Помоги проекту - поделись книгой:
Александр Филатов
Тайна академика Фёдорова
Пролог.
Секретарь Светлогорского горкома КПСС Пётр Николаевич Олялин сегодня выехал из дому гораздо раньше обычного. Ещё не было семи часов, как он вышел из квартиры и подошёл к своей „Пчеле", стоявшей во дворе. Было свежо, но не морозно, как этого можно было ожидать. Весь год оказался необычайно холодным, но вот пару недель назад, в конце октября, природа взяла своё, стало значительно теплее. Пётр Николаевич взглянул на небо. Рассвет только– только занимался, но было видно, как клочья туч, разорванных свежим ветром, волокло почти над самой крышей его пятиэтажки. Уже третью осень встречал Пётр Николаевич в Кёнигсберге, но всё ещё никак не мог привыкнуть ни к местному климату, ни к низкому полёту туч. В родной Липецкой области и небо, и природа, и погода были совсем другими. Но после успешной защиты докторской диссертации по социальной психологии в феврале 2015 года его документы отправили в конкурсную комиссию, где он совершенно неожиданно для себя получил самый высокий балл и был направлен для работы в Кёнигсберг, а этой весной оказался избранным на свою нынешнюю должность.
Ещё раз взглянув на небо, он решил, что синоптикам верить всё же не стоит – дождя сегодня, пожалуй, не будет. Окна его дома загорались одно за другим: люди собирались на работу в эту последнюю предпраздничную пятницу. Зажёгся свет и в кухне его квартиры. „Вот непосед а",– подумал о жене Пётр Николаевич,– ведь болеет, а опять поднялась ни свет ни заря.
Открыв водительскую дверцу, Пётр Николаевич быстро уселся на сиденье и нажал кнопку главного реле аккумулятора. Включив свет, он дотронулся до педали „газа" и с лёгким жужжанием передних электродвигателей выехал со двора. Движение в городе ещё только начиналось, и через пару минут он уже подъезжал к окружной дороге. Выехав на неё, он задал автомату поддержания скорости разрешённый максимум – 120 километров в час и, поуютнее устроившись на сиденье, отдался своим мыслям. А забот было много – через четыре дня праздник. А ведь хотелось, чтобы их городская программа оказалась лучшей во всей области. Поэтому многое ещё надо было проконтролировать и организовать. А тут ещё в понедельник, шестого, на трансатлантическом советском грузовом экраноплане прибывала официальная делегация компартии США, которая, как это Петру Николаевичу стало недавно известно, хотела добиться от него – ни много, ни мало – финансовой помощи для нефтяников Техаса.
Нагловатым и не слишком-то сведущим американцам невозможно было объяснить, что КПСС никакого отношения к решению экономических и финансовых вопросов не имеет и не вправе иметь, что это орган идеологический, что главная задача партии в СССР – это забота о моральном здоровье людей и всего советского общества. Ну, конечно, немаловажной является и функция Суда Справедливости, разрешающего большинство гражданских дел (понятно,– кроме имущественных). Но эту функцию америкашкам, не имеющим понятия о том, что такое солидарное традиционное общество, лучше вообще не упоминать. К тому же, в их наречии (как, в прочем, и в большинстве европейских языков) нет понятия „справедливость", есть лишь „правосудие". Наконец, у самих-то американцев партийная система иная – несколько похожая на ту, что была в СССР до воплощения в жизнь решений 19-го и 27-го съездов КПСС около 30 лет назад. В США компартия представляла собой орган контроля и руководства государственным аппаратом. Она выполняла важную роль мобилизационного объединения общества. Впрочем, иначе, пожалуй, и быть не могло после тяжелейшей экономической катастрофы девяностых годов прошлого века, когда рухнула финансовая пирамида ничем не обеспеченного американского доллара. В то время страны, исполнявшие роль доноров для грабительской экономической системы США, выходили из их зоны влияния одна за другой. От развязывания большой войны мир спасла тогда лишь военная мощь Советского Союза и публикация им во всём мире сверхсекретных планов не только США, но и тех сил мировой закулисы, которые претендовали на роль Мирового Правительства.
Распаду системы „глобализма" в немалой степени способствовало и то, что к началу девяностых СССР взял на себя роль лидера в духовном развитии человечества. Нет, речь здесь не о том, что около 50% результатов фундаментальных исследований и более трети – в прикладных науках исходили из СССР, а в том, что именно наша страна предложила новые тогда (общепризнанные теперь) духовные идеалы развития человечества. Тупиковость и варварство потребительской ориентации развития, обусловленные "рыночной системой", стали в то время очевидны для многих. Движение "зелёных" и экологистов было одним из наиболее активных и действенных союзников в распространении идей, исходивших из СССР. Второй силой были страны Латинской Америки, неофициальным, но несомненным лидером которых стал человек-легенда Фидель Кастро. Наконец, третьими, кто, хотя и не сразу, зато потом последовательно и действенно, поддерживал Советский Союз, стали мусульманские страны.
Выяснилось, что предложенная СССР новая идеология духовного развития человечества и справедливого мироустройства очень близка мусульманам. Исламские лидеры пошли на компромисс и поддержали тех европейцев и южноамериканцев, кто пропагандировал отказ от потребительства, запрет алкоголя и супружеской неверности.
