Из истории Евразии

Лев Николаевич Гумилев

Из истории Евразии

Предисловие

Имя известного историка и географа Льва Николаевича Гумилева не нуждается в представлении. Написанные им книги, посвященные истории степных народов нашей Родины, получили огромную известность и неоднократно переводились за рубежом. Однако Л.Н. Гумилев знаменит не только тем, что он описал многогранную историю особого географического региона – Великой степи. Не меньшую известность принесло ему и создание естественнонаучной теории этногенеза.

В 1990 г. исполнилось двадцать пять лет со времени появления первой научной работы, положившей начало созданию Л.Н.Гумилевым новой науки об этносе, теории, которая, без сомнения, является одним из самых замечательных научных достижений нашего столетия.

Говорят, что великое рождается невидимым. Наверное, это так, и случай с пассионарной теорией этногенеза подтверждает правило. В 1965 г. в известном среди специалистов научном журнале «Вестник Ленинградского университета» появилась очередная статья Льва Николаевича Гумилева из серии «Ландшафт и этнос»: «По поводу предмета исторической географии». Именно в ней Л.Н.Гумилев очень сжато изложил свою концепцию природы этноса.

Надо сказать, что к 1964 г. Лев Николаевич был уже весьма заметным среди востоковедов, историков и географов специалистом, однако широкой научной общественности, читающей публике, несмотря на многие работы и незаурядность своей биографии, известен был мало.

Интерес к географии и истории проявился у Л.Н.Гумилева еще в детстве. Едва научившись читать, маленький Лев с жадностью «проглатывал» книги, в которых описывалась экзотическая природа далеких стран и диковинные нравы их обитателей. Это детское пристрастие определило практически весь характер его интеллектуальных исканий и трудов. Но, к великому сожалению, на долю Льва Николаевича выпали тяжелые испытания. В 1921 г. по сфабрикованному обвинению за участие в мифическом «таганцевском заговоре» был расстрелян его отец, поэт Николай Степанович Гумилев. Сей факт для биографии молодого человека бесследно не прошел. Окончив, школу, Лев Николаевич мечтал учиться на историческом факультете, но такового в Ленинградском университете уже не было – закрыли за ненадобностью в связи с заменой истории обществоведением. И молодой Лев Гумилев в двадцать лет начинает свою работу в экспедициях. Вот как он сам позже напишет об этом периоде своей жизни: «В молодости, еще в 1932 г., мне довелось работать в Таджикистане малярийным разведчиком. Работа заключалась в том, что я находил болотца, где выводились комары, наносил их на план и затем отравлял воду «парижской зеленью». Количество комаров при этом несколько уменьшалось, но уцелевших вполне хватило, чтобы заразить малярией не только меня, но и все население района. Однако я извлек из этой работы максимальную пользу, потому что освоил глазомерную съемку и разговорный таджикский язык»[1]. В 1934 г. в университете был восстановлен исторический факультет, и вскоре после возвращения из экспедиции Лев Николаевич Гумилев становится его студентом. Своей научной специальностью он избрал историю кочевых тюрко-монгольских народов. В то время, да и, гораздо позже, история кочевых тюрко-монгольских народов была освещена недостаточно и осмыслена крайне примитивно. Л.Н.Гумилев был полон решимости разобраться в предмете и подойти к нему непредвзято. Именно в это время формируется его самобытный подход к Великой степи. Тридцать с лишним лет спустя, издавая книгу «Древние тюрки», он укажет: «Эта книга была начата 5 декабря 1935 г.». Однако окончить университет Льву Николаевичу не было суждено: в 1938 г. он был арестован и по приговору Особого совещания НКВД осужден на пять лет заключения. Началась первая долголетняя эпопея Гумилева-заключенного. Тюрьма отняла у него свободу, но не смогла отнять главного – желания заниматься наукой, знания исторического материала. В инфернальных условиях сталинского ГУЛАГа Л.Н.Гумилев продолжает работать как ученый. Позднее он так охарактеризует это время: «Раздумья о научных проблемах были предпочтительнее мыслей о личных обстоятельствах». Раздумья эти касались этнической истории. Откуда появляются и почему исчезают народы? Исходная мысль Гумилева оказалась очень проста. «Ведь были финикийцы – и нет их, французов не было – появились в IX веке, а этносы Южной Америки возникли вообще в XIX столетии». Ответа готового не было.

