Тайна академика Фёдорова

-           Гололедица, Алексей Витальевич! У Лермонтовского вообще дорога перекрыта! Так что, извини, но предви­деть это мне было невозможно!

-           Ладно! Замяли!.. Ну, чё ты хотел?

В немногих словах Фёдоров изложил своё предложе­ние: работы у него нет и официально не предвидится; все потенциальные работодатели соглашаются лишь пользовать­ся его трудом „по-чёрному", то есть не оформляя трудовой книжки и не перечисляя средств в пенсионный фонд, что ему, в связи с возрастом, никак не подходит. Вот если бы тёзка согласился оформить его на работу, то Фёдоров взялся бы оказывать консультативные услуги бесплатно, но только при условии официального оформления, со всеми законными перечислениями, а за зарплату он готов расписаться хоть сейчас на год вперёд, не претендуя на получение денег.

Если начало просьбы Фёдорова Мальцевич слушал, не скрывая гримасы неудовольствия, то заключительная часть, очевидно, показалась ему привлекательной: он получал возможность свободно распоряжаться суммой заработка, начисляемого Фёдорову. Помолчав, прикидывая что-то в уме с минуту, Мальцевич сказал:

-           А что, Лёша! Предложение нормальное! Думаю, что моя фирма сможет тебе помочь! Давай спросим у бух­галтера! – завершил он, расплываясь во вполне дружеской улыбке и хлопнув Фёдорова по колену.

Елена Павловна Кайманова, работавшая у Мальце– вича бухгалтером с самого начала реформ, была хорошо знакома с Фёдоровым. Она приветливо кивнула, едва он вместе с её хозяином появился в широком дверном проёме бухгалтерии. Мальцевич чётко и кратко изложил сущность только что услышанного предложения. Кайманова отложила сигарету, затянувшись перед этим с пристрастием заядлой курильщицы, и стала просматривать бумаги в какой-то папке, помеченной тремя разноцветными бумажными наклейками. Потом она сказала своим хрипловатым, как бы простужен­ным голосом:

-           Можно, Алексей Витальевич! Было бы неплохо назначить Алексею Витальевичу зарплату в пять (тут она кинула мимолётный взгляд в лицо Фёдорова) или шесть тысяч рублей!

-           Ну, Окэй! – улыбнулся Мальцевич с выражением осознаваемой им собственной щедрости. – Оформляй консультантом с окладом. – Тёзка чуть помедлил. – С окладом в пять тыщ! Ну, давай, Витальич! Пиши заявление! А я в порт опаздываю! – завершил он, опять посмотрев на дорогие часы в титановом корпусе. – Сам знаешь, какие поездки в гололёд!

В какие-то десять минут бумажные формальности были окончены. Елена Павловна, заведовавшая у Мальцевича ещё и кадровыми делами, оформила вкладыш в трудовую книжку. Оригинал Фёдорову оставлять не хотелось: не было уверенности, что частная фирма Мальцевича сохранит этот важный документ в целости и сохранности. Вон, два года назад его контору поджигали! Пришлось переехать сюда, в старинное здание немецкой постройки. Поскольку в оригинале трудовой книжки оставалось место как раз на одну – две записи, Кайманова размашисто заполнила оставшиеся строки сведениями о выданном вкладыше и печатью. Теперь уже на часы поглядывал сам Фёдоров: через сорок минут он должен был встречаться с другим частным предпринимателем. Не таким успешным, как Мальцевич, не таким богатым, хотя и вряд ли более разборчивым в выборе средств.

Десяток километров езды по городу занял как раз сорок минут. Улицы Калининграда были забиты транспортом. Там и здесь дороги частично перекрывались стоявшими участниками аварий. Но гололедица кончилась – вновь наступила оттепель. Однофамилец знаменитого русского писателя, автора „Бесов" и „Идиота" был на месте и о чём– то увлечённо, с неподражаемым одесским акцентом разговаривал сразу по двум телефонам – стационарному и сотовому. Увидев визитёра, он с серьёзным выражением лица кивнул ему, не прекращая телефонного разговора. Фёдорову всё время хотелось назвать его Фёдором Михайловичем, хотя на самом деле имя Достоевского было Альберт Фёдорович. Внешне это был полный антипод Мальцевича: если тот был высок, худощав, степенен, усат и не выпускал изо рта сигарету, то Достоевский был малень­ким, гладко выбритым подвижным и говорливым южанином с округлым животиком, напоминавшим арбуз. По-русски он говорил грамотно, не употребляя ни американизмов, ни украинизмов, но интонации. В общем, это был типичный одессит, почему-то скрывавший это обстоятельство, вовсе не предосудительное, по мнению Фёдорова.

-           Вы, пожалуйста, извините, товарищ Фёдоров. Александр, Алексей. Забыл, как правильно!