Исламский фундаментализм как-то быстро, в течение всего лишь нескольких лет после краха старых США, исчез, будучи прежде искусственно поддерживаемым и культивируемым этой империей насилия и зла. Израиль, хотя и сохранил своё название, стал новым палестинским государством, потеряв своего финансового и фактического заокеанского партнёра. После краха прежних США дышать на Земле стало легче ещё и физически: доля загрязнения биосферы этой страной сократилась в процентном отношении более чем втрое. Но так как за последние пятнадцать-двадцать лет повсюду стали внедряться новые энергосберегающие технологии, а расточительство этой страны прекратилось вместе с её экономическим и финансовым крахом, то количество вредных атмосферных выбросов и вообще отходов сократилось почти вдесятеро. Конечно же, это не стало бы возможным без краха "транснациональных" американских монополий, физически уничтожавших изобретателей и "прятавших под сукно" их новаторские идеи.
Бесспорным было и то, что немалую роль в информационной и психологической подготовке этих изменений сыграли переведённые на все языки труды выдающегося философа современности С. Г. Кара-Мурзы, этого Канта политологии и социологии. А коллективные труды Института Теории Социализма и Коммунизма ЦК КПСС завершили идейный разгром еврокоммунизма и евроцентризма, социал-дарвинизма и экономизма, наглядно показав, что каждая из культур найдёт свой неповторимый путь к построению общества справедливости, к духовному развитию человека. Людям были даны новые – духовные, а не потребительские ориентиры развития – в единстве с природой, а не в противостоянии ей.
США – этот оплот новых кочевников, тогда раскололись на несколько "суверенных" государств. Уже готова была начаться между ними кровопролитная гражданская война. Но СССР через Совет Безопасности ООН сумел добиться предотвращения этого, восстановив единство страны, хотя и в виде рыхлой конфедерации. Обесценившиеся уже было в миллион раз доллары, поднялись в цене более чем в сто раз (до одной десятитысячной их былой стоимости), а введение карточной системы предотвратило голод и массовую нищету. При поддержке СССР, ГДР и Франции – экономически самых могущественных стран мира, строились предприятия, позволявшие поддерживать жизнеобеспечение населения США в новых условиях. Ведь теперь этой стране не приходилось рассчитывать на дешёвый труд новых промышленных стран Азии, нужно было заниматься самообеспечением, отказаться от неестественной роли всемирного управляющего. С наркодельцами и организованной преступностью удалось покончить в два года. Но всё равно, воспитанные на идеалах потребительства, скверно образованные американцы, многие десятилетия впитывавшие с телевизионного экрана склонность к насилию, роскоши и половой распущенности, оставались неспособными воспринять идеи творческого, духовного предназначения человека на Земле. Они всё ещё воспринимали своё теперешнее скромное экономическое положение как нечто временное, видели в нём не итог безумия своих политиков, а результат происков внешних врагов. Неважно, что этими врагами был весь внешний мир, отказавшийся экономически содержать Америку!
Хотя аббревиатура США и расшифровывалась теперь как Социалистические Штаты Америки, по мнению Олялина, социализмом там пока что даже и не пахло. Название являлось лишь ориентиром развития и орудием приостановки всемирной ненависти к былой империи зла. Ясно, что в таких условиях компартия США не могла не стать органом тоталитарного контроля и управления. Конечно, явление это временное, но пока что было именно так. Однако имелась ещё одна трудность в общении с американцами – почти никто из них не владел иностранными языками, а объясняться на деликатные темы через переводчика… Сам-то Пётр Николаевич читал Сименона в подлинниках и свободно изъяснялся по-немецки, а английского не знал и знать не хотел: с детства невзлюбил английское наречие, – в те времена, когда о близком крахе США никто даже не подозревал, но постепенно – закономерно и неуклонно – во всём мире нарастала ненависть к политике и практике этого очередного претендента на мировое господство.
За этими мыслями Пётр Николаевич незаметно доехал до Романовской развязки и свернул с автострады на сельскую дорогу. Здесь путь в Светлогорск проходил почти по самому берегу. Сбавив скорость до шестидесяти, Пётр Николаевич заметил моргающий красный сигнал на щитке приборов. Это загорелся сигнал разряда ходового аккумулятора. Беда с этими немецкими батареями – ещё двух лет не отслужила, а уже не держит заряд. Ярославские батареи раза в три надёжнее. Но „Пчела" – так называл свою машину Пётр Николаевич (официально она именовалась "Бинэ", что, впрочем, по-немецки то же самое) – была дорога ему как подарок немецких друзей. Полтора года назад, когда он ещё только-только освоился в своей новой работе освобождённого секретаря парторганизации крупнейшего в области нефтеперерабатывающего предприятия „Нефтехимпром", в составе большой делегации выехал в ГДР. Вот там-то в Рюссельсхайме его и премировали „за большую помощь и инициативу в налаживании политико– воспитательной работы" (так это официально именовалось) на Собственном Народном предприятии „Адам Опель". То, что Пётр Николаевич предложил рюссельсхаймским автомобилестроителям, было его первой – после диссертации – серьёзной практической находкой, которая и в самом деле могла помочь в преодолении последствий американского образа жизни, десятилетиями насаждавшегося в ФРГ (так раньше именовалась западная часть нынешней ГДР). К тому же, подарок совпал с сорокалетием Петра Николаевича.
