Адвокат дьявола

Епископ Валенты».

Он расписался, вновь перечитал письмо, размышляя, следовало ли сказать больше или меньше… смогут ли его слова тронуть сердце такой женщины, как графиня.

Женщины являли собой вечную проблему священников. Женщины куда чаще мужчин заходили в исповедальню. Говорили откровеннее, тревожа душу слушающего их священнослужителя, давшего обет безбрачия. Часто они пытались использовать его, как замену бесчувственному мужу и те слова, что они не решались вымолвить в супружеской постели, легко слетали с их уст в темноте исповедальни. И бывало, что мужская плоть, мирно спавшая под сутаной, внезапно просыпалась от признаний молоденькой девушки или почтенной дамы.

Аурелио, епископ Валенты, конечно, же разглядел страсть, бушующую за холеным спокойствием графини де Санктис. Она принадлежала к его пастве, но со свойственной ему осмотрительностью он не пытался вразумить ее, а теперь думал, сможет ли Мередит, сухой, хладнокровный, умирающий, заглянуть в ее душу.

Доктору Альдо Мейеру он написал иначе:

«…Монсеньор Мередит – чуткий и отзывчивый человек, которого я полюбил, как брата.

Перед ним поставлена нелегкая задача – провести расследование по делу Джакомо Нероне, и я надеюсь, что Вы захотите помочь ему, познакомив с особенностями местной жизни, исходя из Вашего обширного опыта. Вы не принадлежите к католической вере и Вам, возможно, не захочется вмешиваться в это деликатное дело. Позвольте Вас уверить, что ни сеньор Мередит, ни я не собираемся докучать Вам расспросами.

Я, однако, хочу попросить вас о личном одолжении. Монсеньор Мередит тяжело болен. У него карцинома, и его дни сочтены. Он сдержан, как все англичане, мужества ему не занимать, но я не хочу, чтобы он перегружал себя работой и терпел боль больше, чем это необходимо.

Я буду рад, если на время пребывания монсеньора Мередита в Джимелло Миноре Вы согласитесь стать его лечащим врачом и будете присматривать за ним. Я лично обеспечу Вас всеми необходимыми лекарствами и оплачу все счета за консультацию и лечение.

Я очень рассчитываю на Ваше милосердие и профессиональное мастерство…»

Достаточно, решил епископ. Нет смысла читать проповеди евреям. Они так же хорошо понимают нас, как и мы – их. Они теократы, как и мы, и такие же абсолютисты. Они знают, что означает милосердие и братство; и зачастую реализуют эти понятия на практике лучше нас. Их преследовали, как и нас. У них были свои фарисеи, как у нас, даже в высших эшелонах власти. Мередит, брат мой, попадет в хорошие руки.

Третье письмо далось епископу труднее всего, и он долго ходил по кабинету, прежде чем присел за стол и красивым уверенным почерком написал адрес:

«Преподобному дону Ансельмо Бенинказа,

священнику церкви Мадонны Семи Страстей,

Джимелло Миноре,

Епархия Валента.

Дорогой святой отец!

Мы пишем, чтобы сообщить Вам о приезде в Ваш приход монсеньора Блейза Мередита, аудитора священной Конгрегации ритуалов, назначенного защитником веры в расследовании о приобщении к лику блаженных слуги божьего Джакомо Нероне. Мы убедительно просим Вас радушно встретить его и оказывать всяческое содействие в выполнении порученного ему дела.

Зная о Вашей бедности и стесненности Вашего жилища, мы приняли приглашение графини де Санктис, и во время пребывания в Джимелло Миноре монсеньор Мередит будет жить в ее доме. Мы полагаем, однако, что это обстоятельство ни в коей мере не помешает Вам принять его учтиво, как брата-священника, который, к тому же, является представителем епархиального суда.

По поступающим сведениям, преподобный отец, нам давно известно о падении нравов в Вашем приходе и некоих скандалах, касающихся Вашей личной жизни. В немалой степени разговоры об этом обусловлены Вашей долгой связью с вдовой Розой Бензони, которая выдает себя за Вашу домоправительницу.

Обычно выявление подобной связи не оставляет нам ничего другого, как начать против Вас канонический процесс, но пока мы не прибегли к этой крайней мере в надежде, что Господь поможет Вам увидеть свою ошибку и исправить ее, чтобы оставшиеся из отпущенных Вам лет Вы могли провести в раскаянии и с чувством собственного достоинства, являя пастве пример для подражания.

