Враг под покрывалом

– Сандвичи с кровавым ростбифом, – сказал Руперт Хардман, – и с сырым луком.

Тетушка повернулась к Хардману, придвинулась ближе, положила огромную веснушчатую лапу на его худую лодыжку.

– Не то чтобы деньги меня волновали. Ваши деньги для меня никакого значения не имеют. Я всегда благодарна Редшо и Таббу.

– Я больше не работаю у Редшо и Табба.

– Да, – рассеянно кивнула Тетушка. – Вижу. Но очень многим можете мне помочь. Молодой образованный человек. Дружите со многими европейцами.

– Это теперь не особенно будет считаться. Экспатриантам глотки собираются резать.

– Ох. – Тетушка сильно нахмурилась. – Это все чепуха. Европейцы никогда не уйдут.

– Так и в Индонезии говорили. А теперь посмотрите. – Руперт Хардман плеснул себе в виски воды из термоса. – Где, черт возьми, мои сандвичи? – И капризно выпил крепкий холодный напиток.

– Вы, например, женщин знаете. Милых женщин. Хорошо одетых, образованных женщин.

– Ну и что, Тетушка? – Руперт Хардман взглянул на нее снизу вверх, сладко, мягко улыбаясь.

– И джентльменов, конечно. Надо, чтобы у нас тут бывали милые люди. Из Бангкока ездят симпатичные бизнесмены, хотят встречаться с приятными людьми. С симпатичными англичанами.

– Ну и что, Тетушка?

– Может, получится милое заведение. Люди пьют коктейли, смеются, очень весело разговаривают. Изысканные обеды. Танцы под радиолу.

– А потом изысканный милый разврат?

Тетушка вскипела огромным мрачным гневом.

– Ах. У вас на уме только грязные мысли. Всегда так обо мне думаете.

– Нет, Тетушка, – серьезно, сердечно сказал Хардман. – Правда, действительно.

Тетушка улыбнулась, гадко, шаловливо, и ущипнула Хардмана за лодыжку.

– Дурной мальчик, – сказала она.

Пришел бой с сандвичами. Хардман поедал их целиком, жевал с раздутыми по-детски щеками.

– Одними сандвичами питаетесь, – заметила Тетушка. – Сегодня должны съесть горячий обед, с ложкой. Кэрри с курицей. Потом гула мелака.

– Все съем.

– Не очень-то много съедите с тем, что у вас в карманах.

– Во многих местах только рады оплачивать мои счета.

Пришел бой Номер Два с сообщением, что на телефоне кронпринц. Что-то насчет игры в маджонг.

– Ах, – сказала Тетушка и величественно двинулась к двери. – По крайней мере, – сказала она, оглянувшись, – вы мне хоть за маджонг не должны. Чего про кронпринца не скажешь.

Хардман после ее ухода разделся и беспокойно проспал час-другой. Сквозь сны отчетливо слышал ссору китайской четы в соседнем номере, детский плач напротив, настройку приемника с промежуточными взрывами индийской песни ниже по коридору. Сны ему снились смутные, исторические. Он был сарацинским шпионом в окружении Ричарда Львиное Сердце. Был испанским пропагандистом тонких доктрин Аверроэса. Был муэдзином, шагавшим кратким розовым вечером, объявляя, что нет Бога, кроме Аллаха. Но муэдзин был где-то в другом месте, кричал в мегафон молитву на заход солнца напротив банка. Хардман вспомнил о назначенной встрече, поднялся, сполоснул тощее тело под душем, сменил брюки, рубашку. Повязал также галстук, вспомнив, что он – англичанин в тропиках. Не из Колониальной службы, но все равно белый. Очень белый мужчина.

На город спускались ранние сумерки. Хардман перешел через дорогу, уворачиваясь от велорикш и велосипедов, разъезжавшихся по домам. Нашел питейный кедай, поднялся по лестнице к высокой крытой галерее, высокомерно поднявшейся выше уровня затопления. До муссонных дождей далеко, до них тянутся многие месяцы солнца, жары, в которой расплывается идеальная логика юридических книг. Но он надеется скоро устроиться, с табличкой на дверях, с плесневеющими на полках юридическими книгами, с тяжбами, поскрипывающими под сильным равнодушным дождем, под большим медным солнцем, неподвластным закону.