Так или иначе, а машиной он дорожил. Но теперь пришла пора подумать о поиске подходящего ходового аккумулятора отечественного производства. Лучше всего, разумеется, могла помочь одна из частных фирмочек, как грибы после дождя расплодившихся лет около десяти назад во всей стране. Жёсткие лицензионные правила, в частности, обязательное изъятие лицензии после второй признанной судом рекламации, отпугивали всех, кто пытался извлечь нетрудовые доходы, но каким-то образом просочился через строгие психологические тесты. Зато людям, действительно творчески одарённым, имевшим изобретательскую жилку или просто новые организаторские идеи, такая система давала большой простор. Временами в таких частных предприятиях можно было встретиться с почти фантастическими новинками. Вот и в сфере обслуживания электромобилей был в Кёнигсберге один самородок, умевший почти втрое повышать ёмкость аккумуляторов. Другой занимался продлением вдвое сроков их службы. Прикинув, кто бы ему мог лучше помочь, Пётр Николаевич свернул налево – вниз, к озеру. Через несколько минут он будет у дома человека, ради встречи с которым так рано выехал из Кёнигсберга.
Действительный член Академии наук СССР Фёдоров был не только учёным мировой известности. Он слыл ещё и оракулом. Посмеиваясь вслух над собой, он одновременно давал такие прогнозы будущего, которые никогда ещё не обманывали, всегда сбывались. Как Фёдоров умудрялся делать такие безошибочные предсказания, было совершенно непонятно. Правда, он чаще всего отказывался публично делать предположения о будущем и строить прогнозы. Здесь не могли помочь ни ловкость журналиста, ни хитрые приёмы. Напротив, Фёдоров тут же разоблачал такие попытки, выставляя интервьюера напоказ в качестве манипулятора сознанием. Но если уж он соглашался сделать прогноз, то ошибка исключалась. Исходя из всего этого, Олялин считал, что Фёдоров – просто очень опытный системный аналитик, научившийся по части восстанавливать целое. А ведь наше настоящее – это и есть одна из таких составных частей того, что называется будущим!
Но Пётр Николаевич ехал к академику вовсе не за прогнозом и не за советом. То есть, совет-то ему как раз был нужен, но совсем не в виде прогноза будущих последствий каких-либо поступков – его или других людей. Пётр Николаевич, будучи опытным психологом и социологом, занимался ещё и – чисто из любви к исследованиям – историческим анализом мотивации поведения известных общественных и политических деятелей. Он даже разработал свой, пока ещё не запатентованный, метод количественной и качественной оценки мотивации действий людей в зависимости от самых различных (общественных, семейных, личных) обстоятельств. В будущем эта методика оценки обещала перерасти в метод, который позволял при поиске подходящих кандидатов на важные должности отбирать самых способных и перспективных людей, отсеивать тех, кто мог бы стать неявным источником социального вреда. Конечно, чтобы превратить свои первые намётки в настоящий, чётко работающий метод, предстояло ещё много потрудиться, скорее всего, не один год. Но дело было даже и не в этом.
Проанализировав по своей методике решения и опубликованные высказывания известных в СССР деятелей в революционные восьмидесятые годы двадцатого века, Пётр Николаевич обнаружил странный разрыв в мотивации и логике их действий и поведения в период 1982 – 1984 годов.
До этого временного отрезка и после него (плюс-минус один год) все решения и поступки, сведения о которых удалось найти в архивах, хорошо соответствовали выведенной им формуле. Но в течение этого короткого времени совершался такой качественный скачок, что действия (и поведение) одного и того же человека до и после данного периода выглядели как поступки совершенно разных людей! Причём, явление это было не единичным, а представлялось систематическим, массовым. Пётр Николаевич, сколько ни бился, не мог этого феномена объяснить. А характер у него был таков, что, встречаясь с трудностями и препятствиями, он неизбежно удесятерял усилия, а изобретательность и находчивость его росли как бы сами собой.
Так продолжалось до тех пор, пока Олялин не попытался связать обнаруженное им явление с хронотроникой. Конечно, как и всякий другой, он практически ничего не знал об этой сверхсекретной науке. Известно было лишь, что наука изучает свойства и динамику потоков времени, а также их возможное влияние на сознание человека. Засекречена она была потому, что могла привести к созданию такого оружия, перед которым термоядерная бомба в сто мегатонн показалась бы детской игрушкой. По крайней мере, так об этом рассказывал в своих крайне редких интервью сам основатель науки – академик Фёдоров. Зато каждому был известен приводимый им пример: дети ощущают время как более протяжённое, чем пожилые люди; и это – не кажущееся психическое явление, но установленный хронотроникой факт. Столь же широко были известны случаи практического применения этого открытия, когда в НИИ Хронотроники смертельно больные люди получали возможность "растяжки времени" и уходили из этой жизни удовлетворённые, так как их труд оказывался завершённым и мог принести пользу людям. Как социальный психолог знал Пётр Николаевич и иное: нередко широкое оповещение по телевидению о завершённых таким способом книгах, трудах и открытиях было лишь предсмертным утешением неизлечимых больных. Зачастую оконченные в НИИ Хронотроники работы этих больных были бесперспективными или дублирующими уже известные открытия. Но гуманность таких опытов в НИИ была очевидной и бесспорной!
