Книга мертвых-2. Некрологи

-  А что, она не могла найти кого-нибудь со стороны? Как-то глупо выйти замуж за одноклассника, а после его смерти за его лучшего приятеля.

-  Вот я взял в жены хохлушку, - сказал Ляхович. Та заулыбалась.

-  У тебя фотографии наши есть, Саш?

-  Есть, конечно. Сейчас принесу. - Он вышел и вернулся с несколькими пакетами фотографий. Рассматривая фото, я и понял, до какой степени «классовым» было общество нашего класса. Все его фотографии, за исключением, может быть, пары-тройки, были фотографиями его группы. Вита Козырева в кепке, Вита с палкой, Вита с нарисованными усами, трое «Ляхов», разнообразно стоящих и лежащих, в пальто и кепках, либо в спортивных костюмах, Витька Проуторов, Болотова и Никишина, и опять, и вновь. Три четвертых нашего класса отсутствовали вообще. Я был мельком запечатлен на двух-трех фотографиях.

Тут я понял, что принадлежал если не к «болоту», не к общей массе учеников, то был одиноким штучным мальчиком, эксцентричным поэтом, которого элита нашего класса держала на расстоянии. Иногда они меня приближали к себе из каприза. Иногда забывали обо мне на годы. Нельзя сказать, что это позднее открытие меня задело или обескуражило. Но оказалось именно так: у них была своя группа. Иначе я был бы на многих его фотографиях. Он не придавал мне в те годы никакой ценности.

Сейчас придавал. Он повел меня в одну из комнат, извлек из сундука красную папку и стал показывать мне сертификаты своих изобретений. Он изобрел некий кран плюс еще особую втулку. Он гордо демонстрировал мне свои патенты и объяснял. Я мало что понял, к тому же довлела все же выпитая за день водка, но одно было несомненно: он передо мною отчитывался. Он хотел продемонстрировать мне, по поводу чьего приезда в двухмиллионном Харькове собирались огромные пресс-конференции, о ком говорили все телеканалы города, чей день рождения не забывали отмечать в городе, он хотел продемонстрировать, что он, мой соученик, с которым он сидел некоторое время за одной партой, тоже многого добился в этой жизни. Я понял и терпеливо изучал патенты, хотя меня ждала на другом конце города старушка-мать.

Старушка-мать позвонила вдруг.

- Приехал, а с матерью не посидишь? Где ты, езжай домой.

Я стал собираться. Но выбраться оттуда было нелегко, как из плена. Но мы выбрались. Вызвали такси и поехали сквозь ночь. Ляхович провожал меня. Мы обнялись, и он выругался...

Из всего моего пребывания в Харькове в тот раз меня, впрочем, зрительно впечатлила более всего другая, не человеческая драма. Но драма Тюренского пруда. (Пруд этот, находящийся на территории соседнего с Салтовкой района - Тюренки, или Тюриной дачи, обильно изображен у меня в книге «Подросток Савенко».) Пруд лежал одинокий, холодный, закисший по краям в мазуте, по нему плавали пластиковые пакеты, он на две третьих зарос бросовым камышом и рыжими, незначительными, плебейскими по происхождению водными растениями. Вышки, с которой прыгали летом спортсмены, не было, видимо, в голодные 90-е ее спилили и сдали на металлолом. Та же участь постигла высокую железную ограду. Ступени нескольких лестниц, подымавшие и опускавшие граждан от пруда и к пруду, развалились, из портиков и балюстрад были выломаны куски, непролазная черная, черноземная грязь застыла в той форме, какую ей придали последние прохожие. Только где-то на самом центре пруда ветерок шевелил рябью чистую воду. Между тем, вода была целебная и минеральная. Со всех сторон пруд окружали непотребные новые бараки и сараи. А когда-то тут кипела жизнь, гремела музыка, плавали по дорожкам в воде спортсмены, у труб минерального источника набирали воду принарядившиеся по этому случаю барышни, а их разглядывали и с ними заговаривали принарядившиеся по этому случаю кавалеры.

Не так ли и жизнь, выбрав какое-то место, вначале обживает его, делает самым замечательным для его участников местом в мире, чтобы спустя полсотни лет забросить, вытоптать, надругаться над ним и превратить в мерзость и запустение?

Пожили и ушли со своего места «Ляхи». Зато в другом месте собираются в сгусток другие ребята. А потом последние уцелевшие от резни времени выходят под фонарь лысые, носатые, сопровождая осмысленную речь еще более осмысленным горьким матом.