-           Алексей Витальевич моё имя.

-           Так я же и говорю! Алексей Витальевич: мне срочно, немедленно – как лечь и помереть! – нужно заключать договор на поставку из Бельгии!

-           Прямо сейчас?

-           Ай, что я вам рассказываю! Вы же сами видите, как меня достают. Два телефона, и оба раскалились. Очень горячие ребята, и по одному и тому же интересу! ..Ну, так я же и говорю: их интерес – мой интерес – ваш интерес. Экстренная услуга – экстренная оплата, – с азартом и явным нетерпением выложил однофамилец писателя и психолога.

-           Ну, договор-то я сделаю такой, чтобы никто вас не смог подвести! – спокойно, несколько медлительным тоном, но подчёркнуто твёрдо заверил Фёдоров. – Однако вначале хотелось бы обсудить все детали наших взаимоотношений и, в частности, величину и форму оплаты. При этом – отдельно переводческая работа и отдельно консультации правового характера.

На округлом лице Достоевского в течение нескольких секунд сменилось несколько выражений. Фёдоров понял, что вопросы оплаты однофамильцу писателя хотелось бы отодвинуть „на потом". Но было ясно, что нужда и в переводчике, и в правоведе-консультанте у него и в самом деле острая, неотложная. Иное дело, сколько времени это будет продолжаться. Зная предпринима­тельскую публику, Фёдоров перед своим визитом заручился кое-какими сведениями. С немалыми трудностями он узнал, в частности, кто Достоевскому оказывал переводческие услуги, по каким расценкам оплачивался этот труд, сколько он платил за оформление юридически грамотных доку­ментов. Важным обстоятельством для Фёдорова было и то, что он уже два раза оказывал Альберту услуги в переговорах с иностранцами: один раз – с немцами, другой – с фран­цузами. Достоевский без проволочек оплачивал эту работу. Но сейчас он задал Алексею Витальевичу встречный вопрос:

-           А сколько бы вы хотели?

-           Альберт Фёдорович, ведь это вы сделали мне предложение… Вернее, его часть – ту, которая касается сферы моей возможной деятельности. Так сделайте, пожалуйста, своё предложение полным: такая-то работа за такую-то плату на таких-то условиях расчётов!

-           Ай, что это у нас за кошки-мышки, в самом деле! Ваше слово – и переходим к делу! Ну, и сколько бы вы хотели иметь?

Да, такая форма „диалога" с работодателями стала типичной во время „реформ". Это раньше, при советской власти, люди получали за труд, что ни говори, но всё же – в зависимости от его объёма, сложности, квалифицирован­ности. Теперь же, при „рыночных отношениях", за одну и ту же работу каждый наёмный работник получает столько, сколько сумел урвать, выцарапать, отстоять у своего работодателя. Сами же величины платы за работу – совер­шенно очевидно, в чьих интересах – возведены в ранг „коммерческой тайны". Конечно, ведь так было легче манипулировать людьми, проще присваивать часть их заработка, прикрывать тот факт, что все нынешние богатеи и сверхбогачи суть воры „в особо крупных размерах", что миллиарды они сколотили за счёт распродажи богатств, созданных трудом предшествующих поколений, или же, сбывая на Запад невосполнимые природные ресурсы. Фёдоров решил, что настала пора проявить свою осведомлённость.

– Я не претендую на такой размер оплаты, каким у вас пользовалась Наталья Петровна (это было имя перевод­чицы, не устроившей Альберта по причине технической безграмотности и недостаточно свободного владения языком, хотя она и имела диплом инъяза). Я согласен – но при условии постоянства работы – на половину, то есть сто пятьдесят в час. Юридические вопросы можно обсудить и позже.

Было видно, что осведомленность Федорова непри­ятно поразила его возможного работодателя. Но скромность притязаний кандидата, его спокойное и выдержанное поведение сыграли свою положительную роль. К тому же, квалификация была проверена, когда в прошлом году Фёдоров распознал турецкий акцент предполагаемого германского партнёра Достоевского и рассказал о приёмах, которыми живущие в Германии турки-торговцы пользуются для обмана российских дельцов. Все эти размышления, как и их результат, с отчётливой ясностью для Фёдорова отразились на лице предпринимателя.

-           Ай, пусть будет, как вы сказали! Сто пятьдесят? Нет вопросов – я согласен! Оплата раз в месяц, ну, скажем… Какое у нас сегодня число?.. Так я же и говорю: по пятым числам. Пойдёт?

-           А этот договор, о котором вы говорили по телефону, я подготовлю ко вторнику за пятьсот. Вы согласны? – спросил Фёдоров и, увидев утвердительный кивок, сделанный Альбертом с явным удовлетворением, продолжил: – Но есть ещё один очень важный нерешён­ный вопрос. Вопрос о связи. У меня нет обычного теле­фона, только радиотелефон сотовой связи. При этом – дорогой, потому что номер я получал давно, а менять его значило бы потерять связь с теми, кому этот номер известен.

