Магия грез

— Я не знаю этого слова! — Мои руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в кожу.

— Они отняли твою волю. Отняли твою силу. Заставили почувствовать себя беспомощной. Потерянной. Одинокой. Мертвой внутри.

— Ты должен был быть там!

Я рычу, но не знаю почему. Я никогда не была в церкви. Меня трясет крупной дрожью. Я чувствую себя так, словно вот-вот взорвусь.

Он падает передо мной на колени, хватает меня за плечи.

— Я знаю, что должен! — рычит он в ответ. — Сколько долбаных раз я, по-твоему, вспоминал эту ночь?

Я бью его кулаками. Колочу изо всех сил.

— Тогда почему тебя там не было? — кричу я.

Он не сопротивляется.

— Это сложно объяснить.

— «Сложно объяснить» на самом деле означает «я облажался и ищу оправданий»! — ору я.

— Хорошо. Я облажался! — орет он мне в ответ. — Но я застрял в долбаной Шотландии, потому что ты попросила меня помочь этим проклятым МакКелтарам!

— А, вот и нашлось оправдание! — Я смотрю на него, злясь и чувствуя, что меня предали, но не понимаю почему.

— Откуда мне было знать? Я что, кажусь всеведущим?

— Да!

— Ну так это неправда! Ты должна была быть в аббатстве. Или вернуться в Ашфорд. Я пытался отправить тебя домой. Пытался взять с собой в Шотландию. Но ты никогда не делала того, что я тебе говорил. И где, на хрен, мотался твой маленький принц Фейри? Почему он не спас тебя?

— Я не знаю таких слов — Фейри, принц.

Слова обжигают мой язык. Я ненавижу их.

— Знаешь, знаешь. В'лейн. Помнишь В'лейна? Он был там, Мак? Он был в церкви? Был? — Он трясет меня. — Отвечай мне!

Я ничего не говорю, и он повторяет тем странным многоголосым тоном, которым иногда говорит:

— В'ЛЕЙН БЫЛ ТАМ, КОГДА ТЕБЯ НАСИЛОВАЛИ?

В'лейн тоже меня подвел. Он был нужен мне, но не пришел.

Я качаю головой.

Хватка на моих плечах немного ослабевает.

— Ты можешь это сделать, Мак. Я здесь. Сейчас ты в безопасности. Ты можешь вспомнить. Они больше не причинят тебе вреда.

О нет, еще как причинят. Я не буду вспоминать и не выйду из этой комнаты.

Здесь есть вещи, которые удержат монстров вдали от меня. И мне нужны эти вещи. Прямо сейчас. Его тело. Его страсть. Чтобы стереть все это. Я толкаю его на пол, сходя с ума от желания. Он жестко отвечает. Мы буквально взрываемся, тянем друг друга за волосы, целуемся, сталкиваемся. Перекатываемся по полу. Я хочу быть сверху, но он переворачивает меня, распинает. Лижет, пробует, доводит до оргазма снова и снова, а потом несет на кровать, накрывает своим телом. Когда он толкается внутри, я со всей силой своей злости толкаюсь навстречу, проникаю в него той магией, что живет в моей голове, потому что меня чертовски бесит то, что он заставляет меня думать и вспоминать. Теперь моя очередь копаться в его мозгу, и…

…мы в его теле, оба, и мы убиваем без остановки, и наш член напрягается. Никогда раньше нам не было так хорошо от убийств. Плохо тоже не было, но теперь это стало просто восхитительным. Теперь это сила, похоть, жизнь. Дети мертвы, женщины уже остыли, мужчины умирают. Хрустят кости, плещет кровь…

Он знает, что я там. Он выталкивает меня с такой яростью, что моя магия исчезает. Я восхищаюсь его силой. Она возбуждает меня.

Наш секс примитивен.

Я выбиваюсь из сил и засыпаю. Я больше не знаю, кто я.

Я думала, что я животное.

Больше я в этом не уверена.

Сложно сказать, что заставляет разум вдруг сложить части головоломки в единое целое.

Я решила, что человеческий дух достоин самой высокой оценки. Как и тело, он стремится вернуться к здоровому состоянию.