Не имея возможности писать Л.Н.Гумилев много размышляет о причинах таких странных изменений человеческой активности, создающих и разные этносы, и могучие государства: о монголах и монгольском улусе Чингисхана, о тюрках, почитавших «Синее небо и черную землю» и их Вечном эле, об арабах и создании исламского халифата. Что двигало монголами -»людьми длинной воли», степными богатырями тюркского эля, арабскими ансарами и мухаджирами? Он все больше склонялся к мысли, что в основе всякого деяния, оставляющего следы в истории, лежит страстное стремление человека к достижению своего иллюзорного идеала. Именно это стремление к идеалу наперекор всему, во вред себе, назвал Лев Николаевич «пассионарность». Однако в 1939 г. сама природа пассионарности еще оставалась для него тайной за семью печатями. А пока, окончив свой срок в 1944 г., недоучившийся студент добровольцем уходит на фронт. Отведав еще и войны, Л.Н.Гумилев в солдатской шинели возвращается домой. Всего за несколько месяцев он экстерном сдает недостающие экзамены и получает диплом об окончании университета, а уже в 1948 г. легко защищает кандидатскую диссертацию – «Подробная политическая история первого тюркского каганата». Но точно так же как в 1939 г. Л.Н.Гумилев не смог получить университетского диплома, в 1948 г. он не успел получить уже высланный ВАКом диплом кандидатский. После «ждановского» постановления «О журналах «Звезда» и «Ленинград»,где подверглись нападкам Михаил Зощенко и Анна Ахматова, мать Л.Н.Гумилева, надежд на благополучный исход дела было мало, ибо и без того ГУЛАГ вновь активно наполнялся бывшими зеками, уцелевшими в кровавом довоенном потоке. Попал в число этих «повторников» и Лев Николаевич. Второй круг тюремных и лагерных мучений занял долгие десять лет.

И снова его рабочим кабинетом становятся лагерные бараки да тюремные камеры. И опять за тюремной решеткой приходит решение главной из волнующих его проблем: «Что же такое пассионарность?» Однажды, увидев отраженный свет, падающий на каменный пол, узника озарило:

«Это же энергия! Ведь люди – это живые существа, и точно так же как растения живут благодаря фотосинтезу на энергии солнечного света, этносы тоже должны использовать для своей исторической жизни какую-то энергию!» Он не знал тогда, какая это энергия. Только в 1965 г. Л.Н.Гумилев прочтет вышедшую в свет книгу В.И.Вернадского «Химическое строение биосферы Земли и ее окружения» и узнает о великом открытии своего соотечественника – биохимической энергии живого вещества биосферы. Только тогда он сможет понять природу аномальных отклонений в человеческом поведении, названных им «пассионарность». С этого момента и начнется создание собственно пассионарной теории этногенеза.

Таким образом, рождение пассионарной теории этногенеза и само открытие, лежащее в ее основе, оказались разделены промежутком в двадцать пять лет. Эти двадцать пять лет разрыва между осознанием и бытием, наверное, самая яркая характеристика нашей эпохи, в которой кабинеты ученых сменились на тюремные камеры. И хотя полное отсутствие возможности говорить то, что думаешь, было основной причиной молчания, справедливости ради необходимо упомянуть и другую сторону дела. Как ученый (а Лев Николаевич уже и тогда был именно ученым, хотя и без диплома), Л.Н.Гумилев отчетливо понимал, что любая концепция может быть воспринята лишь подготовленной аудиторией. Кроме того, понимал он и другое: обосновать столь экстравагантную на первый взгляд мысль можно лишь на основе владения методами традиционной историографии, обработав большой «информационный архив». Эту-то работу он и поставил себе первой целью.

Уже во время второй своей лагерной эпопеи начал Лев Николаевич писать первую книгу своей «Степной трилогии» – «Хунну». На маленьких листочках, которые он умудрялся доставать и которые ему дарили друзья, постепенно воссоздавалась история первого из прославивших себя народов Великой степи. Рукопись уцелела, дожила до освобождения, в 1956 г. Лев Николаевич привез ее в Ленинград, а в 1960 г. «Хунну» вышла отдельной книгой[2]. Чуть раньше увидела свет и первая печатная работа по истории тюрок[3]. Лев Николаевич, напряженно работая, очень быстро обобщает весь свой материал по тюркской истории ив 1961 г. защищает докторскую диссертацию «Древние тюрки VI-VIII вв.». Так была закончена вторая книга «Степной трилогии» – «Древние тюрки», однако свет она увидела лишь шесть лет спустя[4].