-           Так поставьте телефон! Какие проблемы?!

-           Проблемы нет, но есть две трудности – большая очередь и высокая цена.

Здесь разговор был прерван новым телефонным звонком. И Достоевский, сделав извиняющийся жест, начал долго и нудно втолковывать что-то о приемлемых и неприемлемых условиях и сроках какой-то поставки из Бельгии. Фёдоров подумал: то ли его будущий работодатель не умеет вести переговоры, то ли подстраивается под своего тупого московского партнёра? Второе, с учётом общего образовательного и культурного уровня дельцов в „эрэфии" казалось более вероятным. Наконец, Альберт с тяжёлым вздохом положил трубку стационарного телефона и счёл нужным доверительно пояснить:

-           Ну, Алексей. Витальевич! Невозможно работать! Ну, не понимают, не хотят понимать люди реальных условий! Думают, в Бельгии – как в России! Хотят навязать иностранцам свои правила игры! Сказал бы я этим столичным козлам. Но мы же интеллигентные люди. Вы понимаете?

-           Да, я-то понимаю, а вот как это объяснить тем. кого вы так ласково назвали. – вполне искренне ответил Фёдоров.

Достоевский в ответ рассмеялся и спросил:

-           Ай, я и не пытаюсь! Делаю вид, что играю по их правилам!.. И на чём мы остановились? Так я же и говорю: телефон. Ну, и что вы имеете мне предложить?

-           Я бы предложил заключить договоры на два телефона в фирме „Связьинформ" Тогда между нами связь будет бесплатной, а с заграницей – около двенадцати рублей за минуту.

Достоевский взглянут на часы, потом перевёл взгляд на экран компьютера, перед которым он сидел, ещё раз посмотрел на часы, что-то прикидывая, и предложил, поднимаясь из вращающегося „делового" кресла:

-           Так я же и говорю: дельное предложение! Поехали за телефонами! Вы на колёсах?

Через какой-нибудь час Фёдоров уже пробирался к выезду из города, имея в портфеле новенький радиотелефон сотовой связи и пятисотенную бумажку аванса в бумажнике. Обнадёживало то, что новый работодатель сам предложил этот аванс и счёл необходимым недвусмысленно пояснить, что радиотелефон – это не подарок, не вещь, переданная в аренду, а часть его затрат как предпринимателя. Да, Досто­евский ещё во время предварительной встречи в феврале самым категорическим образом отказался и от оформления трудовой книжки, и от официальной оплаты труда Фёдорова. Но и с его аргументами Фёдоров не мог не считаться: Достоевский заявил, что у него „нет желания вступать в отношения с этими негодяями-взяточниками" из налоговой инспекции и что финансовое положение его фирмы „пока что не позволяет платить поборы, которые сосёт „этот паук – государство". Впрочем, теперь, после заключения договора с Мальцевичем, неформальность (следовательно, ненадёж­ность) отношений с фактическим работодателем потеряла в глазах Фёдорова свою актуальность. Да, и в этаком своём нелегальном положении он был в реформаторской России отнюдь не одинок!

По дороге домой Алексей Витальевич заехал в универсам, потратив большую часть аванса на продукты, новую соску и некоторые предметы ухода для дочери. Ему не терпелось скорее очутиться дома, порадовать своих любимых женщин переменами в положении, которые он расценивал как отрадные. В самом деле, на какое-то время (вероятно, не менее, чем на год) он будет приносить в семью постоянный доход и, к тому же, зарабатывать, не выходя из дома. Это значило – не только не отрываться от семьи, но и экономить на проезде около двух тысяч рублей в месяц.

Домой Фёдоров попал как раз к обеду. Едва открыв входную дверь, он почувствовал соблазнительный запах каких-то блюд, которые на пару, соревнуясь в кулинарных навыках, готовили его любимые женщины – жена и мать. Младшая пока в этих соревнованиях не учавствовала: она часами что-то „гукала", улыбалась и с интересом разгляды­вала детали своей деревянной кроватки, по которым водила толстеньким пальчиком, временами посмеиваясь с зарази­тельной беззаботностью. В прошлой жизни кулинарные заботы целиком лежали на Алексее Вительевиче. При этом тогда ему приходилось заниматься раздельной готовкой: для себя с женой – одно, для умирающей матери – другое.

Приобретённые в прошлой действительности навыки никуда не исчезли. Как-то раз он приготовил вкуснейшие (как говорила Вика, фирменные) котлеты. Мама сьела одну и задумчиво, будто догадываясь о страшной тайне, медленно, с расстановкой молвила:

-           Лёшечка! Когда же ты научился так вкусно готовить? Ведь, если по совести, я тебя и близко к кухонной плите не подпускала – не мужское это дело!