Как клетки борются с инфекцией и стараются победить болезнь, так и у нашей души есть особая способность к восстановлению. Дух чувствует причиненный ему вред и знает, когда вред может стать необратимым. Если нанесенная рана слишком велика, наш дух закрывает ее своеобразным коконом, так же как тело оборачивает кистой инфицированный участок и таким образом получает время, чтобы набраться сил для выздоровления. Для некоторых людей это время так никогда и не наступает. Некоторые так и остаются навеки сломленными. Вы видите их на улицах, с тележками для мусора. Видите их в барах, где они постоянные клиенты.

Моим коконом была эта комната.

После того как Бэрронс ушел — позже я поняла, что он часто уходил, пока я спала, — я заснула.

Некоторые считают сны другим миром. Мы не знаем, так ли это, потому что во сне нет физической реальности, которую мы могли бы опознать. Сон существует в другом измерении, которого человечество еще не открыло и к которому не испытывает доверия.

Мне снилась моя прошлая жизнь.

Мы с Алиной играли, смеялись, бегали, держась за руки, гонялись за бабочками с сачком, но не ловили их, потому что кто же хочет поймать бабочку сетью? Они слишком хрупкие, слишком чувствительные. Вы не хотите сломать им крылья. Они как сестры, как любовь. С такими драгоценными вещами нужна постоянная бдительность и осторожность. А я уснула на посту. Я не была бдительной. Не слышала скрытых ноток в ее голосе. Я была слишком ленива и беспечна в своем счастливом розовом мирке. Мобильный телефон утонул в бассейне… По поверхности пошла рябь. И все изменилось навсегда.

Я — горе.

Мне снятся родители, но они мне не родные. Мы с Алиной появились на свет в другой семье, но я не помню ее и впервые задумываюсь о том, что воспоминания о ней у меня могли отнять.

Меня предали.

Мне снятся Дублин, и первый Фейри, которого я увидела, и старая злобная женщина, Ровена, которая посоветовала мне отправляться умирать в другое место, если я не могу защитить свою кровь. Она оставила меня одну, не предложив помощи.

Я — злость. Я этого не заслужила.

Мне снятся Бэрронс и В'лейн, и похоть перемежается с подозрительностью, противоречивые эмоции превращаются в яд.

Мне снится Гроссмейстер, убийца моей сестры, и я становлюсь местью. Но я больше не горяча. Я холодная месть, смертельный лед.

Мне снится книга-чудовище, и она зовет меня по имени и считает меня себе подобной.

Я не такая.

Мне снится логово Мэллиса. Я ем плоть бессмертных созданий и изменяюсь.

Мне снятся Кристиан, и Дэни, и аббатство ши-видящих. О'Даффи, Джайн, Фиона и О'Баннион, Охотники и монстры, наводнившие улицы. Затем сны становятся темнее и быстрее, они сыплются на меня, как удары боксера-профессионала, сердце и мозг принимают их на себя.

Дублин погружается в темноту! Дикая охота! Запах специй и секса!

Я в церкви, вокруг меня принцы Невидимых, они вскрывают мою сущность и разбрасывают по улице то, что ее составляло. Остается только оболочка женщины, мешок кожи с костями, и, ужас, Господи, как ужасно смотреть на себя со стороны, когда все, что ты знаешь о себе, вырывается и уничтожается и ты теряешь контроль не только над телом, но и над собственным разумом, тебя насилуют в самом глубоком и жестоком смысле этого слова, но…

Это как вспышка.

В той опустошенной женщине есть место, которого они не могут коснуться. Во мне оказалось больше, чем я думала. Нечто, что у меня не может отнять никто и ничто.

Им не удастся сломить меня. Я не сдамся. Я сильная. Я ни за что не исчезну до тех пор, пока не получу то, за чем пришла.

Я могла потеряться на время, но я никуда не исчезала.

Кто ты, мать твою?

С судорожным вздохом я резко сажусь на кровати, мои глаза распахиваются — я словно оживаю после того, как умерла и меня положили в гроб.

Я Мак.

И я вернулась.