Отметим, что «Древние тюрки» занимают огромное место не только в системе научной аргументации Л.Н.Гумилева, но и в характеристике его нравственной позиции.

Недаром на титульном листе «Древних тюрок» стоят следующие слова: «Посвящаю эту книгу нашим братьям – тюркским народам Советского Союза». И дело здесь не только и не столько в личной симпатии, хотя и в ней по отношению к тюркам и монголам у Льва Николаевича нет недостатка. Ведь Лев Николаевич Гумилев первым возвысил свой голос в защиту самобытности тюрко-монгольской истории и культуры, которым ранее неизменно отказывалось в праве на равноценность с историей европейской или китайской. Гумилев первым выступил против европоцентристской «черной легенды» о татаро-монгольском иге, об извечной вражде кочевников Степи с земледельцами Леса[5]. Именно Льву Николаевичу принадлежит честь переосмысления на основе строго научной фактологии той роли, которую играли тюркские и монгольские народы в истории России. И оказалось, что не было непрерывной войны не на жизнь, а на смерть, не было ненависти, а была система динамичных, крайне сложных политических отношений при неизменном чувстве симпатии и уважении этнического своеобразия друг друга. Оказалось, что не было у народов Великой степи патологической жестокости и склонности к разрушению достижений культуры. Напротив, представители Великой степи всегда исповедовали убеждение, что «за удаль в бою не судят, а предательства не прощают». Конечно, стереотипы поведения этих народов были отличны от европейских, но это не значит, что они были хуже – они были просто другими. Но мало того, стереотипы Степи русским долгое время казались предпочтительнее европейских или китайских!

Л.Н. Гумилев сформулировал доказательную концепцию естественного братства русского народа с народами тюркскими и монгольскими. Можно без всякого сомнения утверждать, что это братство стало для него нравственным императивом.

Вместе с тем исследование истории Великой степи позволило Льву Николаевичу «выйти» на границу истории с географией, уловить зримую взаимосвязь изменений хозяйственной и политической системы данного этноса с изменениями в его родном, кормящем ландшафте. Материал по истории Великой степи дал такую возможность исследователю далеко не случайно. В условиях экстрааридного климата взаимосвязь географических условий с изменениями в культуре и политике выявилась гораздо резче, нежели в мягком приморском климате западноевропейского полуострова. Но даже здесь Л.Н.Гумилев не удовлетворился общими соображениями, а решил проверить свой тезис на материале своеобразного ландшафтного и культурного региона – Прикаспия. Научные результаты археологических экспедиций, проведенных в 1959-1964 гг. под руководством Л.Н.Гумилева, блестяще подтвердили выдвинутую им гипотезу о механизме взаимосвязи между вмещающим ландшафтом и исторической жизнью этноса. Эти научные результаты были изложены автором в целом ряде научных статей и содержали развернутые доказательства зависимости между циклонической деятельностью, колебаниями уровня Каспийского моря и ритмикой кочевой культуры народов степной зоны Евразии[6].

Описание гетерохронности увлажнения Евразии было настолько верной гипотезой, что дало возможность Л.Н.Гумилеву сделать еще одно, на сей раз археологическое, открытие: доказать расположение городов Хазарского каганата на тех территориях Волжской дельты, которые сегодня заняты водами Каспийского моря. Открытие Хазарии, подробно описанное Л.Н.Гумилевым в специальной работе[7], положило конец многолетним спорам специалистов о местонахождении и разнообразии причин гибели Хазарского каганата. Но самому Л.Н.Гумилеву его открытие дало еще больше, поскольку оно создавало основу для переосмысления всей истории Восточной Европы и Срединной Азии в VIII-XI вв. Позже Л.Н.Гумилев вернется к хазарской теме, и возвращение это будет триумфальным. А в конце 60-х гг. обращение к географии Каспия знаменовало собой тот факт, что были созданы все необходимые предпосылки для рождения естественнонаучной теории этногенеза: открыта как явление пассионарность и объяснена ее природа; создана концепция взаимосвязи этноса с ландшафтом и, наконец, сформирован информационный архив по огромному и своеобразному историко-культурному региону – Великой степи.

Тогда-то и появилась в «Вестнике Ленинградского университета» первая серия из полутора десятков статей по географической теории этногенеза – «Ландшафт и этнос». Параллельно со статьями в «Вестнике» выходили и его статьи аналогичной тематики в «Докладах Географического общества», а также цикл более популярных работ по этногенезу в журнале «Природа».