Учитывая Ваш преклонный возраст, Ваши отношения с этой женщиной, возможно, утратили плотскую сущность. В таком случае мы могли бы разрешить Вам оставить ее у себя на службе. Но подобная мягкость с нашей стороны не освобождает Вас от морального обязательства загладить свое скандальное поведение и с удвоенной энергией посвятить себя заботам о Ваших прихожанах.

Мы полагаем, что присутствие приезжего священника в Вашем приходе даст Вам возможность посоветоваться с ним и облегчить Вашу совесть.

Мы долго терпели и заботились о Вас, как о нашем сыне во Христе, но мы не можем оставлять без внимания состояние вверенных Вам душ. Нельзя чрезмерно искушать Господа нашего Вы уже состарились, и времени у Вас остается все меньше.

Мы каждодневно поминаем Вас в молитвах и просим о благоволении к Вам у заступницы Вашей церкви, Мадонны Семи Страстей.

Ваш брат во Христе,

Аурелио +

Епископ Валенты».

Он отложил перо и долго смотрел на плотный, густо исписанный лист бумаги.

В отце Ансельмо, как в капле воды, отразились все пороки средиземноморской церкви, но он не был исключением. Наоборот, на юге Италии такие священники составляли едва ли не большинство, да и на севере встречались довольно часто. Что ж, ряса не превращает человека в монаха, а тонзура не делает из него священника. Но если брать страну в целом, страну, где католицизм занимал главенствующие позиции, подобная ситуация указывала на серьезные недостатки, на необходимость крупных реформ.

Ансельмо Бенинказа окончил семинарию, в которой и преподаватели, и методика обучения давно отстали от жизни. Из ее стен он вышел полуобразованным, не в ладах с дисциплиной, без должной проверки призвания к служению Богу. И стал еще одним священником в стране, где их хватало с лихвой, но явно недоставало святости. Его тут же отправили в захудалый приход. Стипендия, назначенная церковью, была чисто номинальной. С учетом быстрой инфляции, скоро он не мог купить на нее и ломтя хлеба. Верхушка церковной иерархии все еще цеплялась за удобную сказочку о том, что проповедующие Евангелие должны жить по Евангелию, не заботясь, каким образом им это удастся. Ему не полагалась пенсия, он не знал, где найдет приют в старости, и постоянный страх перед будущим приводил к искушению алчностью.

Приехав в Джимелло Миноре, Ансельмо стал еще одним ртом, требующим еды. Если б он открывал рот слишком широко, то мог бы вовсе остаться голодным, так что приходилось приспосабливаться, то ли смириться с покровительством местного землевладельца, то ли пойти на компромисс со своей нищей паствой. Во многих калабрийских деревнях не хватало мужчин. Довоенная эмиграция и бесконечные призывы в армию заметно поуменьшили их число. Женщины годами жили в разлуке с мужьями, а девушкам приходилось становиться любовницами или выходить замуж за стариков. Чего же требовать от священника? Сам бедняк, зависящий от таких же бедняков, которые стирали ему белье, готовили пищу и бросали медяки на тарелочку для пожертвований, чтобы он мог купить немного муки на следующую неделю.

Стоило ли удивляться, что он часто оступался, а епископ предпочитал лишь упрекать его, но не вызывать в суд по обвинению в дискредитации церкви сожительством с женщиной?

Вина, скорее, лежала не на священнике, но на всей системе, и реформаторы, такие, как Аурелио, епископ Валенты, стремились как раз к изменению системы, к ее очищению от грехов… Пусть священников станет меньше, говорили они, но улучшится их подготовка, каждый получит жалованье, на которое сможет существовать независимо от пожертвований верующих, пособия по старости и болезни. В этом случае удастся ужесточить отбор тех, кто намерен посвятить себя Богу, и оставлять самых достойных. Но денег не хватало, предрассудки процветали, старики, вроде отца Ансельмо, не торопились умирать, а юноши, подрастающие в деревнях, были необразованы и не подходили для высоких целей.

Богатый Рим занимался собою, не утруждая себя заботами о бедных провинциальных епархиях. Прошения о специальных ассигнованиях на проведение минимальных реформ холодно встречались кардиналами и оставались без ответа.

Поэтому Ансельмо Бенинказа по-прежнему жил в Джимелло Миноре, а епископ Валенты ломал голову над тем, что с ним делать и как спасти, по меньшей мере, его бессмертную душу.