Часть вторая

«Один из профессоров, преподававших мне психологию в колледже, утверждал, что все наши поступки имеют одну-единственную цель — секс.

Профессор аргументировано доказывал, что это примитивный неизменный биологический императив (и что, от этого идиотизм человеческой расы становится меньше?). Он говорил, что все, начиная с одежды, которую человек надевает утром, еды, которую покупает в магазине днем, и развлечений, которых ищет вечером, подчинено единственной цели — найти себе пару и заняться сексом.

Я подумала, что он придурок, подняла наманикюренную руку и вслух выразила свое несогласие. Он предложил опровергнуть его теорию.

Мак 1.0 не смогла этого сделать.

Но Мак 4.0 это под силу.

Да, многое в нашей жизни вертится вокруг секса. Но нужно подняться и посмотреть на человеческую расу с высоты птичьего полета, чтобы увидеть полную картину. А я в свои девятнадцать была на это не способна. Я была красоткой, влюбленной в розовый цвет и перламутр.

Я вздрогнула. Ну и какого партнера я надеялась этим привлечь? (И не ждите, что я буду анализировать пристрастие Мак 4.0 к черному и крови. Я это просто понимаю и принимаю.) Так что же нам покажет полная картина нашего стремления к сексу?

Мы не пытаемся что-то приобрести. Мы хотим кое-что почувствовать. Почувствовать себя живыми. Полными энергии, яркими, эмоциональными. Добро. Зло. Удовольствие. Боль. Мы хотим всего и сразу.

Для людей, жизнь которых довольно однообразна, секса достаточно, чтобы это испытать.

Но те из нас, кто живет на полную мощь, чувствуют себя по-настоящему живыми, когда вскидывают над головой кулак, оттопыривают средний палец и с холодной усмешкой машут получившейся фигурой у Смерти перед носом».

Из дневника Мак

6

Я была зла как черт.

Причин было так много, что я даже не знала, с чего начать их список.

Хождение по комнате меня злило. Еще больше злило сидение на сбитых простынях из алого шелка, которые пахли так, словно кто-то устроил на них сексуальный марафон.

И этим «кем-то» была я.

При мысли об этом я злилась еще больше.

Стоит вам подумать, что жизнь отвратительна, как она тут же становится еще хуже. Ха, Мак не пришлось выбирать, стоит ли заняться с кем-то сексом. Прощайте, свидания, флирт и романтика. Меня затрахали до безумия, а потом, когда ниже падать было уже некуда, трахали, пока я не пришла в себя. И я ни за что и никогда не признаюсь в этом человеку, который наверняка будет горд и счастлив, зная, что одной лишь силой своей сексуальности вытащил меня из той бездумной пропасти, в которую меня, кричащую и сопротивляющуюся, затащили несколько Темных Фейри, убивающих сексом.

Насколько я знала Иерихона Бэрронса, он пребывал в уверенности, что его член — самая огромная, могучая, идеальная и важная вещь под солнцем нашего мира.

Это — я моргнула — я сама говорила ему раз или два.

Ну… может, несколько раз.

Я зарычала и натянула простыню, прикрывая грудь. Животное, которым я была до сих пор, не исчезло. Эта тварь все еще жила во мне, и я знала, что она останется навечно. Я была довольна. Мне нравилась ее дикая суть. Розовой Мак не помешает определенная доля дикости. Снаружи меня ждет совершенно дикий мир.

Я хладнокровно радовалась тому, что жива, радовалась, что у меня есть будущее, несмотря на то, какой ценой я этого добилась. И я кипела от злости на всех, кого встретила, и на все, что со мной случилось после того, как я оставила Ашфорд, штат Джорджия.

Ничто не шло так, как планировалось. Ничто. Убийца моей сестры должен был быть человеческим монстром, которого я намеревалась предать правосудию — либо при помощи ирландской Гарды, либо своими силами. Я не собиралась принимать участие в войне между человеческой расой и сверхъестественными, сверхчувственными, бессмертными и большей частью невидимыми врагами. И уж тем более не собиралась становиться в этой войне оружием, которым может воспользоваться кто угодно, стоит ему узнать, как лучше всего мной манипулировать. И это только начало длинного-длинного списка того, что пошло не так.