-           Знаешь, мама, – ответил Фёдоров со смехом, но внутренне холодея от того, что его проницательная мать может о чём-то догадаться, интуитивно добраться до истины. – Во-первых, сколько я за твоей работой наблюдал! А, во-вторых, за время стройки кое-какие навыки приобрёл. Но, если тебе с Викой не нравится, – больше не стану вас отравлять.

-           Нет уж! Отравляй, моё солнышко! В рестораны мы не ходим, так пусть дома будет что-то по-настоящему фирменное! – вмешалась Вика, подошедшая к концу разговора.

Тем дело и кончилось.

Фрагменты прошлого.

3. Безработный.

Алексей Витальевич в очередной раз позвонил в морфологическую лабораторию, которая располагалась на территории областной больницы, то есть километрах в двух от него.

-          Татьяна Петровна, когда вы, наконец, передадите мне журнал?! – спросил он у своей младшей научной сотрудницы, подошедшей к телефону.

В ответ он услышал не слишком вразумительное объяснение:

-          Ой, вы знаете, Алексей Витальевич, такая нескладуха! Маргариты Станиславовны сейчас нет. А без неё что я могу? Я же ничего не решаю.

Фёдоров раздражённо опустил трубку на рычажки телефонного аппарата.

Ему не понравился и сам ответ, и тон, выдававший неискренность и неуверенность подчинённой. Уже в третий раз он требовал от руководительницы лаборатории Маргариты Станиславовны Ершовой журнал регистрации данных измерений и в третий раз выслушивал отговорки, в сущности, означавшие отказ. В чём дело?! Ведь Маргарита, непонятно каким образом числившаяся без учёной степени в должности с.н.с., не могла не знать, что сроки сдачи годового отчёта жёстко определены, что его просьбы – это не прихоть, не каприз строгого руководителя, а необходи­мость. Как он мог писать отчёт, не имея исходных данных? Но именно этого и хотелось Ершовой, которая представила ему две недели назад выполненные ею весьма поверхностно обобщающие заключения, с улыбкой сообщив, что, вот де, их группа облегчила ему дело, выполнив за него часть работы. Фёдорову было ясно, что за улыбкой скрывалась неискренность, за которой ему померещилось нечто вроде тревоги. Содержание же ответа о якобы выполнении работы за него выдавало скрываемую неприязнь. Впрочем, послед­нее Алексей Витальевич отнёс на счёт того, что с его появле­нием здесь три года назад заметно осложнилось положение старшей научной сотрудницы – "бусика" (так принято в их среде называть сотрудников без учёной степени, то есть б.у.с.), снизилась её значимость, а так и не доделанная за эти долгие годы диссертация стала вызывать сомнение и в желаниях, и в способностях, и в квалификации соискатель­ницы учёной степени.

Фёдоров ещё раз набрал номер лаборатории, выяснив прежде всего, вернулась ли Ершова, и, дождавшись, пока она подойдет к аппарату, вежливо, но достаточно жёстким тоном сказал:

– Здравствуйте, Маргарита Станиславна! Вы помните, какое сегодня число?.. Прекрасно! Поэтому в течение часа, пожалуйста, организуйте доставку журнала ко мне! Завтра утром можете сами снять здесь лабораторию с пульта охраны и забрать журнал назад!

Лаборатория, хотя она и располагалась в одном из корпусов университета, фактически числилась за Минис­терством среднего машиностроения и считалась секретной, как и хранившиеся в её шкафах и сейфах материалы исследований. Единственно открытыми данными во всей теме были те, которые получали под руководством Ершовой и журнал с результатами которых требовался Фёдорову для составления годового отчёта. Тем не менее, Маргарита тоже имела так называемый допуск. Получила его года за два до самого Алексея Витальевича, прибывшего в город молодого доктора наук, назначенного вначале ответственным исполнителем темы, затем её руководителем. Приехав в Калининград, Фёдоров был удручён и разочарован.

Разочарован уровнем исследований, который не соответст­вовал даже имевшейся весьма добротной аппаратуре. Удручён отношением тех, кто числился научными сотрудни­ками. Сам он, с юности занимаясь наукой, был не просто убеждён, а знал, что научная работа – это не просто работа, это не только вид деятельности, но и – прежде всего – образ жизни. Только если поиск новых знаний или, несколько высокопарно выражаясь, поиск истины станет главным в жизни, лишь тогда возможен серьёзный результат. И этот результат, вернее – результаты окупят все труды, скучную рутину единообразно организованных бесчисленных опытов, их частых неудач, бессонницу от переутомления, а порой и невозможность встретиться с друзьями, сходить в театр, кино. Когда получаешь долгожданные результаты, точнее – Результат, видишь, что он – действительно нечто новое, потенциально или реально полезное, когда понимаешь, что были не напрасными все мучительные сомнения в правиль­ности выбранного направления исследований, в организации опытов и постановке задач, потому что Результат говорит и сам за себя, и подтверждает: "Ты был прав, не ошибся!",– вот тогда и чувствуешь именно то, что называется счастьем. Тогда всё вокруг начинает восприниматься иначе, становится ярким, радостным, тогда понимаешь, что живёшь не зря, что от тебя есть какой-то прок, нечто новое, что-то полезное.