Аурелио сложил письма, положил в конверты, запечатал красным сургучом и вызвал посыльного, чтобы тот немедленно отвез их в Джимелло Миноре. Епископ не питал иллюзий насчет важности своих посланий. Он давно служил церкви и знал, что истина может долгие годы лежать на самом виду, прежде чем она дойдет до сердца человека.

Никогда еще Блейз Мередит не чувствовал себя таким одиноким, как на пороге отъезда в Джимелло Миноре.

Короткое, милое сердцу пребывание в доме епископа подошло к концу. Теперь предстояло отправиться к незнакомцам. Ему, дотошному инквизитору, предающему гласности давно похороненные факты… Он останется один на один с ночными кошмарами. Никому больше не сможет поведать свои тайны, лишь будет пытаться вызнать их у других. Уют поместья епископа ему придется сменить на нищету и запустение горной деревеньки, где рождение, смерть и любовь происходят у всех на виду.

Он станет гостем женщины, а в отличие от многих своих коллег Мередит не стремился к общению с особами противоположного пола. Профессия связала его обетом безбрачия, но и по натуре он был холостяком. И терпеть не мог бесед ни о чем за чашечкой кофе. Силы его убывали, и он не хотел тратить даже малую долю того, что осталось, на тривиальность домашних отношений.

И пока садовники спали под оливами, а епископ писал письма, Мередит решил прогуляться по плантации. Он снял сутану, закатал рукава рубашки, чтобы лучи солнца согрели его тонкие, бледные руки, и по узкой тропинке направился к дамбе.

Под деревьями царила прохлада, по земле скакали солнечные зайчики, и жара настигла его лишь на дамбе, открытой ярким лучам. Мередит заколебался, подумав, не повернуть ли назад, под сень сада, но, устыдившись собственной слабости, зашагал дальше, к стене, огораживающей поместье.

На склоне, выше тропы, спали рабочие, подложив под головы пиджаки. И Мередит, давно уже позабывший, что такое крепкий сон, поневоле завидовал им.

Конечно, они были бедны, но не так бедны, как большинство. Они работали на щедрого хозяина. Да, одежда грязная, в пятнах, деревянные сандалии вместо башмаков, но спали они спокойно и по вечерам с достоинством возвращались домой, потому что работали и могли купить муку, вино, растительное масло. В нищей стране с тремя миллионами безработных такое удавалось далеко не всем.

Вскоре он подошел к развилке, где тропа делилась на две: одна вела вниз, к выбегающему из дамбы ручью, вторая – вверх, к седловине холма. Мередит выбрал вторую, рассчитывая, что с вершины откроется красивый вид. Идти было нелегко, из-под ног все время выскакивали камни, но он решительно шел вперед, словно доказывая своему ослабевшему телу, что еще жив и способен на многое.

На полпути Мередит оказался на крошечном плато, неприметном снизу, у дальнего края которого скалы образовали некое подобие пещеры. Блейз Мередит вошел в нее и сел, чтобы немного отдохнуть в тени. Когда его глаза освоились в полумраке, он заметил у земли несколько рядов каменной кладки. На стене остались отметины от верхних рядов, кем-то уже разобранных. Заинтересовавшись, Мередит встал и пошел в глубь пещеры.

Тени сгустились, но пару мгновений спустя он различил маленькую полку, вырубленную в скале, на которой лежало несколько засохших цветков и виноградные листья. За приношениями виднелся кусок мрамора, древний, потемневший от времени, в каких-то пятнах. Мередит не сразу понял, что это такое. Затем увидел, что перед ним кубическое основание статуи, из которого торчал мраморный мужской член.

В стародавние времена, когда на этих холмах рос лес, который впоследствии извели на дрова и стены домов, в этой пещере было святилище лесного бога. Теперь от него остался лишь этот символ способности к воспроизведению потомства. Но цветы-то принесли не то что в двадцатом веке, а совсем недавно – весеннее приношение давно развенчанному идолу.