Как хорошо, что я не человек, но сверхчеловек.

МОЙ ПРОВОДНИК

Двадцатые числа ноября 2000 года. 21-е или 22-е. Город Барнаул. Алтайский край. Мы заехали к нему в тот же двор, где его высадили 23 сентября, то есть около двух месяцев назад. Обшарпанный дом в центре Барнаула, вечно открытый подъезд, двери настежь, слева от входной - двери в квартиру Звонка не было, стали стучать. Дверь в квартиру была тоже старая, видавшая виды, разрисованная, потрескавшаяся, у замка - вмятины и пустоты, видно было, что замок много раз насиловали, видимо, меняли, а дверь не раз вышибали. Впрочем, мы знали, что за дверью - «сквот», так что все соответствовало. Витька жил в «сквоте», а кто прописан там как хозяин, он, может, и сам не знает. Виктор Золотарев не имеет паспорта. Он бомж.

Мы - это я и печник Николай Балуев. Он присоединился ко мне в Новосибирске, заявив, что может водить уазик и у него есть права. Права у него действительно есть, но когда мы добираемся до машины, она у нас в горах на границе с Казахстаном, выясняется, что водить он не умеет. Отчего мы искали Золотарева? Я надеялся, что он присоединится к нам и поедет с нами в горы. А если не поедет, то мы хотя бы заночуем у него в «сквоте». Мы только что приехали в автобусе из Новосиба. Хотим спать.

Дверь открывается. Девушка лет двадцати пяти на пороге, прикрывает грудь шалью: простоволосая, с красивым, совсем простонародным лицом.

- Мы к Виктору, - говорю я.

-  Виктор умер, вчера похоронили, - говорит она.

Теперь проступают крупным планом ее заплаканные глаза. Теперь я ее узнаю, это ее я уговаривал отпустить с нами Виктора в августе этого же года. Отпустить в горы. И уговорил. Она из Москвы, его девушка.

-  Как это случилось?

-  Нашли мертвым. - Она берется за дверь. - Извините, я не могу разговаривать. Я очень устала. - Закрывает дверь.

Николай Балуев - странный молодой человек с наивным лицом - ничего не понимает.

-  Надо же, - говорю я,- я высадил его здесь двадцать третьего сентября, загорелого, здорового, он взял свой мешок, там у него были вещи, попрощался и вошел в эту дверь.

Кто мог знать... Ему лет под сорок всего... Было.

Ловим машину и направляемся к местному руководителю нашей партии, журналисту Евгению Берсеневу. Мы запоздали на целую неделю. Я звонил Берсеневу из Красноярска и договаривался, что приеду в середине ноября, но по независящим, как говорят, обстоятельствам, приехал позже. В Красноярске я работал над книгой о предпринимателе Анатолии Быкове, опрашивал свидетелей. У Берсенева выясняется вот что - цитирую, чтобы не повторяться, по моей книге «В плену у мертвецов»: «17 ноября, около 23.30, Виктор Золотарев, 1958 г. р., уроженец города Бийска, житель Барнаула, выходит из квартиры Берсенева по ул. Попова, всего лишь за сигаретами. Он выходит с намерением тотчас вернуться и не возвращается никогда. Около четырех часов утра его труп находит некая женщина, выгуливающая собаку. Совсем рядом, в районе пятиэтажных домов. Метрах в ста от дома Берсенева.

Берсенев, хлопая белыми ресницами, рассказывает, что весь день 17 ноября Золотарев провел у него. Более того, он явился к Берсеневу вечером 16 ноября. Переночевал. Весь день 17-го они провели в разговорах. Согласно Берсеневу, уходя за сигаретами, Золотарев был трезв. «Наш и его товарищ, его одноклассник Олег Михеев говорил с продавщицами ночного магазина, куда пошел за сигаретами Виктор, - продолжает Берсенев. - Продавщица сообщила, что человек с бородкой (она знала Золотарева в лицо, он дружил с Берсеневым и приходил часто) был, купил сигареты. Повернулся уходить, но к нему подошли какие-то люди. Продавщица видела Золотарева, уходящего с ними. Милиция провела, говорят, расследование. Но меня, Эдуард, - Берсенев хлопает ресницами, - даже не спрашивали. Михеев проводит свое расследование. Мы считаем, что Витьку убили...»