К слову о манипулирующих гадах…

Какой смысл в татуировке, которую Бэрронс сделал у меня на затылке, если он не смог ею воспользоваться и найти меня, когда я больше всего нуждалась в его помощи? Какой смысл в имени В'лейна, которое принц Светлых поместил мне на язык, если в критический момент это имя не сработало? Разве Бэрронс и В'лейн не должны быть самыми могущественными, опасными и умными игроками на этом поле? Ведь именно поэтому я с ними связалась!

Но оба они подвели меня, когда я больше всего в них нуждалась. Я рассчитывала на них. Я верила, что Бэрронс сможет найти меня. Верила, что В'лейн появится, как только я его призову. Инспектор Джайн мог помочь мне с определенными проблемами. Эти трое должны были увеличить мои шансы.

И кто спас меня?

Дэни. Тринадцатилетний ребенок. Девочка.

Она вырвала меня из лап Большого Г и отнесла в безопасное место.

Нет, не в безопасное. Не совсем.

Она отнесла меня к Ровене, которая заперла меня в клетке и оставила в жутком, мучительном одиночестве. Оставила умирать?

Некоторые воспоминания о времени, когда меня поймал Гроссмейстер, и начале моего заточения в аббатстве давались мне с трудом. Они были во мне. Я могла их почувствовать, они были спрятаны глубоко, в темном тайном месте, куда наше сознание прячет то, что трудно понять и принять. Это были не совсем воспоминания, потому что только работающий мозг способен сохранять нашу память, а мой в то время был травмирован. Остались лишь слабые отпечатки. Как фотографии, снятые, но не проявленные. Когда-то услышанные разговоры. Увиденные предметы. Придется поработать, чтобы вытащить их из глубин моего сознания. Но я это сделаю.

Большой Г не думал, что я смогу от него сбежать. Ровена не ожидала, что я выживу.

— Сюрприз, — мурлыкнула я. — Я это сделала.

Я отбросила простыню и вскочила с кровати. Мое тело чувствовало себя хорошо. Оно было более гладким, более сильным, чем в тот последний раз, что я помнила. Я потянулась и посмотрела вниз, потом моргнула, наслаждаясь видом.

Исчезли мягкость и округлость, за исключением груди и зада. Мои икры, бедра, руки, живот — все было слеплено из гладких сильных мускулов. Я напрягла бицепс. Он у меня появился. Длинные ногти впились в ладони. Я посмотрела на них. На Самайн я коротко их остригла.

Сколько же времени я занималась сексом с Иерихоном Бэрронсом? Сколько понадобилось времени, чтобы привести мое тело в такую — Дикая Мак была явно довольна, — куда более полезную новую форму? Чем мы занимались? Регулярной сексуальной гимнастикой?

Я отбросила эту мысль. У меня было слишком много довольно свежих воспоминаний, от которых поднималась волна противоречивых эмоций.

Например: спасибо, что спас меня, Бэрронс, — мне жаль, что придется тебя убить за то, что ты со мной делал, и за то, что ты видел меня такой.

Я занималась сексом с Иерихоном Бэрронсом.

Не просто сексом. Невероятно диким, совершенно разнузданным сексом.

Я делала с ним все, что только может делать женщина с мужчиной. Я поклонялась каждому дюйму его тела. И он мне это позволял.

О, не только позволял — с энтузиазмом в этом участвовал. Он подстрекал меня. Он погрузился в животное безумие вместе со мной, синхронно двигаясь в той темной, полной неистового секса пещере, в которой я обитала.

Я повернулась и посмотрела на огромную кровать с шелковыми простынями. Именно таким я представляла ложе, на котором спит Бэрронс. Украшенное в стиле «короля-солнца», с четырьмя столбиками, задрапированное шелком и бархатом, чувственное, очень мужское логово.

Со столбиков свисали отделанные мехом наручники. Воспоминания о них накрыли меня прежде, чем я успела себя одернуть. Мое дыхание стало прерывистым, руки сжались в кулаки.