До Мередита нередко доходили слухи о том, что среди живущих в горах крестьян процветало идолопоклонство, чары, заговоры, любовные снадобья, но впервые он столкнулся с доказательством того, что эти слухи не беспочвенны. Мраморный куб был весь в пятнах, грязный, но сам член – белый и отполированный, словно от частого контакта. Неужели женщины приходили сюда, как в древности, чтобы обезопасить себя от бесплодия? Или мужчины все еще поклонялись символу своей власти над женщинами? Или крестьяне полагали, что этот Пан может сделать то, что непосильно новому богу: превратить истощенную землю в цветущую, плодоносную вновь, зеленеющую травой и деревьями? Поклонение мужскому половому органу у этих людей было в крови. Юноши всегда носили обтягивающие брюки, чтобы девушки могли по достоинству оценить их богатство. Жены рожали детей без передыху, баловали сыновей, воспитывая в них мужскую гордость, от дочерей же требовали целомудрия, нередко подкрепляя слова тумаками. Во всепроникающей нищете мужской член был последним и единственным символом женской радости, подарком судьбы в лачуге на склоне холма.

Возможно, тем же объяснялось поклонение местных христиан не столько умирающему на кресте Христу, а Мадонне, кормящей грудью младенца.

Блейз Мередит не мог не подивиться сохранности этого древнего храма, который находился менее чем в полумиле от дома епископа. Разгадку следовало искать в самой сути средиземноморской церкви: глубокой вере в сверхъестественное, яростном фанатизме латинских святых и не менее яростном неприятии коммунистов и антиклерикалов. Может, поэтому трезво мыслящие либералы и городские скептики не производили никакого впечатления на здешних жителей, только экзальтированный мистицизм мог найти дорогу к их сердцу? Не в этом ли заключалась истинная причина смерти Джакомо Нероне? Не погиб ли он под копытами этого козлоподобного бога?

Но разве мог Блейз Мередит, законник из столицы, проникнуть в мысли этих загадочных людей, живших здесь еще до основания Рима?

Несмотря на жару, Мередиту внезапно стало холодно. Он отвернулся от куска мрамора с выступающим из него неприличным символом и вышел в солнечный свет.

Старуха, согнутая вдвое под вязанкой хвороста, шла по тропе к седловине холма. Когда она поравнялась с Мередитом, тот приветствовал ее на чистом итальянском языке, выученном в Риме. Она взглянула на священника подслеповатыми глазами и прошла мимо, не произнеся ни слова.

Блейз Мередит постоял, глядя ей вслед, затем повернулся к долине. Внезапно он почувствовал неимоверную усталость И страх перед поездкой в Джимелло Миноре.

ГЛАВА 7

Анна-Луиза де Санктис проснулась после сиесты в подавленном настроении, а когда вспомнила, что к обеду придет Мейер, совсем загрустила. Письмо от епископа, переданное посыльным, довершило дело. Графиня просто кипела от злости. По какому праву все эти люди лезли в ее личную жизнь. Уж лучше скука, чем те затраты нервной энергии, которых потребует длительное общение с заезжим священником.

За чаем Николас Блэк заметил, что Анна-Луиза вне себя, и тут же нашел выход из положения.

– Вы устали, дорогая, – сочувственно начал он. – Наверное, дело в жаре – у вас весенняя лихорадка. Позвольте мне развлечь вас.

– Я была бы рада, если б вам это удалось.

– Так вы разрешаете?

– Как же вы собираетесь развлекать меня? Сегодня обед с Мейером, а завтра приезжает этот священник, – ее голос переполняла прямо-таки детская обида. – Как бы я хотела, чтобы они оставили меня в покое.

– У вас есть я, дорогая, – мягко напомнил Блэк. – Я буду отвлекать их. Не позволю им докучать вам. А теперь, давайте-ка помассирую вам лицо и помогу сделать прическу к обеду.

Графиня мгновенно повеселела:

– Отлично, Ники! Этого мне и недоставало. Я чувствую себя старой каргой.

– И напрасно, дорогая! Но новые шляпа и прическа – лучшее лекарство от мигрени. Где мы этим займемся?

Анна-Луиза на мгновение задумалась.

– Я думаю, более всего нам подойдет спальня. Там у меня есть все необходимое.

– Так пойдемте! Не будем терять времени. Дайте мне час, и я превращу вас в ослепительную красавицу.

Блэк галантно взял Анну-Луизу под руку и повел к лестнице на второй этаж, где находилась спальня, похохатывая в душе над столь легкой победой. Если у графини и были секреты, то там он вызнает их быстрее, чем где бы то ни было, и залогом тому – выдержка, терпение и мастерство его крепких, но нежных пальцев.