К тому же, Фёдоров поначалу никак не мог понять причин того, что Ершова отнюдь не спешила завершить работу над кандидатской диссертацией. Более того, заходя в их лабораторию, Алексей Витальевич всякий раз – исклю­чений не было – заставал всех трёх её сотрудниц (одной с.н.с. – Маргариты и двух младших, то есть м.н.с.) за чаепитием и приятной беседой. Только техник лаборант Виктор был всегда занят чем-то существенным по своей части: то отлаживал микротом, то ремонтировал электрон­ный микроскоп, то добивался идеальной работы вакуумных насосов. Сотрудницы неизменно с улыбками приглашали Фёдорова присоединиться, и он временами соглашался, временами – отказывался, ссылаясь на какие-либо дела. Лишь постепенно он стал понимать, что для этих молодых женщин и их руководительницы, постарше, наука – не только не главное в жизни, а вообще лишь вид непыльного и неплохо оплачиваемого способа добычи средств к существованию, весь смысл которого, к сожалению, лежал в тряпках, гостева– нии или встрече гостей, в общем, во всём том, что проще и понятнее назвать одним словом – потребление. Тогда Фёдорову стало понятным, что не только его приход сюда, но и весь его стиль работы – с продуманной планировкой времени, то есть, максимально насыщенным его использо­ванием, да и просто работоспособность, стали ничем иным, как вызовом всему местному укладу. Пусть этот вызов и был непреднамеренным и не осознаваемым им самим – новым руководителем.

В самом начале Фёдоров вполне искренне хотел помочь Маргарите скорее завершить диссертацию, просил в конце рабочего дня задержаться, чтобы обсудить её трудности, выяснить, в чём нужна помощь. Сперва Марга­рита соглашалась, рассказывала о встретившихся труднос­тях. А Фёдоров, объясняя, что он не морфолог, всё же помогал: несколько раз быстро организовывал то вроде бы нужную Ершовой консультацию, то доставку редких реакти­вов или красителей. Но, видя, что благодарность и улыбки сотрудницы за помощь на деле скрывают растущую тревогу и даже неприязнь, оставил это. Маргарита бесспорно увидела, что Алексей Витальевич не понимает её, не видит её истинных намерений. Желая продлить это непонимание и, в свою очередь, не понимая, что на фоне его работоспособ­ности все они вскоре станут выглядеть бездельницами, видя огорчение Алексея Витальевича, она благодарила за помощь и уклонялась от неё, ссылалась то на болезнь дочери, то на ревность мужа – моряка, который в кои-то веки оказался дома. Как-то раз даже принесла бутылку коньяка в подарок на день его рождения. При этом, увидев, что Фёдоров не разбирается в винах и не смог оценить редкость и дороговизну презента, пояснила: "Муж из Санта-Круса привёз!" Фёдоров в ответ удивлённо мотнул головой и, догадавшись, что отказываться нельзя, поблагодарил. После этого случая он перестал атаковать Ершову своими предложениями о помощи в завершении (да в завершении ли?!) диссертации.

Он мог понять и ревность мужа, и первостепенную важность для женщины любых семейных дел по отношению, например, к работе. Более того, был убеждён, что поддержа­ние семьи, бережное пестование семейных, супружеских отношений, забота о правильном воспитании детей и распоз­нании их природных способностей – всё это и составляет главную жизненную задачу любой нормальной женщины. Но сам-то он прошёл совершенно иной путь. И хотя был всего на пару лет моложе Маргариты, так и не смог, к своему большому огорчению, не сумел обзавестись собственной полноценной семьёй. Правда, в восемьдесят четвёртом он познакомился в поезде с одной девушкой, которая сразу же расположила его к себе, чтобы не сказать больше. Но. она ехала в Калининград, чтобы стать студенткой, в то время как Фёдоров только что защитил докторскую диссертацию.