Золотарев был со мной на Алтае в августе/сентябре этого, 2000, года, я его уговорил, его девушка не хотела его отпускать. Он был нашим проводником, так как хорошо знал горы, животных, травы и корни Республики Алтай, был неутомимым ходоком, инструктором и мастером по выживанию. Он научил нас ловить сетью рыбу, печь лепешки, распознавать съедобные грибы и превратил городских жителей во вполне сносных обитателей гор.

Смерть его выглядела странно. Причин для нее не было, его не ограбили, он был трезв. Он намеревался вернуться, купив сигареты. К тому же было много побочных обстоятельств. За мной велась слежка: на вокзале в Красноярске меня провожали топтуны. Одинокие, на мерзлом перроне, они ушли, только когда уехал я. Я должен был остановиться у Берсенева, договорился об этом по телефону 12 или 13 ноября. Приехать должен был 15-16-го. Как раз в это время к Берсеневу явился Золотарев. А так случилось, что я и этот барнаульский бомж в Барнауле и Дерсу-Узала в горах, чрезвычайно оказались похожи: мы одинакового роста, одинакового телосложения. У него были такого же типа бородка и усы. Разница в возрасте - 15 лет -перекрывалась вполне моей моложавостью и его некоторой преждевременной изнуренностью. Он, правда, был лысоват и потому брился наголо, но в середине ноября головной убор в Барнауле обязателен. Его могли принять за меня.

То, что за мной следили, блестяще подтвердилось уже через несколько дней. Выехав в Республику Алтай на автомобиле некоего охотника, мы остановлены на выезде из Барнаула. Нас обыскивают. Командует десятком ментов, обвешанных оружием, бледный эфэсбэшник, якобы представляющий уголовный розыск. С ним нас уже ждут понятые, то есть понятых нашли раньше, чем остановили нас.

Как я себе представлял тогда и представляю сейчас убийство Золотарева? Ну разумеется, у них не было цели убивать его. Они следили за квартирой Берсенева, зная, что я приеду 15-го или 16-го. Когда к нему пришел вечером Золотарев, они приняли его за меня и продолжили слежку. Вечером в 23.30 следующего дня «объект» вдруг выходит, идет в магазин. Покупает сигареты. Велик соблазн. Им никто, может быть, не приказывал задерживать Эдуарда Лимонова, но они же провинциальные эфэсбэшники, всем им грезятся великие подвиги, раскрытие заговоров и повышение по службе и в звании. Подходят:

-  Пройдемте с нами! Ваши документы! Может быть, они бы проверкой и ограничились.

Но у Золотарева нет паспорта. Он не то выбросил его принципиально, по натуре он анархист, собиратель корней и не сгибающий выю перед властями альтернативщик. Не то он потерял свой паспорт давным-давно.

-  Как нет паспорта, парень?! Ты же Лимонов, вчера приехал из Новосиба...

-  Вы чего, ребята, у вас что с головами?

-  Идем! Разберемся. - Они сажают его в машину. И везут на допрос. Обычно это делается в управлении, но вероятнее всего, так как он задержан без причины, следовательно, незаконно, они везут его на одну из контролируемых квартир, либо квартиру их агента. И там допрашивают.

Дополнительная злоба и страсть у эфэсбэшников в этот день имеет под собой причину. Золотарев погиб в ночь с 17 на 18 ноября, его нашли мертвым, сброшенным из окна, по версии милиции, около 4 утра 18 ноября. А именно 17 ноября, вопреки активному противодействию российской ФСБ и латвийских спецслужб (об этом противодействии мнерасскажет позже, после ареста, подполковник ФСБ Кузнецов), трое нацболов захватили Собор Святого Петра в городе Риге. К концу дня об этом объявило большинство российских радио и телеканалов. Им есть от чего быть злыми. Десятки нацболов задержаны, сняты с поездов, восемь человек арестованы в Латвии, а акция все же проведена!

Уже ясно, что он не Лимонов. Но он значится у них как проводник отряда Лимонова в горах на границе с Казахстаном.

- Что ты там делал, сука?! Признавайся!

Следуют удары... В конце концов, впав в раж, они перестарались. Золотарев мертв в результате несдержанных ударов, может быть, по голове, может, в область сердца. Они ругаются матом, а затем поступают согласно старой методике КГБ: чтобы скрыть убийство, выбрасывают труп из окна. (Второй метод - бросить труп под колеса поезда: никакой паталогоанатом не обнаружит истинную причину смерти. Выбросили его из окна того дома, у которого его нашли, либо выбросили из окна иного дома, а труп подбросили под этот дом, суть лишь детали.