В кедае было темно, пусто, за исключением человека, с которым условился встретиться Хардман. Китаец с помятым луноликим лицом усмехался над стаканом пива на мраморном столе. На столе стояла тарелка с бананчиками и миска дымчатого стекла с печеньем. Большая бутылка пива была выпита наполовину, и китаец велел принести второй стакан.

– Решили насчет ренты? – спросил Хардман.

– Тридцать пять долларов в неделю.

– Многовато. В конце концов, дела не так уж хороши.

– Юристы зарабатывают большие деньги.

– Только не я.

– А еще две тысячи на чай.

– Слишком жирно.

– Я попросил бы три тысячи.

– Знаете, не совсем законно что-либо просить. Вас должен вполне устроить аванс в сумме месячной ренты.

– Всегда так делается. Таков обычай. Обычай – все равно что закон.

– Но две тысячи долларов!

– Спрос на мою лавку большой. Двое сегодня там крутятся. Один сказал, сильно заинтересован, с женой потолкует и завтра придет.

Руперт Хардман хлебнул пива. Очень горького на вкус. Он задолжал за три месяца за комнаты в Клубе в Куала-Лумпуре. Задолжал за машину. Задолжал по разным счетам из отелей. Слишком много денег потратил на девушку по имени Энид.

– Не желаете снять помещение?

– Нет. Да. Постойте. – Хардман взглянул в маленькие вопрошающие глаза, в китайские глаза, в глаза с чужим этическим кодексом, в глаза, в которые он мог взглянуть, но никогда не смог бы заглянуть. Лучше пятьдесят лет Европы. – Я к вам завтра приду. Рано. Наверно, сниму помещение. Вопрос в том, чтобы денег набрать.

– Наличными.

– Хань! – грянул голос, как гонг. – Хардман, ах ты, скотина. – Коричневый человечек с огромными зубами и широкими, как ворота, усами, рванулся к нему, обнял любящими руками, коснулся колючей щекой. Это был хаджа Зейнал Абидин. – Хардман, скотина, – объявил он, – бросил на пол Коран и наступил на него. Мужчина, который не уважает религию другого мужчины.

– Неправда, – сказал Хардман. – Ты его сам бросил на пол. Сказал, что для перевода Коран слишком священный. Сказал, что английский Коран – богохульство. И сам на него наступил.

– Не уважает религию другого мужчины, – повторил хаджа Зейнал Абидин. – Свет увидел. Я ему свет показал. А крайнюю плоть все равно сохранил. – И хрипло рассмеялся, показав красное горло и бессчетные зубы. – Хорошее слово, – продолжал он. – Я нынче боссу своему говорю. Говорю, мистер Чизи, приходит пора, когда в стране не останется ни одного необрезанного. Говорю, крайнюю плоть отправят по домам вместе с ее владельцами. А он спрашивает, что такое крайняя плоть. – Хаджа Зейнал Абидин громко, пронзительно посмеялся. – Только подумать, что я разговариваю на языке белых лучше, чем белый.

– С точки зрения анатомических фактов, – возразил Хардман, – у меня нет крайней плоти. Ее обрезали в младенчестве.

Хаджа Зейнал Абидин на секунду насупился. Потом вновь оживился и с большим благодушием представил тупого индуса, пришедшего с ним. Индус улыбался и был очень пьян.

– Мой коллега, – сказал хаджа Зейнал Абидин. – Нынче у него выходной, он старается провести его на свой обычный манер. Напивается и идет делать покупки. К счастью, сегодня китайский Новый год, так что многие магазины закрыты. Но он уже купил два холодильника, радиолу и «санбим-толбот».[15] Везде выписал чеки, а у самого и двух центов нету. Впрочем, его уже знают почти во всех магазинах. Сейчас обслуживают в основном приказчики, тукай ушли выпивать. А я рядом был и все чеки забрал. Когда-нибудь он в беду попадет. Ему два года назад доставили бульдозер, а он говорит, не знаю ничего. Снова будет то же самое, только, может, на сей раз окажется кинотеатр.