Дальше дела пошли так, что он не смог, не имел морального права сделать ей предложение: эта девушка стала не простой студенткой, а попала в его группу, где он вёл курс психологии. Потом она взяла академический отпуск, чтобы ухаживать за отцом, поражённым смертельным недугом. Затем перешла на заочное отделение и. переве­лась в Ленинград, а недавно уехала туда, чтобы подготовить­ся к получению диплома. Фёдоров пришёл на вокзал, чему его бывшая студентка Виктория не только удивилась, а и обрадовалась, но он так и не решился сказать ей то, что уже давно собирался. Правда, когда поезд уже тронулся, Виктория, долго стоявшая в тамбуре и глядевшая на него сияющими глазами, что-то прокричала, помахав рукой. Что именно, он не расслышал. А потом. потом опять с головой ушёл в работу: надвигалось время подготовки и сдачи годового этапа работы. Потом он казнил себя за нерешитель­ность, которую сам же и объяснял себе полным отсутствием опыта. С другой стороны, его беспокоили и двенадцать лет разницы в возрасте, и отсутствие полной уверенности в том, что она смогла бы стать его супругой в истинном значении этого слова, соратницей. А иначе было нельзя: наука как образ жизни и тип мышления неизбежно бы их разлучила. Удивительно ли при нынешнем-то легковесном отношении к браку, к готовности женщин радостно идти на развод.

Всё это Фёдоров считал недопустимым вообще и неприемлемым для себя. К тому же, он уже повидал горе некоторых своих однокурсников. Один из них, сын профес­сора, за три месяца после развода совершенно облысел, сморщился, стал выглядеть лет на двадцать старше своих лет. Иные вещи лучше познавать со стороны, без личного опыта,– полагал Фёдоров. Как бы то ни было, но он с совершенно искренним сочувствием выслушивал сетования своих подчинённых на семейные неурядицы. Даже пытался давать им дельные, как он полагал, советы, проверенные специалистами – психологами и сексопатологами. Но это так и не помогло установлению контакта с сотрудницами, скорее – наоборот.

Фёдоров-то исходил из священности института брака, понятно, не употребляя таких выражений, из незыблемости половых ролей мужчин и женщин, предписанных самой природой и социальным наследованием. А его "бусики", сотрудницы были женщинами совсем иных убеждений. Он долго не мог понять причин, полагая, что все их временами прорывавшиеся откровенности, включая и пренебрежение к мужчинам как к человеческим особям, результат эманси­пации, феминизма. Лишь как-то раз один из сотрудников университета, застав Алексея Витальевича расстроенным после одной из стычек делового непонимания сотрудницами и, видимо, сочувствуя, объяснил, в чём дело. По словам этого коллеги, носившего вполне еврейскую фамилию, выходило, что всё дело в особенностях еврейского воспи­тания его сотрудниц, в особенностях их мировоззрения. Улыбнувшись полной неосведомлённости Федорова, никогда не придававшего значения национальности в любых вопросах кроме культуры и традиций, и взяв с него честное слово, что тот не выдаст источник сведений, этот коллега многое порассказал Фёдорову. Для этого они уединились в его лаборатории, чего, вообще-то, по условиям режима, делать не полагалось. Так Алексей Витальевич впервые познако­мился с законами талмуда, сущностью сионизма, узнал и о резолюции Генеральной Ассамблеи ООН от 10 ноября 1975 года, согласно которой сионизм, с полным на то основанием, был отнесён к виду расизма, в сущности, отождествлён с фашизмом.

-          Так что же мне делать? – просил совета Фёдоров.– Мне же от них ничего, кроме нормальной, добросовестной работы не надо. Да я и не подозревал ни об их националь­ности, ни о твоей!

-          Ничего тут не поделаешь! – убеждённо ответил коллега– просветитель, мотнув головой. – Оставь всё как есть!

Фёдоров крепко пожал ему руку, прощаясь, и пообе­щал, что завтра же вернёт и словарь Даля на букву "ж", и копию резолюции Генеральной Ассамблеи ООН № 3376. Всё это, однако, не помогло. Алексей Витальевич усвоил, что для его сотрудниц работа – лишь неприятная обязанность, необходимое зло, что диссертации, поскольку ничего в должностном положении не добавляют (даже при условии надбавки за степень!), лишь вредны, так как заставят ощутить свой истинный уровень. Но оправдать недобросовестное отношение к служебным обязанностям он не мог, не умел. Да, честно говоря, и в вопросе о диссертации Ершовой ему ничего не было ясно. Ведь сам– то он сделал почти четыре! Ну, первую, ещё по хирургии, не удалось завершить по причине смерти профессора, а у преемницы покойного руководителя были и свои взгляды, и свои. интересы, далеко вне рамок науки. Вторую он с блеском защитил. Но когда всего за восемь месяцев дорабо­тал её до уровня докторской, к тому же получив ещё два очередных авторских свидетельства, последовал разгром­ный отказ в допуске к защите. Лишь годы спустя Фёдоров узнал, что невзначай вторгся в сферу, негласно отведённую москвичам. И не просто москвичам, а тем, кого вполголоса и с явным оттенком презрения настоящие исследователи называли блатными. Пришлось браться за другую тему – уже с оглядкой на возможные "подводные камни" и прошлую неудачу. Этой своей работы Фёдоров стыдился: он видел, что работал в заведомо неперспективном направлении, что вся эта официально утверждённая научная проблема ведёт в тупик. Но и здесь он сумел получить принципиально новые результаты, отчего молодой доктор наук и получил направление в сферу оборонной науки. Мог ли он на фоне такого личного опыта, своих убеждений и в своём официальном положении допускать недобросовестность, тем паче – откровенную халтуру?