Сейчас же Олялин, обдумывая обнаруженное им явление, рассуждал: а не может ли оказаться так, что установленные им по архивным данным поведение, поступки и официальные решения людей оказались результатом воздействия из будущего? И, если так, то не было ли такое воздействие осознанным и целенаправленным? Не связаны ли знаменитые, всегда оправдывающиеся прогнозы самого Фёдорова результатом такого влияния будущего? Наконец, не способно ли подобное "знание будущего" так изменить, детерминировать поведение человека, что в результате наступит качественно иное будущее, отличающееся от того, которое он будто бы знает? Пётр Николаевич сознавал, что встал на крайне зыбкую почву таких догадок и предположений, которые если кому и к лицу, то не общественному деятелю, не учёному, а скорее уж писателю-фантасту. Как бы то ни было, а кто кроме основателя загадочной науки хронотроники мог ему помочь разобраться во всём этом?!
Между тем, за время пути совсем уже рассвело. Почти ничего не осталось от обрывков тёмных туч, давеча плывших над городом. День обещал быть не по-ноябрьски солнечным и, хотелось надеяться, тёплым. Но что это?! У самого въезда в колхоз имени Сталина справа от дороги вдруг появился быстро густеющий туман странного фиолетового оттенка. Он простирался ввысь на высоту 10 – 15 метров и тянулся в сторону сосняка, окружавшего филиал НИИ Медико-биологических проблем МЗ СССР, расположенный почти на самой кромке морского берега. Внезапно стало совсем темно из-за чёрных огромных туч, взявшихся непонятно откуда. Сверкнула яркая молния и почти сразу же вслед за ней с ужасающим грохотом, свидетельствующим о близости разряда, разразился гром.
Пётр Николаевич остановил машину на обочине асфальтовой дороги, включив аварийную сигнализацию и подфарники, и вышел наружу. Свежий, насыщенный озоном воздух заполнил грудь. Олялину невольно вспомнилось, как лет около двадцати назад, только что получив звание кандидата в мастера спорта СССР, он на радостях бросился на своём планёре в грозовую тучу. В тот раз так же близко сверкнула молния, и воздух был столь же густо напоён озоном. Но Пётр Николаевич тут же забыл об этом и попытался пройти вперёд, к дому, известному как дача академика Фёдорова. В этом небольшом двухэтажном домике академик жил со своей семьёй. Фёдоров в свои без малого семьдесят лет работал в качестве научного руководителя филиала НИИ. Нескольких шагов, отделявших Олялина от дома Фёдорова, ему сделать не удалось: внезапно хлынул по-летнему проливной, но по-осеннему холодный дождь. Чтобы не промокнуть до нитки, Олялин нырнул в машину и включил стеклоочиститель. Хотя тот работал на полную мощь, с потоками воды справиться ему не удавалось. Не было видно ни зги. В уютном тепле электромобиля отчётливо слышалось, как грохотали струи воды по крыше и стеклам. Но ни одна капля не попала вовнутрь, за что Пётр Николаевич был от души признателен немецким автостроителям.
Глава 1.
Сквозь поверхностный, не дающий настоящего отдыха сон, он услышал жалобный стон матери в соседней комнате и почти сразу же – собственное имя. Осторожно, стараясь не потревожить жену, которая почти наравне с ним несла тяготы ночного ухода за Ольгой Алексеевной, Фёдоров поднялся с постели. Накинув халат, он приоткрыл дверь спальни и вышел в тесный коридорчик. Здесь было три двери: одна вела в спальню, вторая в комнату тяжело больной матери, а третья в кладовую. Высокая арка соединяла коридор с прихожей. Всё это освещалось зеленоватым светом ночника, свет которого проникал через полуприкрытую дверь маминой комнаты. Вообще-то Ольга Алексеевна просила не закрывать дверь своей комнаты, но это было невозможно: она почти постоянно жаловалась на холод, хотя в доме поддерживалась температура в 22 градуса. Поэтому в её комнате всё время горел электрический обогреватель.
Алексей Витальевич с силой потёр ладонями лицо, стараясь не только прогнать усталость, вызванную пятимесячным недосыпанием, но и пытаясь придать себе по возможности бодрый вид. Помедлив ещё секунду, он вошёл к матери.
- Ну, что же так долго?! – слабым голосом упрекнула она и почти сразу же горько заплакала: – Зову, зову – и никого нет, целыми днями лежу тут совсем одна, никому не нужная…
- Ну, что ты, мама! Я же здесь, с тобой. Но поспать-то ночью всё же надо. Ты же знаешь, что я и сам нездоров.
- А разве сейчас ночь? А где Вика, а бабусенька где? Почему она ко мне никогда не заходит? – вновь начиная плакать, спросила мама.
Щемящая сердце жалость резанула Алексея. Собственные недуги и переутомление отступили назад. Как объяснить маме, что её родителей, в том числе его бабушки, которую она хотела видеть, уже без малого сорок лет нет на свете. Как объяснить и при этом не обидеть?! А ведь совсем недавно – два – три месяца назад – мама обладала светлейшим умом. А семь месяцев назад, до травмы, её работоспособности и активности завидовали сорокалетние. Алексею несказанно больно было видеть не только страдания матери, но и то, как необратимо быстро угасал её ум. Конечно, любому морально здоровому человеку тяжело присутствовать при угасании родителей. Но здесь– то случай безусловно особый.