Однако уже появление первых работ Л.Н.Гумилева по этногенезу вызвало резкую печатную полемику, кондиции которой были куда как далеки от научных. Ненаказуемая инициатива принадлежала тогдашнему директору Института этнографии АН СССР Ю.В.Бромлею и его ближайшим сотрудникам. Проявить такую инициативу было легче легкого, ибо крайне реалистичная в своих выводах концепция этногенеза Л.Н.Гумилева плохо согласовывалась с официальными установками национальной политики эпохи застоя. В качестве таковых выступали «сближение наций и народностей в процессе построения развитого социалистического общества», «возникновение новой исторической общности людей – советского народа» (разумеется, в результате действия «социально-экономических факторов»). За всеми этими многократно и на разные лады повторяемыми заклинаниями реально стояло лишь одно: этническая принадлежность человека рассматривалась в качестве ненужного препятствия на пути к достижению желанной «социальной однородности общества». Горькие плоды такой национальной политики мы пожинаем сегодня, но тогда эти печальные результаты казались адептам официальной точки зрения просто невозможными.

На первом плане оказалась защита чести мундира: как из рога изобилия посыпались в адрес Л.Н.Гумилева из уст этнографов-социологов обвинения в «географическом детерминизме», «бихевиоризме», «биологизме», напоминания о «примате социального над биологическим», «влиянии классовой дифференциации» и прочей обществоведческой атрибутике[8]. Справедливости ради стоит сказать, что московская академическая общественность была не одинока в своем благородном «марксистском» негодовании. Сказал свое слово (видимо, памятуя о семейных традициях) и секретариат Союза писателей. С прямым печатным доносом на Л.Н.Гумилева выступил в журнале «Наш современник» автор романа-эссе «Память» В. Чивилихин. Изложив свой взгляд на историю Великой степи как историю патологических насилий и убийств, творимых на базе неразвитых производительных сил, автор эссе призывал к запрещению «человеконенавистнической» теории пассионарности, к наказанию ученого, посмевшего отторгнуть миф об извечной вражде Руси и Степи.

Вся эта кампания, конечно, тяжело сказалась на судьбе этнологических работ Л.Н.Гумилева. А ведь середина 70-х гг. оказалась, пожалуй, наиболее плодотворным периодом жизни ученого. Завершив цикл статей «Ландшафт и этнос», Л.Н.Гумилев пишет на ее основе свой фундаментальный трактат – «Этногенез и биосфера Земли». В этой работе сплелись воедино энциклопедические знания всемирной истории и географии Земли, натурфилософский характер мышления и литературный талант ее автора. Высочайший творческий синтез позволил Л.Н.Гумилеву создать целостную, непротиворечивую пассионарную теорию этногенеза, в основе которой представление об этносе как биосферном, несоциальном феномене человеческого поведения.

Но судьба работы, вскрывшей объективный характер этнических процессов, оказалась донельзя сложной. До середины 70-х гг. продолжали публиковать как бы по инерции историографические труды Л.Н.Гумилева, выполненные в рамках традиционной методики (а вернее, на грани ее). В 1970 г. увидела свет заключительная книга «Степной трилогии» – «Поиски вымышленного царства», целиком посвященная истории монгольского улуса и позитивной роли монголов и тюрок в создании Московского государства[9]. Но вышедшая в 1974 г. книга Л.Н.Гумилева «Хунны в Китае», рассказывающая о трех веках войны степных народов с Китаем, оказалась последней[10]. Опубликовать «Этногенез и биосферу Земли», законченную в 1976 г., Лев Николаевич уже не смог. Критика оппонентов сделала свое дело: началась пятнадцатилетняя кампания замалчивания гумилевских этнологических работ. С огромным трудом удалось Л.Н.Гумилеву в 1979 г. депонировать «Этногенез и биосферу Земли» тремя отдельными выпусками в ВИНИТИ[11], хотя и там по прошествии нескольких лет депонирование работы было прекращено под тем предлогом, что объем поступающих заказов превышает технические возможности издателя. Заказов на книгу действительно поступило необычайно много – более двух тысяч. Эта книга заслуженно прибавила к славе Л.Н. Гумилева как историка-географа и востоковеда и славу настоящего ученого-мыслителя. Но, увы, слава росла и ширилась, а положение дел не менялось. Лишь с началом перестройки «Этногенез и биосфера Земли» вышла в свет полноценной книгой, сразу став библиографической редкостью.