В установленное время журнала с данными, необхо­димыми при составлении годового отчёта о НИР (научно– исследовательской работе), он так и не получил. Не было его и спустя ещё два часа. Лишь за час до окончания официального рабочего дня он получил истребованный журнал от Татьяны Петровны с напоминанием обещания вернуть его утром. На фальшивую улыбку своей сотрудницы Федоров не ответил. Он мрачно взглянул на часы и спросил:

– Вы так полагаете? Может быть, вы считаете, что я должен остаться здесь ночевать? Ладно, к обеду, пожалуй, управлюсь, – продолжил он, не дождавшись ответа и убирая в свой рабочий стол журнал, к которому при этих словах почему-то непроизвольно дёрнулась рука принесшей его сотрудницы.

Однако та, ни слова не говоря, вышла из лаборатории. Алексей Витальевич недоумевал: в чём дело? Почему она, то есть все они так странно себя ведут в связи с этим несчастным журналом? По правде говоря, эти результаты мало, что вносили в общие итоги НИР. Однако, поскольку всё это было внесено в план, поскольку надлежало отчи­таться по всем полученным результатам, не представлялось никакой возможности исключить морфологический раздел.

Раскрыв журнал, Фёдоров сразу же обратил внима­ние на то, что первая страница склеена. Собственно, это был не журнал, а общая тетрадь большого формата, разграфлён­ная под журнал. В таких тетрадях за обложкой из дерматина следует лист плотной желтоватой бумаги, а затем уже идут 96 страниц, разлинованных, в данном случае, "в клеточку". Вроде бы, приклейка первого тонкого разлинованного листа к этому плотному соответствовала желанию сотрудниц, заполнявших журнал, не дать истрепаться этой странице, содержащей ключевые данные. Но Фёдоров заметил, что к первому листу из плотной бумаги приклеено два тонких, собственно тетрадных. Это порождало сомнения и вызывало вопросы. Расположив этот лист против света своей яркой настольной лампы, Фёдоров увидел, что первая страница, содержавшая данные, наклеена поверх другой, тоже содержавшей какие-то числа. А уже эта заклеенная страница была закреплена на первом плотном листе общей тетради, предохранявшем страницу от повреждений. Ненадолго задумавшись, Алексей Витальевич подошёл к шкафу с реактивами и выбрал в нём тот, что помог быстро и без повреждений разъединить склеенные листы.

Проделав эту процедуру, он пришёл в негодование: первый лист, впоследствии заклеенный, содержал два ряда данных, не совпадавших ни друг с другом, ни с данными второго, верхнего листа, прикрывавшего собой всё это. Заклеенные данные были нанесены чернилами. Другие, здесь же, – карандашом с небрежными следами резинки. Посмотрев выставленные на обозрение данные, сравнив их с плохо стёртыми карандашными и с сохранившимися чернильными на заклеенной странице, можно было прийти только к одному выводу – фальсификация.

Долго просидел Фёдоров на работе. Все уже давно разошлись. Именно, когда все ушли по домам, он быстро составил докладную записку на имя ректора университета, в которой не только мотивированно излагал свой отказ составлять ту часть отчёта, которая касалась фальсифициро­ванных данных, но и доказывал сам факт фальсификации, а также высказал соображения на тему, чему эта фальсифика­ция должна служить. Докладная получилась длинной – два листа на машинке через полтора интервала. Положив бумагу себе в портфель, Фёдоров позвонил на пульт, чтобы поставить лабораторию под охрану:

-          Здравствуйте, объект номер двести восемьдесят девять сдал Фёдоров.

-          Объект принял лейтенант Лебедев.

-          Это ты, Стас?– уже другим, не официальным тоном произнёс Алексей Витальевич. Он симпатизировал этому милиционеру с тех пор, как тот, одетый в гражданское, как-то раз пришёл в лабораторию, быстро устранил неполадки прибора сигнализации, ловко орудуя паяльником, и высказал несколько дельных соображений по поводу лабораторного прибора, который мастерил Фёдоров.

-          А вы инженер? – спросил он в тот раз.

-          Да нет, что вы! Простой техник! Вот перехожу в милицию, будем вас под охрану брать!