Ни в одежде, ни в поведении хаджи Зейнал Абидина не было никаких признаков пятидесятничной благодати, которую традиционно источает мужчина, совершивший паломничество в Мекку. Он не носил тюрбана, за открытый ворот нейлоновой рубашки был аккуратно заправлен галстук с заколкой в виде лошадиной головы, фланелевые брюки с хорошо отглаженной складкой, начищенные туфли. Дышал он ободряющим запахом хмеля, почти не убитого чесноком. Ему было под пятьдесят, и он обладал удручающей жизненной силой. Потребовал пива. Мистер Хань объявил, что ему надо идти.

– Завтра, – сказал Хардман.

– Ты ему деньги должен, – воскликнул хаджа Зейнал Абидин. – Все должны Ханю деньги.

– Хочу контору открыть, – пояснил Хардман. – Вот и все.

Хаджа Зейнал Абидин заговорил серьезным доверительным тоном.

– Деньги, – сказал он. – Тебе деньги нужны. Знаю. – Наклонился, приблизил к лицу Хардмана большой нос, большие глаза, щель в усах. – Я тебе говорю, только один способ есть.

– Знаю. Я думал. Надо еще немножко подумать.

– Что тебя удерживает?

– Тебе известно, что меня удерживает. Вернее, удерживало.

– Ну вот, опять, – взбесился хаджа Зейнал Абидин. – Потому что она малайка. Расовые предрассудки. Расовая ненависть. Я тебе еще раз говорю, английская скотина, не будет на земле мира, пока расовая ненависть не прекратится. Ты нас презираешь потому, что белый. Презираешь меня потому, что я малаец. Называешь малайским ублюдком. Ну а я не малаец. Афганец. – И триумфально откинулся на спинку стула. Тупой индус тихонько запел про себя.

– Неправда. Ты знаешь, что это неправда, глупый афганский ублюдок.

Хаджа Зейнал Абидин взревел от смеха. А потом сказал:

– Она женщина молодая. Ей всего сорок два. Что касается двух других мужей, не верь россказням. Оба управляли поместьями. Вполне возможно, что их коммунисты убили. Будешь хорошим мужем, она все для тебя сделает. Ничего не пожалеет. – И серьезно сильно сморщился. – У нее деньги есть.

– Удивительно, что на нее никто еще не позарился, – заметил Хардман. – Ты, например. У тебя сейчас всего одна жена.

Хаджа Зейнал Абидин подался вперед, на губах пена, лицо – дьявольски хитрая маска, в зубах точно нож зажат.

– У меня было четыре жены, – объявил он. – И четырнадцать или пятнадцать детей. Точно не помню. Из всех жен осталась одна, первая. Она для меня единственная женщина. Недавно я понял, что всегда так было. Обладает силой притяжения. Единственная на свете женщина, пробуждающая у меня хоть какой-нибудь аппетит. Хоть какой-нибудь аппетит. – Само слово он выговаривал с каким-то аппетитом. Хардман почувствовал, как его собственный рот наполнился слюной. – Никто не сравнится с арабскими женщинами, – мечтательно, лирично молвил хаджа Зейнал Абидин. – Ни по красоте, ни по верности. Ей было двенадцать, когда я ее впервые увидел в родительском доме, глаза темные, огнем сверкавшие над покрывалом. Было это в самой Мекке. Она не только дитя Мекки, но и госпожа из линии Пророка. Госпожа, да. Больше госпожа, чем вот эти малайские женщины, не истинные мусульманки. Шляются в пудре, на высоких каблуках, на людях пиво пьют. Стыда у них нет.

– Никакого выхода не будет? – спросил Хардман. – Если женюсь, ислам придется принять.

– Почему бы и нет? – взорвался хаджа Зейнал Абидин. – Это истинная религия, ты, христианский ублюдок. Единственная. Остальные – одно подражание.