Когда за ними закрылась дверь, он помог графине снять платье, укрыл пеньюаром и усадил в кресло перед туалетным столиком, на котором выстроились ряды хрустальных флаконов с кремами, лосьонами, румянами… Она послушно выполняла все указания художника, сопровождая их похотливым замечаниям, подчеркивающими интимность предстоящего занятия. Блэк улыбался и не прерывал ее щебетания. Хамелеон по натуре, он умел приспосабливаться к любым условиям, даже если его планы и мысли не имели с ними ничего общего. В данный момент он стал parricchiero – доверенным лицом дамы, которому говорилось даже то, что скрывалось от любовников. И от него ждали скабрезных историй, слушая которые дама могла не краснеть, поскольку рассказчик не требовал от нее притворной скромности.

Графиня откинула голову, Блэк стер косметику с ее лица, тщательно смазал кожу кремом и начал массировать, вверх от шеи и уголков рта. Анна-Луиза застыла было в напряжении, но быстро расслабилась от ритмичных, гипнотизирующих движений. Скоро Блэк почувствовал, как нарастает в ней сексуальное желание, и довольно улыбнулся, ибо сам оставался холоден, как лед. Потом он заговорил:

– У вас изумительная кожа, дорогая, упругая, как у девушки. У некоторых женщин она быстро становится дряблой. Вы – счастливица… как Нинон де Ленкло, которая хранила секрет вечной молодости… Это странная история. Когда Нинон еще блистала в Париже, в шестьдесят лет, ее сын приехал к ней, не подозревая, что это его мать. Он влюбился и покончил с собой, узнав правду… – Блэк хохотнул. – Вам повезло, сыновей у вас нет.

Анна-Луиза вздохнула:

– Я всегда хотела иметь детей, Ники. Но… возможно, и хорошо, что у меня их не было.

– Еще же не поздно, не так ли?

Тут графиня рассмеялась:

– Но ведь кто-то должен мне помочь.

– Я частенько задавался вопросом, почему вы вновь не вышли замуж? Почему такая очаровательная женщина прячется в калабрийском захолустье? Вы не бедны. И можете жить, где пожелаете – в Лондоне, Риме, Париже…

– Я побывала там, Ники. И все еще езжу в Рим, вам это известно. Но мой дом здесь. И я всегда возвращаюсь сюда.

– Вы не ответили на мой вопрос, дорогая. – Массируя щеки и сетку едва заметных морщин у глаз, Блэк ощутил, как графиня вся подобралась в поисках приемлемого ответа.

– Я была замужем, Ники. Влюблялась. У меня были любовники, мне предлагали руку и сердце. Но никто из претендентов мне не подошел. Как видите, все очень просто.

Но уж Блэк-то знал, что простотой тут и не пахло. Графиня хранила больше секретов, чем любая из знакомых ему женщин, и не собиралась выкладывать на стол все карты.

– Вы тоже не женились, дорогой, – продолжала она. – Почему?

– А зачем мне семейная жизнь? – весело воскликнул Блэк. – Мне удавалось получать все, что требовалось, и без свадебной церемонии.

– Знаем мы вас, беспутных холостяков.

– Без них не было бы и веселых вдов, дорогая, только раздраженные дамочки с аристократическими манерами. Раздраженные по причине неудовлетворенности.

– А вы когда-нибудь испытывали неудовлетворенность, Ники?

Он не оставил без внимания новую нотку в ее голосе: «Какое, однако, влияние оказывало на женщин это слово! Как легко переходили они на фрейдистский жаргон, словно он давал ответ на главную загадку Вселенной. Они испытывают неудовлетворенность. Я тоже, но, будь я проклят, если дам знать ей об этом».

– Какой мужчина способен подумать об этом в вашем присутствии, дорогая?

Как бы в благодарность за комплимент, графиня взяла его руку, сальную от крема, поднесла к губам, а затем, без предупреждения, положила себе на грудь. Блэк этого не ожидал и резко отдернул руку.

– Не делайте этого!

К его изумлению, Анна-Луиза расхохоталась:

– Бедный Ники! Или вы думали, что я этого не знаю?

– Не понимаю, о чем вы говорите! – его голос дрожал от возмущения, графиня же продолжала смеяться.

– О том, что вы другой. Что женщины вас не интересуют. Что вы без ума от юного Паоло Сандуцци. Это правда, не так ли?

Блэк едва не заплакал от бессильной злости. Он стоял с полотенцем в руках, не отрывая взгляда от золоченого амурчика на потолке. Графиня взяла его за руку. Смех исчез, заговорила она с искренней заботой:

– Не нужно сердиться, Ники. От меня у вас не должно быть секретов!

Блэк вырвал руку.