Они тогда познакомились. Фёдоров похвалил техника за добротные инженерные знания, предположил, что в милиции при таких способностях он быстро дослужится до майора. Впоследствии так и вышло. Но в этот раз он сдавал объект пока ещё лейтенанту (или уже лейтенанту, ведь год

назад он был младшим), который вполне по-дружески

поинтересовался:

-          А вы, я вижу, расстроены? Или просто устали? Отчёт, Алексей Витальевич?

-          Отчёт. Но ты, Стас, угадал – расстроен донельзя. Представляешь, сотрудницы-то мои – данные подделали.

-          А вы спуску не давайте! Я этих баб давно знаю, пораньше вас. Всё удивлялся, как вы ещё уживаетесь. Они же нас, русских, вообще за людей не считают.

-          Да, так уж получилось . Кстати, в этом вопросе я тоже теперь грамотный. А просветил меня, знаешь, кто? Их, так сказать, соплеменник. Так что, Стас, люди разные бывают! Ну, пока!

-          Что, ректору хотите доложить? Не советую.

-          Правильно догадался, милицейская твоя голова. Но не могу же я на основании фальшивки отчёт писать! Да какой отчёт! Сам ведь знаешь, на кого мы работаем! – не договаривая, намекнул Фёдоров.

-          Алексей Витальевич, – с тревогой в голосе продолжил лейтенант. – Ведь у него же младший брат на Горбача работает! Вы что, не понимаете?!

-          Правда? Вот уж удивил. Послушай, вы же всё пишете.

-          Да не. Я давно отключил, как вы на пульт сдали. А, вообще-то, я, конечно, заболтался. Ну да, работы в такое время нет – все уже давно посдавали, а преступников – если будут – ждём позже. Ну, успехов вам!

Фёдоров едва успел на последнюю электричку в Зеленоградск, где он тогда жил.

На следующий день утром Фёдоров отправился в административный корпус, где непременно решил дождаться секретарши ректора с тем, чтобы вручить ей свою доклад­ную записку. Отношения с этой молодой дамой, явно имевшей очень высокое мнения о себе, у него не сложились. Ему так и не удалось понять, что же для неё представляет интерес, кроме как выступать в роли неприступного цербера. Она считала не только возможным, но и нормальным вести себя весьма резко с людьми, которые были значительно старше её годами и заслугами. Впрочем, в последнем смысле её отношение к учёным и преподавателям универси­тета было дифференцированным и зависело в первую очередь от того, как относился к этим сотрудникам ректор. Приходи­лось также слышать, что секретарша любила принимать подарки от посетителей, но брала не от всякого, не во всякой форме и не всегда. Алексею Витальевичу и в голову не прихо­дило, что в целях успеха его сегодняшнего визита не дурно было бы использовать приношение взятки (ведь так на самом деле следовало оценивать эти "подарки"!). Впрочем, сомни­тельно, что она бы что-то от Фёдорова приняла.

Наконец, секретарша появилась в коридоре и, едва кивнув в ответ на вежливое приветствие Фёдорова, скрылась за дверью приёмной. Выждав ещё минуты две – три, Фёдоров негромко постучал в дверь и, так и не дождавшись ответа, зашёл в "предбанник" приёмной с вежливым, но твёрдо сказанным "Разрешите?"

-          Ну, что там у вас? Я сегодня очень занята!

-          Это понятно! Передайте, пожалуйста, эту докладную записку Николаю Алексеевичу и отметьте на моём экземпляре входящий номер, – попросил Фёдоров, торо­пясь, чтобы его не перебили. И, хорошо зная привычку церберессы отказывать посетителям всегда и во всём, когда это только возможно, продолжил:

-          Это касается годового отчёта и важно для университета!

С этими словами он протянул секретарше свою докладную, которую та сразу же, приняв высокомерное и одновременно критическое выражение лица, начала читать, неодобрительно хмыкая и дёргая головой.

-          Светлана Сергеевна! – обратился к ней Фёдоров, ста­раясь чтобы его голос не звучал резко. – Я думаю, ректор сам разберётся, а вы, пожалуйста, зарегистрируйте и отметьте входящий номер на моём экземпляре!

-          Я знаю, что мне делать! Не мешайте!! – прозвучал резкий ответ и его продолжение: – Возьмите назад эту чепуху! Николаю Алексеевичу некогда разбираться в ваших литературных изысканиях!

-          Светлана Сергеевна! – настаивал Фёдоров. – Докладная записка составлена на имя ректора, – это во-первых; а во-вторых, её содержание носит чисто рабочий, а не литературный характер! Пожалуйста, зарегистрируйте! Или вы хотите, чтобы я отправил заказным письмом?!

Секретарша с явной неохотой проставила входящий номер на втором экземпляре, небрежно швырнув его Фёдорову и подумав, что тот и правда мог отправить свою деловую записку заказной почтой.