О нет, читатель, это не моя буйная фантазия. Сейчас я подкреплю свой сценарий произошедшего весомыми фактами. Оказавшись в тюрьме, я стал размышлять о таинственной смерти Золотарева. Он и майор Бурыгин, скоропостижно скончавшийся в марте следующего, 2001, года, за неделю до моего ареста, от побоев, были двумя из двенадцати товарищей, побывавших со мной на Алтае. Очень уж высокая доля смертей в такой короткий период в несколько месяцев - один из шести, получается, погиб.

Из тюрьмы Лефортово я направил в Генеральную прокуратуру письма по поводу странных смертей, и в частности, по поводу смерти Золотарева, приводя множество данных, неизвестных прокурорам. Просил расследовать убийство. Генпрокуратура переслала мое ходатайство прокурору Алтайского края. Параскун его фамилия. Далее начались совсем интересные вещи.

В своем письме ко мне от 13.11 прокурор написал, что получил мое ходатайство из Генпрокуратуры 15.10, то есть 15 октября. И что 13 ноября Прокуратура Алтайского края возбудила уголовное дело по составу преступления, предусмотренного частью 1 статьи 105 (умышленное убийство) по факту смерти Золотарева В. М.

О чем меня не уведомил прокурор, но уведомили барнаульские товарищи, что 27 октября 2001 года был найден мертвым у железнодорожных путей в городе Барнауле Олег Михеев, одноклассник Золотарева, тот самый, который взялся самостоятельно расследовать обстоятельства гибели Золотарева. Что-то до этого он целый год не погибал, а теперь вот, когда в Прокуратуру Алтайского края пришло по повелению Генпрокуратуры мое ходатайство и стали подымать дело Золотарева, он срочно погиб. Через всего двенадцать дней.

Барнаульские товарищи также передали мне произошедшее в ночь с 1-го на 2-е ноября того же года с барнаульским национал-большевиком Дмитрием Колесниковым. Этот эпизод может быть квалифицирован как похищение человека и принуждение под страхом смерти к сотрудничеству с ФСБ. Колесникова выманили из дома ночью капитан ФСБ Жданов А. В. и еще один сотрудник, посадили в машину, вывезли на Власихинское кладбище. Колесников знал капитана Жданова, потому что тот допрашивал его «летом по делу Лимонова», то есть летом 2001 года. На кладбище капитан Жданов вел себя так вот: «Под конец он предложил помощь и "крышу" в лице ФСБ для отделения НБП в Барнауле. Взамен он потребовал ничтожную малость, а именно подписать бумаги о сотрудничестве со спецслужбами. Я отказался. Тогда он вытащил меня из машины и повел в глубь кладбища. Пройдя метров 20-30, он вытащил ПМ и, приставив ствол к моей голове, спросил, не передумал ли я. Я сказал, что не передумал. Тогда он для убедительности выстрелил в сторону. Еще минут 15 он вертел пистолетом перед моим носом, но, поняв, что все напрасно, сел в машину и уехал. А я остался ночью на кладбище...»

Колесников прибавляет: «Врать не буду, было страшно. Я реально поверил, что мне конец». Он написал заявление в прокуратуру. «Жданова вызвали для дачи показаний. Он все описывает по-другому. Мол, дружеский разговор со мной был, не планируем ли мы на 7-е ноября какой-нибудь "теракт". А я вроде как все это выдумал для саморекламы и опорочил в глазах общественности бедного эфэсбэшника. Чего доброго - обвинят меня в клевете».

Колесникова позже обвинили не в клевете, а в том, что он, якобы, в отделении милиции избил, оказывая сопротивление, шестерых сотрудников милиции. Он был приговорен к двум годам колонии-поселения. Он отсидел свои два года и уже находится на свободе.

Капитан Жданов присутствовал на моем процессе в Саратове на его заключительной стадии. Свидетель Берсенев на процессе заявил, что капитан оказывает на него, свидетеля, давление с целью добиться от Берсенева ложных показаний. Судья допросил в ходе процесса и Жданова. В результате вместе с моим приговором суд вынес и частные определения. Одно, в котором суд указал на очень плохую работу следователей ГСУ ФСБ во главе со следователем по особо важным делам подполковником ФСБ Шишкиным, второе - в адрес капитана ФСБ из Барнаула Жданова А. В. В результате из ФСБ Алтайского края Жданова перевели в ФСБ Амурской, кажется, области.