– Ох, ты просто не понимаешь. – Хардман вновь ощутил безнадежность. А вскоре сказал: – Ты мне должен помочь выбрать имя. Мусульманское.

– С удовольствием, – согласился хаджа Зейнал Абидин. – Это мой долг, раз ты мой друг. А также станешь крестником. Ты будешь Абдулла бен Хаджа Зейнал Абидин. Нет, пет. Есть имена получше Абдуллы. Надо по-настоящему хорошее выбрать. – И призадумался.

– Значит, нынче вечером, – решил Хардман, – сделаю предложение.

– Много хороших имен. Просто вспомню имена своих сыновей. Не могу всех припомнить. Латиф? Реджван? Реджван – хорошее имя. Означает «Божья милость».

– Не хочу, чтоб меня Божьей милостью звали. Это женское имя.

– Тебя будут звать так, как я скажу. – Хаджа Зейнал Абидин растолкал индуса, заснувшего компаньона. – Проснись! Момент торжественный.

– Пойду к ней после обеда, – мрачно объявил Хардман.

– Все пойдем, – воскликнул хаджа Зейнал Абидин. – Составим компанию. Пойдем, и других соберем. Пива купим. Сначала позовем Кадыра. У него мотоцикл с коляской. Кадыр – хорошее имя. Абдул Кадыр. Тебя будут звать Абдул Кадыр бен Хаджа Зейнал Абидин. Вот как тебя будут звать.

– Б. П.[16] Адвокат высшего ранга. Немножко громоздко.

– Пошли, – сказал крестный отец Хардмана, вставая и поднимая за шкирку своего друга-индуса. Индус с улыбкой проснулся. – Великое событие. Неверный призван вернуться на путь истинный. Хвала Аллаху. – Он стоя допил свое пиво, удовлетворенно вздохнул, со стуком поставил высокий стакан. И пошел впереди всех к дверям, распевая тонким воем муэдзина.

Руперт Хардман последовал за ним в слабо освещенную тьму, Абдул Кадыр бен Хаджа Зейнал Абидин, наследник двух культур. Хвала Аллаху.

3

– Кто-нибудь должен быть дома, – сказала Фенелла. – Машина стоит.

– «Лендровер».

– Попробуй еще.

Краббе опять постучал, но слабый деревянный стук как бы поглотили широкие малайские просторы, подавило великое запустение. Ящерки стрелой метнулись в знакомые песчаные норки, солнце оглушало, коза вдалеке издавала дрожащий жалобный призыв. Жизнь индифферентно шла своим чередом, супруги Краббе никому нужны не были. Может, им следует по примеру своих передвигающихся боком тезок выкопать ямки, потом упокоиться в пустом широком море, отвергнув теплокровный земной мир. Но Виктор Краббе решил действовать. Вошел в дом, робко оглядел большую гостиную: сплошное дерево, выкрашенное в темно-желтый цвет, картины, половики, столики для выпивки, книги, веера из Тренггану, келантанское серебро, пустые стулья. Неуверенно крикнул:

– Есть тут кто-нибудь?

Тишина проглотила вопрос. Потом пустота лениво привела себя в движение. Открылась дверь, одна из трех, ведущих предположительно в спальни. Возник мужчина в форме ополченца с тремя звездочками на погонах. Темноволосый, усатый, большой, черты лица банально красивые – нос прямой, ямочка на подбородке, темно-карие доброжелательные глаза, уши маленькие, здоровый загар; ни одна умная женщина дважды на такое лицо не взглянет. Краббе заметил: форма только что надета, пуговицы застегнуты с определенной небрежностью, шорты сидят мешковато, поспешно причесаны волосы. С симпатией услышал мягкий шотландский голос.

– Вам Толбот нужен? Он обычно возвращается не раньше трех. Миссис Толбот через минуточку выйдет. Мы с ней репетировали сцену из пьесы, которую хотим поставить. Раскричались немножечко, поэтому ваш стук не слышали. Наверно, только что приехали? Я – Бэннон-Фрейзер.

Последовали рукопожатия. Бэннон-Фрейзер заинтересованно улыбнулся Фенелле.