Ольга Алексеевна, как и все пенсионеры страны, в результате "реформ" осталась без достаточных средств к существованию. Но она не растерялась и не впала ни в уныние, ни в усталое безразличие. Уже в начале катастрофы девяносто второго года, давно спланированной американцами и тщательно подготовленной всеми этими гайдарами – чубайсами и прочими "младореформаторами", она занялась репетиторством. Как и Алексей, она никогда не умела потребовать должное за свой труд. Её почасовые ставки были в три – пять раз ниже стандартных в Калининграде. Но огромная работоспособность обеспечивала неплохой доход, по нынешним временам даже завидный. И хотя из-за болезни ног она никогда не ходила по домам своих учеников, вскоре от них не стало отбоя. Многим приходилось отказывать.
В "янтарный край" Ольга Алексеевна переехала издалека ещё до приезда сюда Алексея, будучи уже несколько лет пенсионеркой. Поэтому её прежние педагогические успехи оставались неизвестными до начала репетиторства. Первые годы жизни на южном берегу Балтики она целиком посвятила устройству на новом месте. Вначале самостоятельно отремонтировала квартиру, полученную путём иногороднего обмена. Затем произвела ещё один обмен – на двухквартирный домик, который стоял всего в сотне метров от высокого, обрывистого берега. В общем, дел хватало. А свободное от них время она целиком отдавала морю. Глядя в те годы на купающуюся в штормовых волнах мать, Алексей частенько думал о том, что издали ей не дашь не только её шестидесяти с гаком лет, но, пожалуй, и сорока.
И вот теперь – эта неожиданная болезнь. Эта катастрофически быстро развивающаяся беспомощность и ставшие явными признаки распада личности. Мама лежала в так называемой функциональной кровати, которую можно было свободно перекатывать по комнате и разным образом регулировать для удобства больной. Продольная труба, закреплённая на специальных стойках, привинченных к спинкам кровати, – "балканская рама", ещё недавно позволявшая больной подтягиваться на руках и удобнее устроиться в постели, теперь стала бесполезной: мама с трудом поднимала руки и уже не в состоянии была подтянуться на них. Теперь продольная трубка служила лишь для того, чтобы удобно было потеплее укутать больную, при этом не нагружая её весом одеял.
- Сейчас, мама, я тебя немного переложу, – сказал Алексей, взглянув на комнатный термометр (он показывал 24 градуса) и откинув одеяла, переброшенные через „балканскую раму".
- Ой! Не надо! Мне же холодно! – вновь заплакала мама. – Ну что ты надо мной издеваешься?!
- Миленькая, я же не издеваюсь, но ты опять сорвала повязку!– оправдывался с мягким упрёком Алексей.
Это было самым утомительным и мучительным для Алексея. Не сознавая, что делает, его умирающая мать всё время срывала повязки и касалась раны. Она не только мешала ране зажить, но рисковала получить нагноение, а то и сепсис. Впрочем, Алексей всякий раз убеждался в том, что поначалу действительно страшная рана в верхней части правого бедра довольно быстро заживает. Сейчас её размеры не больше флакона из-под корвалола, и запаха никакого нет, кроме аромата содержащей мёд мази Конькова. Алексей наносил эту мазь на марлевую салфетку и заполнял рану. Собственно, по всем канонам хирургии и с учётом состояния и возраста больной, никакой раны здесь вообще не должно было быть! Всё это являлось результатом похабного, варварского отношения представителей так называемой "страховой медицины" к больным.
Алексей Витальевич не мог себе представить, чтобы в советское время, в условиях бесплатной медицины семидесятивосьмилетнюю пациентку с двойным переломом бедра прооперировали в пятницу, когда в отделении в субботу вообще нет врача; чтобы после операции такую больную поместили не в отделение реанимации для интенсивного наблюдения и лечения, а в общую палату, кстати – на десять больных; чтобы во время операции настолько небрежно останавливали кровотечение, что образовалась огромная гематома – сгусток крови в 800 миллилитров! Приехав к матери в субботу – на следующий день после операции, Алексей Витальевич был в ужасе: мама лежала в постели совсем бледная, серая, но в совершенно ясном уме и еле слышным шёпотом проговорила, увидев сына:
– Ну, вот, Лёшечка, я и помираю, пришёл мой час. Любименький мой сыночек. Ты забери, пожалуйста, всё из тумбочки – деньги, конфетки. А то тут у меня ночью санитарочка приходила, брала из кошелька.. Но ты их только не ругай, они совсем нищие – за такую-то работу девятьсот рублей в месяц получают. Шесть килограммов мяса купить и больше ничего. А ты просто забери себе мой кошелёчек – ты ведь тоже без работы, без денег сидишь.
Она ещё что-то говорила, но Алексей, не особо слушал – он искал и не находил пульс, смотрел на сухие губы матери, потрескавшиеся от обезвоживания, от кровопотери, прикоснулся к её холодному лбу. Потом он что– то пробормотал, изо всех сил стараясь, чтобы его голос показался матери одновременно и ласковым, и бодрым, и почти выбежал из палаты. Вихрем пронёсся по отделению травматологии, не найдя никого, кроме постовой сестры, ворвался в реаниматологическое отделение, хотя вход посетителям туда был закрыт, и организовал перевод Ольги Алексеевны сюда, в палату интенсивной терапии. Ещё наверху, в травматологическом отделении ей поставили капельницу. Потом, когда в отделении реанимации выпустили послеоперационную гематому – сгусток крови почти в литр, начали переливать кровь. Лишь к вечеру, когда непосредственная опасность жизни матери миновала, Алексей Витальевич вышел из здания областной больницы, недовольный собой и всем на свете, чувствуя смертельную усталость и сильные боли под ложечкой – язвеннику нельзя целый день ничего не есть. Дойдя до машины, думая о том, что если бы не пришёл сегодня в больницу или опоздал на час, то мамы бы уже не было в живых. Он уселся за руль и так, сидя, уснул.