«Дружеский разговор» с капитаном ФСБ Ждановым закончился для Колесникова не роковым исходом. Страхом на кладбище, выстрелом и через некоторое время ложным обвинением в избиении в ОВД шестерых милиционеров (кто в это поверит в России?!) и двумя годами лишения свободы. «Дружеский разговор» с Золотаревым Виктором 1958 г. р., нашим проводником по Алтаю, закончился иначе. Убийством. Вряд ли преднамеренным, скорее, переусердствовали, допрашивая. А он свалился, неживой. Тогда и имитировали иную смерть - выбросили из окна. После этого на перекореженном трупе лучший патологоанатом не найдет настоящей причины смерти.

Получив из Генпрокуратуры 15 октября приказ расследовать убийство Золотарева, «они» на всякийслучай стали заметать следы. 27 октября гибнет под поездом (он в ту часть города никогда не ходил, ему там делать было нечего) одноклассник Золотарева, Олег Михеев, расследовавший убийство на свой страх и риск. 1 ноября - угроза убийством Колесникову. Вот такие «дружеские разговоры»...

Я вспоминаю Виктора привычно идущим быстрым шагом впереди. Легким шагом охотника и проводника. Остановится, укажет на ягоды, либо разотрет в руках лист растения, либо покажет на ходу корень, и опять легко идет, заставляя нас пыхтеть, городских. Вокруг девственные дебри Республики Алтай. Никакого производства, только маралов выращивают раскосые алтайцы на лошадках. Или еще видение: Виктор в сапогах спокойно входит в ледяную реку, держа в руках сеть. Переходит реку, укрепляет сеть большим камнем, идет обратно. Укрепляет сеть на этой стороне реки. Выходит. Выливает из сапог поочередно воду.

Я твердо знаю, что он был бы жив и поныне, если бы в августе 2000 года он не познакомился со мной. Это я сманил его от женщины и от неспешной жизни в барнаульском «сквоте» в горы, любимые им навек. Я сманил, а они его за это убили. Я твердо знаю, меня будет мучить эта вина до скончания моих дней, что я его сманил. Но убили его они, эти безалаберные, мутные офицеришки.

СМЕРТЬ МАЙОРА

Опускаешься мысленным взором в некий черный котлован и проводишь этим взором, как белым лучом, по стенам и по дну котлована. Уцепляешь и вытаскиваешь сцену, образ, облик, поворот, смех, два-три слова. Такова работа вспоминающего.

Майор Саша Бурыгин обыкновенно является мне в фольклорном виде: заматывает на ступне портянку. Розоволицый, как персик, он принадлежал к тому типу полнокровных русских блондинов, которых было немало в русских деревнях Центральной России. Я говорю «было», потому что Майор родился в 60-е годы, а с тех пор русские граждане потемнели, даже в деревнях. Может, от переживаний. Воистину потемнели, верьте мне.

Его занесло к нам в бункер на 2-й Фрунзенской как-то под вечер вместе с сотоварищем - большим эксцентриком Женей Яковлевым. Случилось это летом 1995 года, тогда в НБП стали приходить первые рядовые нацболы, что называется, с улицы. Дежурный встретил меня известием:

-  Нацболы из Электростали приехали!

При этом дежурный паренек на самом деле чуть иронически улыбался.

-  Что? - спросил я.

-  Странные какие-то...

Действительно, они оказались странными. Во-первых, они оказались старше нацбольского возраста, хотя этот возраст вырисовывался в 1995-м повыше, чем позже, когда к нам повалили подростки. Они были мужики после тридцати. Яковлев явился в фельдъегерском мундире, в этом ведомстве он тогда работал, Бурыгин представился майором, хотя и был одет в простецкие синие джинсы и рубашку неопределенно-горчичного оттенка. Как позднее выяснилось, у Яковлева были черты, позволявшие понять, почему он пришел к нам. Этот безумный самородок из подмосковного города имел натуру художественную: лепил и обжигал сам керамические скульптурки и тарелки, выучил французский и читал по-французски, то есть, как все первые нацболы, Яковлев был чудаком, эксцентричным типом, его, видимо, привлекла художественная, культурная часть нашего движения. А вот какие причины были у Майора, как мы его стали звать, я не понял. Я решил, что он явился «за компанию», в провинциальных городах возникают странные дружбы. К «Женьке» Майор относился с дружелюбным покровительством, как к достойному уважения чудаку не от мира сего. Так они и стоят в моей памяти: кругленький Яковлев в фельдъегерском мундире, чуть подвыпивший для храбрости, и Майор - выше Женьки на голову, с простецким розовым лицом бригадира или плотника. Стоят, смущенные, в большой приемной бункера, где за столом сидит дежурный в повязке и сложены штабелями газеты.

