Интермеццо

— Болит.

— Очень?

— Нет, теперь нет, — шепнула она у самой его щеки.

Он тотчас отпрянул и поднялся.

— Сколько раз говорил тебе, прекрати ты ходить на высоких каблуках, идиотизм какой-то! И эти твои кружева ни к селу ни к городу…

Зоська прижала руку к груди.

— Опять ты злишься?

— Как же можно не злиться, если видишь подобный кретинизм!

— Мешают тебе, что ли, мои кружева?

— Нет, скрашивают мне жизнь.

— О боже! Никогда ты не можешь ответить по-человечески. Это же настоящие кружева.

— Знаю, можешь не напоминать, сколько твоя мать за них заплатила.

— Я и не напоминаю вовсе. Но если бы другая женщина надела эти кружева, они бы тебе, наверное, понравились.

— Возможно.

— А я что ни надень, все кажется тебе безобразным.

Варнецкий закусил губу. Зоська с тревожным вниманием смотрела на него.

— Ты опять злой?

— Я не злой.

— А что? Я же вижу.

— Может, пойдем наконец? Так ведь можно и до утра проговорить.

Варнецкая осторожно, не спеша, стала всовывать в туфлю покалеченную ногу. В то же время, наклонив голову, она украдкой поглядывала в сторону мужа, надеясь, видимо, что он поможет ей подняться. Но Анджей повернулся к ней спиной и стал скручивать новую цигарку.

— Не кури столько, — сказала она укоризненно, тоном заботливой жены.

— Что ты сказала?

— Сказала, что куришь слишком много. Одну за другой.

— Ах, вон оно что, благодарю за заботу. Идем!

Она с трудом стала подниматься, распрямляя плечи, отягощенные рюкзаком. Лицо у нее было белое, губы сжатые, глаза запавшие, почти ослепшие от ненависти.

Анджей тем временем шел через луг спокойной, твердой поступью здорового человека, и Зоська, прихрамывая и то и дело подтягивая спускавшиеся с плеч ремни рюкзака, едва поспевала за ним. Вскоре она сильно отстала. Анджей только раз обернулся. Убедившись, что Зоська идет, он пошел дальше, уже не заботясь более о ней.

Примерно посредине луга на пути его встретилось вязкое место, земля здесь была насыщена грунтовыми водами. Он мог не опасаться промочить ноги, башмаки на нем были прочные, туристские, однако свернул немного в сторону — поискать, где посуше. Но вскоре, сообразив, что это очень удлинит путь, пошел все же напрямик. Впрочем, уже через несколько шагов почва под ногами снова стала твердой. И тут слуха его достиг голос Зоськи: «О боже, Анджей!» Он встал, обернулся.

Зоська, пройдя всего несколько шагов по жидкой грязи, остановилась в нерешительности, теряя равновесие, по щиколотку в воде. Минуту она беспомощно озиралась вокруг, но когда увидела, что Анджей стоит спокойно, да еще на сухой почве — переменилась в лице.

— Куда ведешь? — взвизгнула она. — Ты что, рехнулся?

Он только пожал плечами и пошел дальше. Зоська догнала его уже на краю луга. Ноги ее, заляпанные грязью, в самом деле выглядели ужасно, в туфлях хлюпало. Губы у нее дрожали — вот-вот расплачется.

— Ты нарочно так пошел! — пронзительно и жалобно вскрикнула она, прижав левую руку к своим кружевам.

Но под взглядом его тотчас притихла и шепнула:

— У меня полно воды в туфлях.

— От этого не умирают, — сказал он. — Идем.

Теперь они шли рядом, но молча. Колея от тележных колес вскоре вывела их на зады деревни, меж первых изгородей. Отсюда до шоссе было уже рукой подать. Но Зоська оперлась вдруг на штакетник и начала нервно теребить свои кружева.

— Анджей, давай не пойдем туда, умоляю тебя! Будет еще налет.

— В такую пору?

— Это не имеет значения. Глянь, что там творится.