И вот теперь, стоя у постели умирающей матери, Фёдоров думал одновременно о многом. И о том, как мало можно сделать теперь. И о том, что в нынешней Эрэфии люди сознательно брошены на произвол судьбы, предназначены к умиранию. Он сознавал, что виноват перед нею: ведь не отправься он тогда на три дня в Бельгию ради заработка, маму не выписали бы из больницы. А это его трёхдневное отсутствие решило всё: оставайся она в больнице, не было бы на крестце этого жуткого, да самой кости, пролежня. Не было бы интоксикации. Она бы сейчас поправлялась. В этом не было никаких сомнений! Ведь даже теперь, при нынешнем состоянии матери громадная рана на бедре, там, где отломки кости скреплены пластинкой и шурупами, где после операции образовался огромный сгусток крови, – всё хорошо зажило. Но пролежень. Это и было причиной неотвратимо грядущего исхода.
В тот день, день последнего в жизни матери августа, когда он зашёл в её комнату, в нос ему ударил типичный тяжёлый запах, страшный смрад гниющего в гангрене тела. Ольга Алексеевна была в сознании, но её сильно знобило. Лежала она в луже. Никто и не подумал перестлать больной постель, переложить её поудобнее. А ведь при лечении больных с пролежнями их надо перекладывать каждые пару часов! Ничего этого не было! Ничего, ничего необходимого не делалось! От отчаяния Алексей застонал, кинулся к матери, обнял её, невзирая на стоны (это было для неё болезненно!), повернул набок. Открывшаяся картина привела его в ужас: в области крестца было огромное, почти в ладонь напухшее чёрное пятно, сбоку от него – отверстие, из которого вытекала скудная зловонная жидкость. Гангрена. "Ну, а где же наши милые родственнички? Дьявол их всех возьми! Никто же из них мизинца маминого не стоит!" – думалось Алексею. И это было правдой!
Как мама, будучи уже тяжело больной, ухаживала и за внуками, и даже за бывшей невесткой, оставшейся жить здесь после развода с Севой, младшим братом Алексея. Как мама бодро и не утрачивая оптимизма и жизнерадостности (каким бы неправдоподобным это ни казалось!) ковыляла на своих почти не гнущихся в коленях ногах, поражённых артрозом, упираясь костылями в пол, будто нарочно застланный недавно скользким линолеумом. Как шустро она управлялась в кухне, как обстирывала всю компанию. Какие готовила торты ко дням рождения всех без исключения домашних. Как отвечала добром на причиняемое ей зло.
Думая обо всём этом, Алексей бежал тогда по улице к своему знакомому – бывшему начмеду больницы, хорошему хирургу и человеку необыкновенно щедрой души – Володе Габуния. Владимир Георгиевич внимательно слушал рассказ Алексея, только лицо его, прекрасно владевшего собой культурного и умного человека, всё больше мрачнело. Не дослушав рассказа и прекрасно понимая, с какой просьбой собирался обратиться к нему Фёдоров, статный пятидесятилетний грузин (вообще-то, мегрел) сказал:
- Подожди меня. Я сейчас!
Через пару минут они уже сидели в автомобиле, который Габуния выкатил из стоящего рядом с домом гаража. Вскоре, ловко орудуя инструментами и беспрерывно по-приятельски разговаривая с Ольгой Алексеевной, с которой был много лет хорошо знаком, Габуния удалил мёртвые ткани. Одновременно, по-человечески прекрасно понимая Фёдорова, он умудрялся успокаивать ещё и его, сознавая, что тот сейчас – лишь сын тяжело больной матери и не в состоянии применить ничего из своих собственных обширных медицинских познаний. Уже выходя из квартиры, он коротко проинструктировал Фёдорова и, прощаясь, протянул руку, в которую Алексей пытался незаметно сунуть деньги. Но деликатный Габуния был верен себе – отталкивая руку Фёдорова с крупной купюрой, он произнёс:
- Подай мне, пожалуйста, свёрток с инструментами!.. Ты мне приятель или кто, скажи, пожалуйста!
И уже принимая свёрток, добавил:
- А дружба и здоровье – ведь дороже всего на свете. Верно?!
Последующие без малого пять месяцев Фёдоров не отлучался от матери. Уже на следующий день он организовал её переезд в новый дом. Правда, прихожая и ванная сверкали свежевысохшей штукатуркой. Стены кухни тоже были голыми. Но и пол во всём доме и обои в остальных помещениях были уже на своих местах. Особенно уютной Фёдоров и его верная Вика постарались сделать комнату мамы. Она располагалась на южной стороне дома, имела два окна, около шестнадцати квадратных метров площади, была тёплой и уютной. На втором этаже, вернее, в мансарде над этой комнатой, располагалась другая, раза в полтора меньше этой, и предназначалась она для другого жильца (или жилицы). Эта комнатка так никому и не понадобилась, на их с Викой беду…
Не раз и не два подобные мысли и воспоминания проносились в не знающей отдыха голове Фёдорова. Тяжко, невыносимо тяжко было сознавать, что он виноват перед всеми: перед женой, перед их не родившимся ребёнком, перед матерью. Вина перед матерью представлялась Алексею Витальевичу особенно тяжёлой: не обеспечил предупреждения хрупкости костей, не пришёл к ней перед тем, как она сломала ногу, потом уехал на три дня на заработки, безосновательно положившись на оказавшееся столь ненадёжным слово Романова, до того столь неудачно, небрежно прооперировавшего маму… Всего не перечтёшь! Вот и теперь, даже в её нынешнем положении, он не уделяет матери должного времени.