Прошлое, даже самое ужасное, имеет вынужденный налет сентиментальности. Я вижу себя, замедленно подающего им руку... В сущности, все мы в этой сцене были отборные, странные русские персонажи. «Женька», с его французским и керамикой (взгляд направо, да нет, не в воспоминаниях, а в 2008-м заканчивающемся году - на книжной полке притулилась женькина керамическая граната-«лимонка» в виде лимона на подставке из трех точек, время лишь сорвало «лимонку» с подставки), и где? В Электростали!!! Да знаете ли вы, что такое Электросталь, граждане? Само название этакое трансформаторное, уже воняет нам в лицо алюминиевой опарафиненной фольгою, горячими проводами, раскаленными пластинами. В реальной действительности планеты Земля в Электростали в 1995 году вдоль дорог проносились черные выгоревшие корпуса заброшенных заводов, каркали вороны, падали со стен сопревшие кирпичи. Там у них даже стержни для ядерных реакторов изготавливали на этой многострадальной ядовитой индустриальной земле.

Мы их немного повышучивали, слегка словесно поиздевались, но в душе и я, и первый коллектив нацболов - мы загордились, что они к нам пришли. Что бывший замначальника погранзаставы Майор оказался с нами. Что странный тип Яковлев примкнул к галерее странных типов в нашей юной партии. Никто не мог предвидеть, что меньше чем через шесть лет Майора не будет в живых, что он будет убит неизвестными и скончается на руках санитаров, перекладывающих его из «скорой помощи» на койку приемного покоя электростальского госпиталя. Что будет запугана до ужаса его семья, жена и сын, что Яковлев от ужаса уйдет в такой запой, что забудет, как нас звали. Но до этого еще далеко, шесть лет, и мы пожимаем друг другу руки. И из «сакральной» своей половины выходит Дугин, тоже довольный: «Что, из самой Электростали? Пошел, пошел к нам народ...»

Следующий эпизод, выхваченный из черного котлована памяти: некое поле и кустарник вдоль ручья, ручей служит границей участка, который мы осматриваем. Это недалеко от Наро-Фоминска. Я, Майор, на сей раз заслуженно в сапогах, Яковлев суетится больше всех, тоже в сапогах, и какие-то лица со мной, вот уж не помню, кто. Возможно, у меня еще и не было охранника. Яковлев придумал, чтобы Партия выкупила у знакомого фермера его участок, на который он получил кредит, но обрабатывать не смог, и мы бы там построили штаб, казарму, а часть земли засеяли бы, может быть, клевером хотя бы. Предложение заманчивое, у фермера есть даже трактор «Беларусь», казарма нам нужна, мы будем обучать членов Партии дисциплине, по утрам на плацу станем подымать флаг. Мы расхаживаем по полю, меряем его шагами. Неподалеку видна группа новоотстроенных коттеджей.

-  Мы с ними граничим? - спрашиваю я фермера (фермер в пиджаке, в галстуке, в резиновых сапогах, как же еще...)

-  Да, - соглашается он мрачно.

-  Вениаминыч, - Майор смеется, - не тревожьтесь, эти буржуи будут у нас по струнке ходить.

Судя по выражению лица фермера, фермер не уверен, что будут.

И опять мы меряем шагами, движемся к ручью и от ручья, даже пытаемся поссориться по поводу того, где именно будет плац, а где казарма.

Возвращаясь обратно, мы замечаем за собой слежку: пока мы обмеривали поле, синяя «шестерка» терпеливо стояла на косогоре, она тотчас снялась с нами и плотно следует за нами через все повороты.

- Ну, представляете, сколько оперов сюда набежит, если мы заселимся? На каждом дереве с биноклями будут сидеть, - говорю я.

Фермер за рулем грустно кивает.

Мы не взяли тот кусок земли, потому что не успели. Уже через несколько дней, видимо разгадав наши намерения, землю у того фермера отобрали. За то, что не засеивал поле.