В самом деле, узкий отрезок шоссе, какой открылся им меж двух крестьянских дворов на расстоянии нескольких десятков шагов отсюда, представлял собой зрелище необычайное. Ржавый отсвет, которым еще совсем недавно насыщен был воздух, теперь потускнел, и хотя небо еще голубело, землю уже начинали окутывать тени. Даже желтоватая пыльная мгла, возносившаяся над шоссе, потемнела и приобрела вдруг кирпичный оттенок — будто клубок холодных разреженных лучей повис над трактом. Временами, когда от полей тянуло вечерним ветерком, необычный пожар начинал раздуваться, расти, беззвучное зарево рвалось к спокойному небу, вокруг густел мрак.

Зато в полях царило безмерное спокойствие, полная и совершенная тишина, какая бывает только осенними вечерами. Глухое, монотонное тарахтенье подвод наводило на мысль, что вовсе не по земле, а под землей катится этот унылый, темный поток. Порою пронзительно скрипнет телега, заскрежещут колеса, жалобно заржет конь, коротко вскрикнет человек. Но людские толпы двигались вперед по обочине шоссе в абсолютном молчании; люди, навьюченные узлами и чемоданами, сгорбленные, глядевшие прямо перед собой, были подобны теням, торопливо и бесшумно скользящим по краю пропасти, чрево которой извергало пламя, взвивавшееся над землей.

Зоська прижалась к изгороди. Она вся тряслась, в темных глазах ее было безумие.

— Я боюсь, Анджей, я боюсь.

— Прекрати истерику! — резко оборвал он ее. — Пошли!

— Нет, нет! — Она обеими руками вцепилась в изгородь. — Ни за что на свете не пойду туда. Давай обойдем эту деревню.

— Как? Где? Ты что, спятила?

— Вовсе я не спятила, — заикаясь, слезливо произнесла она. — Я только прошу тебя как человека, а тебе и дела нет…

— Так не проси, коли знаешь, что мне до этого дела нет. Идешь?

— Боюсь я этой деревни.

— Жаль, что беспрерывно устраивать ад ты не боишься.

Варнецкая вдруг пришла в себя и встопорщилась как разбуженная птица.

— Я устраиваю ад?

Анджей так стремительно подался к ней, что она вдруг увидела совсем рядом его изменившееся лицо. И не успела даже инстинктивно отпрянуть в испуге, как он изо всех сил сжал ей руку в запястье.

— Пусти! — дернулась она.

— Ты, слушай, если доведешь меня до крайности…

— То что? Пусти! Что тогда?

— Убью, как собаку, ясно?

Она засмеялась тоненьким вызывающим смешком, но тут что-то в горле у нее переломилось, словно бы лопнуло, и она судорожно, в голос зарыдала. Анджей тотчас отпустил руку жены и тревожно огляделся вокруг. Поблизости, правда, не было ни души, но ему чудилось, что вот сейчас кто-то выйдет из ближайшей избы или свернет с шоссе в их сторону.

— Зоська, успокойся, слышишь? — торопливо зашептал он. — Успокойся. — Но Зоська, словно не слыша его, закатилась совсем уже громким истерическим хохотом, переходящим в пронзительный визг. В горле у нее хлюпало, голова откидывалась назад, а пальцы обеих рук с поразительной быстротой теребили кружево на платье. Анджей знал из опыта, что в подобных ситуациях жену можно привести в чувство только насильственным путем. Он схватил ее за плечи, оторвал от изгороди и с силой встряхнул, раз и другой. Это и вправду возымело действие. Она обняла мужа, еще пару раз всхлипнула, не то плача, не то смеясь, потом вздохнула — глубоко, прерывисто, как ребенок, — и успокоилась. Он хотел было отойти, но она тотчас прильнула к нему всем телом и, предупреждая его бегство, придержала ладонями руки, лежавшие на ее плечах. Она была много ниже его, едва достигала головой его груди. Темные глаза ее увлажнились самым искренним волнением, и простая пылкая их красота на какой-то миг словно бы придала очарование ее лицу.

— Бедный ты, — шепнула она тихо, очень тихо.

Варнецкий стоял не шевелясь, опустив глаза. А Зоська стала поглаживать его плечи, осторожно, несмело, пальцы ее вздрагивали.