Фёдоров не сознавал, что не вполне обоснованно осуждает, казнит себя. Да, он не сидел безвылазно с матерью. Но ведь кому-то надо было и её простыни стирать, и специальную пищу для неё готовить, и посуду мыть! Имелось ещё многое, собственно – всё в этом недостроенном доме, что лежало на нём, на его обязанностях, и было прямо или косвенно связано с уходом за Ольгой Алексеевной. Наконец, и многомесячное, безо всяких смен, исполнение обязанностей медсестры плюс санитарки занимало время и требовало сил, которые не удавалось восстановить даже ночью. Потому что и ночью он был на посту. Но подобные доводы, найдись бы кто-то высказать их Фёдорову, ни в чём бы его не убедили.
- Поздно! Слишком поздно! Ничего не исправить, не повернуть вспять! – часто думалось ему.
И вот, приблизившись к умирающей маме, он как можно ласковее спросил её:
- Ну, как ты, милая мамочка? Что тебя сейчас беспокоит? Что тебе дать?
- Укрой меня потеплее, сыночек. Очень холодно в комнате.
Фёдоров взглянул на термометр: 25 С. Куда уж теплее! Он осторожно накрыл больную ещё одним одеялом, перекинув его в виде палатки через перекладину, закреплённую над спинками кровати. Поставил матери термометр и ушёл в кухню, чтобы глотнуть горячего чая. По дороге взглянул на часы, висевшие над кухонной дверью: начало первого. Значит, опять наступило тринадцатое число. Не любил он этого числа. Вообще, в последние месяцы он стал верить во всякие приметы, предвещавшие что-то плохое. Виктория, жена, сначала посмеивалась над ним. Потом стала поглядывать на него с пониманием и сочувствием, а теперь и сама поддалась наваждению примет и, вроде бы, ничем не обоснованных страхов и опасений.
Выпив чая, Алексей Витальевич почувствовал себя бодрее. Он вернулся в комнату матери, взял у неё термометр, простоявший четверть часа, и поднёс его к зеленоватому свету люминесцентного ночника. Термометр, сбитый до тридцати четырёх градусов, не согрелся ни на одну десятую. Фёдоров похолодел. Он слишком хорошо понимал, что это значит.
- Мама, мама! – бросился он опять к матери, обнял её за шею, почувствовав нежный, знакомый с детства, приятный запах её волос.
- Лёшечка, я спать хочу. Зачем ты меня будишь? Иди, сыночек, отдохни и ты немного…
Это были последние слова, которые профессор Фёдоров услышал от своей матери. Он зашёл в спальню, чтобы разбудить жену: она вчера вышла в отпуск, почему– то решив взять его в это неудобное время. Но Виктория Петровна уже не спала: она всё слышала, всё понимала. Поэтому и взяла отпуск. Поднявшись со вздохом с постели и накинув свой голубой фланелевый халатик, она прошла в комнату Ольги Алексеевны, наклонилась над ней и тут же, не говоря ни слова, включила яркую верхнюю лампу.
- Вика! Что ты делаешь? Зачем будить маму? Она только что заснула.
- Да. Она заснула, Лёша. Навсегда.
Но это было ещё не так. За те несколько минут, которые Фёдоров провёл вне этой комнаты, наступило резкое ухудшение. У Ольги Алексеевны появилось так называемое дыхание Чайн-Стокса, то есть предсмертное. Она уже не могла произнести ни одного слова, хотя и явно силилась сказать что-то очень и очень важное. Когда супруги Фёдоровы подошли к Ольге Алексеевне, она, освещённая ярким светом лампы в простеньком абажуре, висевшей как раз над кроватью, сделала вдруг глубокий, нормальный вдох, широко раскрыла свои зеленоватые, хотя и поблекшие глаза. В них опять, как прежде, светились ум, доброта, понимание. Ольга Алексеевна опять попыталась заговорить. Это ей не удалось. Тогда она пристально, как бы что-то требуя, посмотрела сначала на Викторию, потом на Алексея, показала взглядом на руки обоих, поддерживающие её, и с хрипом выдохнула последний раз в жизни.
Ни в школе, ни в институте, ни в последующей самостоятельной жизни Алексей никогда не испытывал затруднений, связанных с математикой, естественными науками. Школьная программа ему давалась легко. Задачи по физике он решал с удовольствием, легко усвоив все дававшиеся учителями формулы. Он применял простую схему систематизации формул, для чего выписывал их на картонные карточки. Химические же задачи он вообще задачами не считал и всегда мгновенно выдавал учителю ответ, сделав в уме несложные расчёты.