В апреле 1997 года мы отправились отвоевывать у Казахстана Кокчетавскую область. Девять нацболов, включая меня. Представители Семиреченского казачьего войска обошли российские патриотические и националистические организации, выступили с пылкими речами, суть которых сводилась вкратце вот к чему. 2 мая 1997 года в Кокчетаве соберется казачий круг. И это будет днем восстания. Казачий круг примет резолюцию поддержать решение Кокчетавского маслихата (то есть областного Совета), который в тот же день ранее примет постановление о выходе Кокчетавской области из состава Республики Казахстан. В том, что такое постановление будет принято, казаки не сомневались. Двадцать два из двадцати четырех депутатов маслихата были русские и должны были проголосовать за выход. В соседних российских областях, в частности в Курганской, у казаков, по их словам, были лагеря, где собраны были добровольцы, ждущие лишь сигнала. На вопрос, снабжены ли добровольцы оружием, казачьи эмиссары отвечали уклончиво, но так уклончиво, что становилось понятным, что снабжены.

Казакам обещали приехать на помощь «Черная сотня» и якобы даже РНЕ. Казаки просили либо добровольцев, либо денег. Дорогу обеспечить не могли. На общем собрании московского отделения, после речи казачьего эмиссара, называвшегося «Фёдорыч», мы, простые ребята (времена, впрочем, были другие), объявили запись добровольцев. Записались десять человек. Двое из десяти - Майор и Яковлев. Яковлев потом не поехал, у него образовалась, не помню, какая уж, коллизия, в которую я верю - не думаю, что он тогда испугался, он испугался позже. Когда я объявил, что командовать отрядом поеду я, бункер взорвался криком «Ура!». Я же говорю, времена были еще другие. В МВД России без сомнения знали о казачьем восстании 2 мая и о нашем походе. Нас два раза обыскали (впрочем, не тщательно, только меня и еще пару нацболов) на пути следования. И только. Сейчас бы они похватали нас по квартирам либо на вокзале и посадили бы сразу. Хотя мы отправлялись совершить патриотический геройский подвиг: вернуть в Россию российскую область из Казахстана.

Короче, мы едем: девять добровольцев, пьем чай, ходим друг к другу в гости, рассказываем байки. Плацкартный вагон. Майор использовал это время для агитации пассажиров. Он говорил им, что распил, разруб (но никак не распад) СССР - огромная трагедия для народов, составлявших СССР. И пассажиры его поддерживали. И даже были яростнее его. В вылинявших синих джинсах, в военной белой нательной рубахе, в пляжных тапочках (кривые розовые ногти), Майор сидел, подвернув одну ногу под себя, и без устали агитировал, агитировал и не уставал разговаривать. Со своим обыденным голосом, с простыми интонациями, он был убедителен. Я прислушивался. Я тогда еще подумал, что у Гитлера был в его окружении человек, которого называли «майор-рюкзак». Тот майор, с рюкзаком за плечами и часто на велосипеде, объезжал провинцию и агитировал соотечественников за национал-социализм. Гитлер любил «майора-рюкзака», приводил его в пример другим пропагандистам, упоминал в речах. Я подумал о нашем Майоре в том же ключе: отличный, простой, без заумности пропагандист. Наши студенты трактовали нашу идеологию запутаннее. А Саша Бурыгин взял из нее то, что ему было ближе: братство народов СССР, имущественное равенство, сильная армия. Вот, может, и весь его арсенал...

Мы были так неопытны, что не догадались хотя бы сойти не в Кокчетаве, а хотя бы на предыдущей станции. Или разделиться на группы. Ночью при въезде в Петропавловск, уже в Казахстане, по вагонам прошлась группа людей в кожанках, заглядывая в лица спящих. Пацаны мои бодрствовали рядом со мной на полках. Разводящим посты был Майор. Накануне вечером я сменил место, желая выспаться перед трудным днем, лег в глубь вагона среди простых пассажиров. Группа в кожанках, не обнаружив меня на моем месте, заметалась по вагону, но успокоилась тотчас, как только я отыскался.

Сходя с поезда в Кокчетаве, мы обнаружили, что весь перрон просто залит казахской милицией. Казахстанской, точнее. Нас окружили и повели, впрочем, без насилия, но настойчиво - собственно, куда нам было деваться? Я вздохнул, с сожалением вспомнив синюю (была весна) от молодой травы Великую степь, через нее вчера мчался поезд, и висели на проводах, спиленные кочевниками через один корешки телеграфных столбов. Там, где пилили с лошади, корешки были длиннее, там, где с верблюда, - короче.