— Бедный ты… Это моя вина, я плохая, не умею хорошо тебя любить…

Она положила голову ему на грудь и шепнула совсем уж тихонько:

— А мне так бы хотелось хорошо любить тебя. И чтобы ты хоть немного захотел помочь мне в этом…

Варнецкий молчал. Он стоял, опустив голову, парализованный нестерпимым сознанием того, что как ни поступи он сейчас, он поступит плохо. Даже такое вот пассивное, молчаливое принятие того, что говорила Зоська, казалось ему кощунством. Он чувствовал — надо немедля, категорически отсечь от себя ненужную, постыдную эту любовь, которая была ему только в тягость. Однако сделать столь решительный, жестокий шаг не позволяло ему некое туманное, неопределенное чувство, которое он презирал, но с корнем вырвать его не хватало смелости. Он понимал, что если это жалость, то убогая и трусливая, сочувствие самого низшего свойства, по сути ничем не отличающееся от грубого обмана. Отдавал он себе отчет и в том, что, не вооруженный ненавистью, он скатывается еще ниже, оказывается еще большим подлецом и негодяем. Ведь продолжая испытывать к жене злые чувства, он добавляет к ним еще трусость и обман. «Нет выхода», — подумал он. И вдруг, осознав, как спокойно и холодно констатирует это, ощутил ужас. Дальше-то что? Неужели и вправду нет никакого выхода, никакой возможности разорвать проклятущий этот, собственными руками завязанный узел? Неужели ему суждено забредать все дальше в это болото, вязнуть в нем все глубже, постоянно волоча за собою свою ошибку и все то мерзкое, что с нею связано? Он почувствовал себя смертельно усталым, тревожные вопросы возникали как бы помимо него, никак не нарушая внутренней его оцепенелости. Он даже не испытал облегчения, когда Зоська тихонько подняла голову с его груди, сняла руки с его плеч. Он чувствовал, что мнимое его спокойствие и молчание могут сейчас быть восприняты как примирение, или, по крайней мере, как согласие на примирение. «А может, это было бы возможно? — подумал он. — Может, надо только захотеть?»

Зоська между тем отстранилась от него, выпрямилась, подтянула рюкзак.

— Пойдем? — тихо спросила она.

Но при этом не двинулась с места; стояла рядом, поглядывая на мужа, глаза ее потускнели, в них появилась тень тревоги. Очевидно, она ожидала от Анджея хотя бы слова, хотя бы жеста. Но он молчал. И тогда Варнецкая неуверенно потянулась рукою к своим кружевам.

— Знаешь, порою стоит даже солгать…

— Лгать? — прикинулся он удивленным. — Зачем?

— Зачем?

— Что это даст?

— Что даст? Хотя бы видимость.

Он презрительно рассмеялся. Варнецкая ссутулилась. Опять стала уродливой, неряшливой карлицей. Прекрасные темные ее глаза заволоклись безнадежной печалью.

— Ты смеешься, потому что не знаешь, что это такое, когда человек не любим.

— Ты думаешь, ненужная любовь — удовольствие?

— Не знаю. Мне любовь всегда была нужна.

С минуту она постояла, прикрыв веки. Потом понурила голову, шепнула:

— Я знаю, что ты меня не любишь. Но для меня другая жизнь уже невозможна.

— Глупости! — пожал он плечами. — Другая жизнь всегда возможна.

Она ничего не ответила — между ними воцарилось молчание. На коротком отрезке пути до шоссе они не заговорили ни разу, будто оба почувствовали, что слова потеряли всякий смысл. Однако молчание тяготило обоих больше, чем все, что они успели высказать друг другу. Каждый замкнулся в себе, но облегчения это не принесло. Сознание обоюдного рабства опутывало, отравляло их. «Нет выхода», — думал Варнецкий. То же думала Зоська.

Когда они наконец выбрались на шоссе, их тотчас окутала едкая пыль, а густая толпа завладела ими и стала толкать вперед. На краю деревни в это время образовалась пробка: подводы, повозки, тележки, тесно сгрудившиеся на средине дороги, образовали некое скопище, лишенное возможности двигаться, словно угодили в гибельный водоворот. Лошади — их осадили внезапно — вздыбились вместе с оглоблями, дергали упряжь и пронзительно ржали, люди в повозках пытались высвободиться из провалившихся сидений, тревожно размахивали руками, возницы покрикивали, где-то расплакался ребенок. Сумерки тем временем сгущались. Чуть поодаль нетерпеливо загудел автомобиль.

Вдруг какой-то низенький человек из телеги, оттертой к самой обочине, крикнул: «Самолет!» Паника началась невообразимая. Одновременно попытались сдвинуться с места почти все повозки, а поскольку дорога была по-прежнему забита, они наезжали друг на друга, повсюду слышался сухой треск лопающихся оглоблей и осей, визгливо скрежетали колеса, перепуганные лошади пятились и рвались вперед, все стремительно сбилось в еще большую кучу. «Спокойствие!»— послышался из этого чудовищного клубка чей-то молодой, сдержанный голос. Но люди уже выскакивали из повозок, женщины кричали, в отчаянии зовя своих мужчин. Плач детей, жалобный, терзающий душу, терялся во всеобщей сумятице.

Тех, кто шел пешком, тоже охватила паника. Толпа заволновалась и, словно подталкиваемая незримым кулаком, кинулась вперед. Люди в исступлении стали теснить, давить друг друга. Гомон смешавшихся голосов, проклятий, окликов рухнул в густеющий мрак.

Поначалу Варнецкие поддались суматохе — толпа напирала на них со всех сторон. Случилось так, что первая волна паники захватила Зоську на некотором расстоянии от Анджея. Она хотела было пробиться к нему и тут увидела, что, подталкиваемый откуда-то сбоку, он быстро отдаляется и вот-вот исчезнет в темном муравейнике. Зоська в ужасе закричала. И тотчас — словно нечеловеческая сила вступила в нее — стала продираться сквозь толпу, отдаляющую ее от Анджея. Она и сама не успела осознать, когда и каким образом ей удалось к нему пробиться. Судорожно вцепившись ему в плечо, она, дрожа всем телом, все повторяла побелевшими губами: «Боже, боже!»

Анджей уже через две-три минуты стал сопротивляться панике. Быстро сориентировавшись, что тревога ложная, он напряг все силы, чтобы вырваться из стихийного людского потока. Поначалу даже высокий рост и мощные плечи не помогли ему. Коллективное безумие оказалось сильнее. И тут презрение, которое он всегда испытывал к толпе, вспыхнуло в нем с неистовой силой. «Быдло, черт побери!»— крикнул он. И, уже не считаясь ни с чем, принялся отпихивать от себя ближайших к нему людей; с силой, удесятеренной яростью, широко расставив локти, он с трудом, шаг за шагом, прокладывал себе дорогу к краю шоссе. Наконец ему удалось туда выбраться, а поскольку толпа продолжала напирать, он прыгнул, спасаясь от нее, в придорожную канаву, увлекая за собою Зоську.

Какое-то время они тяжело переводили дыхание. Над ними все также клубился и безумствовал хаос. Автомобили гудели теперь непрерывно. Анджей, опершись о ствол росшей на обочине вербы, откинул со лба спутавшиеся волосы и понемногу приходил в себя. Зато Зоська не переставала трястись и, едва отдышавшись, завела свое исполненное ужаса и волнения: «Боже, боже!»

— Прекрати! — сказал наконец Анджей. — Чего стонешь? Ничего не случилось.

Зоська прижала руки к груди.

— Умоляю тебя, Анджей, давай не будем останавливаться в этой деревне…

— Почему?

— Тут страшно.

— Что тут страшного? Думаешь, в другом месте лучше?

— Не знаю, я боюсь.

— Глянь, сколько времени, сейчас половина девятого, через полчаса совсем стемнеет. Сможешь идти всю ночь? Как хочешь — я могу.

— Всю ночь?

Анджей, сощурившись, взглянул на нее.

— Нет, четверть ночи. Я насмерть забыл, что неподалеку отсюда нас ожидает квартира твоей уважаемой мамуси с электрическим освещением и водопроводом.

Она была так подавлена, что не уловила насмешки.

— Мамина квартира? Как? Что ты говоришь?