Начиная с девятого класса, его стали посылать на олимпиады по математике и физике. Вначале он участвовал в них если и не с удовольствием, то без возражений. Но как– то раз, уже в десятом классе, ему довелось участвовать в такой олимпиаде вместе с парнишкой из их же школы – Толиком Пахомовым из параллельного класса – не то "Б", не то "Г". Выяснилось, что им обоим достались одинаковые задания. Обсуждая в ожидании результатов олимпиады свои решения в коридоре, Алексей и Толик записали их на оказавшейся здесь черной классной доске. Тут-то Алексей впервые понял, что Толик – талантливее его, потому что пришёл к своему решению, что называется, эвристическим методом, а сам он – лишь использовал то, чему научился раньше. Жюри своим решением подтвердило эту догадку Алексея, впервые присудив ему второе место и отдав Пахомову первое.
Алексей, которого учителя сватали на физмат, против чего он ранее не возражал, в одиннадцатом классе впервые задумался. Чему же он обязан своими школьными успехами?
Вспомнив десять с лишним лет учёбы в школе и трезво оценив свои силы и способности, он пришёл к выводу, что в математике Толик способнее, одарённее. Его же собственные успехи – это результат домашнего воспитания и не замечаемых им ранее усилий матери. В три года она стала приучать Алексея к чтению. С пяти лет как-то незаметно, беря с собой в магазин, научила арифметике и таблице умножения. А когда он стал ходить в школу, мама всё время давала ему задания вперёд школьной программы. Но даже не это было главным. Анализируя свой "провал" на последней олимпиаде (так он оценивал второе место), Алексей понял: главное то, что мама исподволь научила его систематизировать, классифицировать, "раскладывать по полочкам" или, наоборот, объединять любые знания и сведения. При этом она использовала и незаурядную зрительную память сына и, как ни странно, врождённый музыкальный слух и чувство ритма.
Ольга Алексеевна была обыкновенной школьной учительницей математики, но вот результаты обучения у неё были необыкновенными. Сама она говорила, что пользуется "прогрессирующей методикой" обучения, но Алексей, уже став взрослым, преподавателем вуза, понял, что никакой такой методики не существовало, а был талант – то, что называется даром Божьим. И талант этот распространялся не только на педагогику, но и на отношения с людьми. Алексей был в девятом классе, когда она рассталась с его отцом (лишь годы спустя сын узнал о причине – какой-то Тамаре). Ольга Алексеевна вытягивала его и младшего брата одна – на свою учительскую зарплату. Денег не хватало, и мама занялась репетиторством. Сначала она "подтягивала" отстающих – обычно сынков и дочек городского начальства, потом стала готовить ребят в вузы. Странное дело, но из подготовленных ею поступающих никто и никогда не получал ниже "четвёрки". Правда, готовить ребят к поступлению в институты она бралась не менее чем за шесть месяцев до вступительных экзаменов, категорически отказываясь браться за дело позже.
В школе, где она работала, – а работала она всегда не в той школе, куда отдавала своих сыновей, – в её классах, как правило, не было отстающих по математике. Алексей лично знал нескольких бывших двоечников, которые после маминых уроков стали во взрослой жизни профессионалами: двое работали учителями математики и физики в школе, один стал доцентом в пединституте, а ещё один – профессором в каком то вузе Москвы. Если же кто и оставался в разряде „двоечников", несмотря на мамины усилия, то лишь те, кто потом переходил в специальные школы для умственно отсталых.
При всём том, даже сознавая себе цену как педагогу, Ольга Алексеевна никогда не кичилась, была скромна. Она, хоть и любила организовывать групповые выступления своих питомцев на иногородних конкурсах и олимпиадах, делала это не ради себя и своей славы, а чтобы "задать духу" (как она говорила) своим ученикам, поддержать их веру в себя и в свой выбор. Алексей недоумевал: зачем? Ведь это отнимает столько времени и сил. А мама отвечала:
– Иначе, Лёшечка, нельзя: я их на этот путь толкнула – теперь я за их судьбу и жизнь отвечаю!
Вообще, ответственность и обязательность Ольги Алексеевны были теми качествами, которые Алексей, да и все знакомые их семьи, ставили на первое место. "Раз сказано – должно быть сделано!" "Назвался груздем – полезай в кузов". "Не умеешь – не берись, сначала научись!" Таковы были часто повторяемые ею поговорки. От мамы же Алексей, ещё совсем мальчиком, узнал, что многие, слишком многие, называющие себя русскими, не понимают русских пословиц и поговорок. Скажем, что значит "утро вечера мудренее"? Оказывается то, что утром всё может оказаться ещё сложнее, запутаннее, заковыристее, потому что "мудренее" – сравнительная степень от "мудрёный", а не "мудрый"! Отсюда следовало, что за разрешение возникшей трудности надо браться немедленно, не откладывая на завтра. А за что многие осуждают мудрость "работа не волк – в лес не убежит"? Не понимают истинного смысла простых русских слов! Ведь действительно – не убежит, то есть никуда не денется, останется, и придётся эту работу делать!
Узнав эти простые истины, Алеша в средних классах школы ещё пытался объяснять, доказывать ребятам, да порой и учителям, каково истинное значение многих употребимых поговорок и выражений. Но вскоре перестал – понял, какова сила инертности мышления многих людей, как трудно истине пробиться через море заблуждений и лжи и как легко быть обвинённым: "Ты вечно хочешь быть умнее всех!" Правда, он никогда не говорил, откуда узнал эти истины – боялся, что ещё и маменькиным сынком назовут. Но несправедливость обвинения больно ранила.
Поделиться книгой: