Он что, вдовец или в разводе? Кто унаследует его миллионы?

Снизу доносился голос Веспера Юнсона. Комиссар говорил по телефону. У лестницы кто-то тихо чертыхался. Я узнал полицейского фотографа и понял, что у него заело аппарат.

Внезапно я вздрогнул и навострил уши. Полицейский фотограф продолжал чертыхаться, комиссар говорил по телефону. Но меня насторожил совсем другой звук, долетевший из гостиной. Там кто-то был.

Дверь была приоткрыта, но в щелку виднелась только полоска каминной кладки. На цыпочках я подкрался к двери, распахнул ее и окинул взглядом комнату.

Ни души. Труп лежал на полу в прежней позе, и я на первый взгляд не сумел обнаружить в гостиной ничего постороннего, все было как будто по-старому.

Я снова прислушался. В углу тикали часы, на окне жужжала муха. Но откуда-то доносились торопливые удаляющиеся шага.

От ощущения, что поблизости кто-то есть, нервы у меня напряглись, я скользнул взглядом по стенам и уперся в закрытую дверь по другую сторону камина. Не слишком уверенно я направился туда, осторожно отворил дверь и заглянул в пустой темный коридор. Он был короткий, без окон. Только закрытые двери — две справа, две слева.

Обернув руку носовым платком, я открыл первую справа и очутился в спальне, которая, видимо, принадлежала покойному миллионеру. Под большим портретом немолодой женщины с кротким лицом стояла низкая мягкая кровать. Плотное зеленое покрывало свешивалось со стула у двери, на шестигранном столике возле кровати я заметил белый телефон. Внизу книги и журналы.

Окно выходило на север. Его обрамляли тяжелые зеленые бархатные портьеры, в углу возвышался пузатый старинный комод. Постель не тронута, на подушке аккуратно сложенная шелковая пижама дожидалась хозяина, который никогда уже не придет.

Я приоткрыл вторую дверь. Тоже спальня, но поменьше, явно для гостей. Дверь напротив вела в богатую гардеробную, где рядом с летними пиджаками и спортивными куртками висели десятки костюмов.

Из последней двери в лицо ударил горячий воздух. Сауна? Нет, просторная ванная комната с зелеными кафельными стенами и сверкающим душем. Из крана, видимо неплотно завернутого, в ванну капала горячая вода. Маленькое помещение благоухало.

Я пощупал полотенца, рядком висевшие возле умывальника. Сухие. В туалетном шкафчике ничего особенного. Брился Свен Леслер опасной, а не безопасной бритвой.

Уходя, я споткнулся о табуретку, стоявшую рядом с ванной. Она грохнулась на дырчатый резиновый коврик, а когда я нагнулся поднять ее, на полу что-то блеснуло. Секунду спустя в руке у меня была полуоткрытая бритва. Черная рукоятка, полотно блестящее, чистое. Я тронул лезвие — чрезвычайно острое.

Кто-то меня позвал. Я положил бритву на старое место, на пол, и вернулся в гостиную. Веспер Юнсон вперевалку бросился ко мне. За спиной у него маячил фотограф.

— Где вы пропадаете? — спросил комиссар. Ответить я не успел, он взял меня за плечо и подвел к бару. — Где стакан?

Я изумленно уставился на изогнутую полосу зеркального стекла. Там был только один стакан.