– Мы тут не часто видим светловолосых леди, – сказал он, – теперь, по крайней мере. Вы уже, наверно, слышали.

– Нет, – призналась Фенелла. – Я – нет.

– О, – пояснил Бэннон-Фрейзер, – все дело в Абане. Слышали про Абана?

– Я читал, – сказал Краббе. – Во всяком случае, про должность читал, так сказать, про парадигму Абана. Что Абан делает со светловолосыми женщинами?

– Что делает? – Бэннон-Фрейзер рассмеялся, показав неизбежные крепкие белые зубы. – Что он делает со светловолосыми женщинами? Он их любит, дружище, и все ему мало. – Мальчишеская похотливость исчезла из его взгляда. – Простите, – серьезно сказал он Фенелле, – не стоило этого говорить. Вы из Службы просвещения, да? Ну, по-моему, с вами все будет в порядке. Он пока забавляется только на уровне Министерства осушения и орошения. Или сельского хозяйства. Земные дела. Образование, я бы сказал, немножко выходит за рамки его интересов. Мне теперь надо идти. Миссис Толбот уже вот-вот придет. Заходите как-нибудь в столовую. Или в клубе увидимся. Выпьем, – добавил он, словно мысль эта вдруг его осенила. И ушел с торопливостью мужчины, выполнившего свой долг, который по прошествии долгого времени все больше и больше превращался в формальность, в сберегающую труд функцию, в рутину, столь же приятную, как пятидесятая в день сигарета. Краббе с Фенеллой решили присесть, слыша, как «лендровер» с ревом удаляется по дороге.

Картина, висевшая на стене, явно любительская картина, привлекла внимание Краббе. Растущие в лесу женские груди, очень длинные, кисточками распушившиеся на сосках. Растительность примитивно раскрашена, словно детский молочник. У Краббе пропал аппетит. Он зачарованно разглядывал другие: змея вползает в женский рот; стилизованный сатир выскакивает из пупка в виде чашки; парад розовых бедер. На каждой картине проставлены смелые ярко-зеленые инициалы Э. Т. Вскоре они оба с Фенеллой бродили по комнате, время от времени сталкиваясь и бормоча:

– Извини.

– Хочет шокировать, – заключила Фенелла, когда они вместе тянули шеи к какой-то плакатными красками написанной плоти и членам с неправильными пропорциями вроде эротического Лаокоона. – Хочет, чтобы все считали его интересно порочным. Сплошное ребячество.

– Не надо смотреть, – сказал голос. Они пристыженно оглянулись. – Я это делаю ради собственного удовольствия. – Голос шел из дверей спальни, изо рта с сигаретой. Она была худенькая, в костюме как бы для балетных занятий. Лицо мальчишки, предводителя шайки, сглаженное невинностью, свойственной людям, которые по той же странной причине, что не позволяет взрослым понять тайну свиста или езды на велосипеде, так никогда и не освоили искусства любви или жалости, не уяснили как следует моральную дихотомию. Глазки маленькие, губы тонкие, черные волосы скромно зачесаны на пробор, как у Мадонны. Голос слабый, словно голосовые связки разъедены какой-то кислотой. Краббе вдруг услыхал голос малайской девочки, которая год назад поманила его с одинокой обочины: «Туaн маху майн-майн?» Но туан играть не захотел: в напряженном шепоте звучала аристократическая болезненная любовь.

– Я – Энн Толбот, – объявила она. – Вас, наверно, должны были встретить, или что там еще. Муж мне никогда ничего не рассказывает. Садитесь, пожалуйста, оба. – Фенелла вспыхнула: она не вставала при встрече, а просто стояла. Смутно вспомнила фильм, где шлюха времен Реставрации ободряла герцогиню: «Тут у нас без церемоний, леди». И не стала садиться, пока не досчитала до пятидесяти. Кроме того, считая, рот держала закрытым.

Краббе представился, и почему-то вдруг этого устыдился. Его фамилия вызывала ошибочные ассоциации с ракообразными, паразитами, вместо невинных диких яблок.[17]