В этом страннейшем путешествии, впоследствии получившем название «Азиатский поход НБП», Майор почти все время находился в кадре. Вот, после домашнего ареста, освобожденные, мы мчимся по двухтысячекилометровой траектории из Кокчетава в Алма-Аты, строго на юг. Майор агитирует «челночниц», везущих на продажу на юг свою северную картошку.

-  Что же вы, русские, нас бросили! - чуть не плачут женщины. - Почему вы нас не защитите от наших баев!

-  Защитим! - уверенно убеждает Майор. Спокойный рассудительный русский мужик в солдатской рубашке. - Все мы растерялись - и вы, и мы - и не смогли противостоять злой воле злых людей... Но вы и сами виноваты. Зачем голосовали за независимость?

-  Да мы не голосовали, - утверждает со второй полки голос, принадлежащий матроне в шелковых синих шароварах.

На второй сидят аж три матроны. В Азии путешествуют скученно, целыми роями, вагон явно перенаселен. Понятно, что у половины пассажиров нет билетов.

Далее на помощь моим воспоминаниям приходят фотографии. Вот мы стоим: полковник Ушаков - начальник погранзаставы, я с биноклем, мой второй охранник студент-геолог Миша Хоре, Майор, на заднем плане лысая макушка нацбола Максима Суркова. Фотографию сделал, вероятнее всего, мой первый охранник, бывший муниципальный мент Лешка Разуков. Мы стоим лицом к Лешке, а сразу за спиной Лешки - граница с Республикой Афганистан, контрольно-пропускная полоса. Самого лучшего свойства, разрыхленная граблями, причесанная. Я навел бинокль на город Мазари-Шариф. Город, где родился Гульбеддин Хекматияр, один из лидеров, воевавших против русских, горит. Его окружили талибы и вот-вот возьмут. На саму Историю смотрю я в бинокль. И майор Саша чуть в стороне - простой прищурившийся русский парень с розовым лицом. Голубые потертые джинсы, камуфляжная курточка, белый воротничок рубашки. Глаза прищурены. Ярко-синее небо Азии с белыми облаками. Все ярко, сильно. Полынь, пучки травы, кусок военной техники брошен. Что он думал, прищурившись?

Следующая сцена. Проехав через четыре среднеазиатские страны, чудесным образом не потеряв людей, мы едем в поезде «Душанбе - Москва» в Москву, по территории Узбекистана. Наводящие ужас на пассажиров, нас обыскивают узбекские таможенники. В соседнем отсеке - драма. Я слышу: «Не сниму!» Заглядываю туда. Узбекским таможенникам приглянулись наши камуфляжные формы -подарок 201-й дивизии. У нас нечего отобрать, по-

тому, следуя правилу: «С паршивой овцы хоть шерсти клок», - таможенники рвут с ребят камуфляж. Я уже распорядился, отдал приказ: «Отдать!» У узбекских милиционеров вообще и у таможенников особенно - дурная слава. Несколько солдат 201-й дивизии пропали без вести на этом маршруте, трупы пассажиров порой вылавливают в арыках. Я, понимая, что сердцу пацана дорога камуфляжная, первая в жизни форма, да еще подаренная в экзотической стране экзотической 201-й дивизией, но жизнь дороже, рисковать не стоит, я отдал свою форму.

-  В чем дело, Саша?

-  У меня своя, не подаренная, Вениаминыч. Со времен службы.

-  Мы его забираем! - говорит шеф узбеков и кладет ручищу на плечо Майора. - Будете его потом вызволять, - шеф невесело улыбается.

-  Тогда мы все останемся вместе с ним, - говорю я.

-  А, все - тоже хорошо, - зловеще продолжает улыбаться узбек.

-  Саш, отдай, я тебе лучше куплю. Нам всем придется с тобой остаться. А у ребят матери, девушки ждут...

-  У меня под камуфляжем только кальсоны, - говорит он, - а джинсы я выстирал. Мокрые везу...

-  Саша. Надо.

Узбекские таможенники как волки смотрят на него. Как волки, готовые броситься.

Майор снимает камуфляжные брюки. Узбеки сгребают добычу и уходят. Уф-ф!!