И все же сегодня мы можем с удовлетворением констатировать, что теория этногенеза Л.Н. Гумилева не только приобретает все больше сторонников, но и активно развивается. 1989 г. был ознаменован появлением еще одной работы Л.Н.Гумилева – «Древняя Русь и Великая степь»[12]. Новый фундаментальный труд Л.Н. Гумилева написан целиком на основе пассионарной теории этногенеза и посвящен анализу взаимоотношений Руси и Степи в VIII-XIV вв.

Пусть не покажется доброжелательному читателю длинной эта ретроспектива творчества Л.Н.Гумилева. Нам казалось важным рассказать о том, как именно, в каких условиях было сделано Л.Н.Гумилевым его замечательное открытие, написаны его интереснейшие труды. Ведь теория Л.Н.Гумилева – это уже событие нашей научной жизни. Почему это так? Да в первую очередь, наверное, потому, что слишком непривычным для читателя является написанное Л.Н.Гумилевым об этносе. Мы все привыкли думать об этнических взаимоотношениях как о чем-то, определяющемся вещами вполне понятными и привычными – языком, экономической и политической ситуацией, культурной традицией. Л.Н.Гумилев на основе обобщения огромного исторического материала показывает, что это вовсе не так. В истории есть множество примеров, когда этнос, говорящий на разных языках, не утрачивает своего единства. Например, французы в Средние века говорили на трех языках – старофранцузском (около Парижа), бретонском (кельтском диалекте Бретани) и провансальском (на юге, в Провансе и Лангедоке)!

Блестящая культура и цветущая экономика тоже отнюдь не определяют единства, – множество роскошных цивилизаций не смогли устоять перед идеологической и военной экспансией народов куда менее образованных и организованных экономически.

В поисках выхода из тупика Л.Н.Гумилев обрел свой ответ и предложил рассматривать этнос и этногенез как естественные объекты, возникающие не вследствие деятельности человека, а как результат процессов, происходящих в биосфере Земли.

Поскольку создание этносов отнесено автором к компетенции естествознания, Я.Н.Гумилев вполне логично указывает на энергетическую природу самого процесса этногенеза. Как мы уже упоминали, источником деятельности в истории является, по Гумилеву, биохимическая энергия живого вещества биосферы, открытая и описанная нашим великим соотечественником В.И.Вернадским.

Разумеется, каждый этнос состоит из разных людей – с непохожими стремлениями, уровнями культуры, системами предпочтений. Разнятся люди и по количеству биохимической энергии, которую они способны устойчиво извлекать (абсорбировать) из внешней среды. Некоторым индивидам их энергии достаточно, чтобы приспособиться к окружающему миру и жить в нем без особых претензий (это так называемые «гармоничные» люди). У других усвояемой энергии не хватает на поддержание бытовой устроенности, и они с удовольствием предаются приятным порокам, живя за чужой счет и не думая о завтрашнем дне («субпассионарии»). Но движущую силу истории составляют пассионарии – люди, обладающие избытком биохимической энергии. Они-то и вкладывают свои излишние силы в творческое переустройство мира. Со временем количество людей всех трех типов в любом этносе изменяется, и эти изменения предопределяют общее энергетическое наполнение этноса – уровень его пассионарного напряжения.

Как видим, сама пассионарность в понимании Л.Н.Гумилева – это только качественный эффект определенного количества биохимической энергии. Именно энергия пассионарности обеспечивает создание и существование в биосфере Земли всего множества этнических систем – природных коллективов людей, обладающих общностью стереотипа поведения и противопоставляющих себя всем другим таким же коллективам, исходя из простой антитезы – «мы такие, а все другие – не такие, как мы, они не похожи на нас».

В самом деле, если согласиться с гумилевским утверждением о природе пассионарности, то возникает вопрос: «А на что расходуется эта энергия?» Ведь возможности человеческого организма по накоплению энергии весьма ограниченны, и, значит, пассионарный человек должен использовать ее в виде работы. Пассионарии этим и занимаются – они конструируют новые здания, пишут книги, ведут войны и закручивают политические интриги в борьбе за власть. И потому поведение пассионариев разных этносов по своим целям принципиально не отличается друг от друга: недаром Наполеона сравнивают с Цезарем, и Александром Великим, Лобачевского – с Евклидом, а Пушкина – с Данте. Однако при этом сходстве пассионарные люди разных этносов внешне, по формам своего поведения, крайне разнообразны, и последнее тоже неудивительно. Ведь на поведение каждого человека накладывает свой отпечаток географическая среда (привычный ему ландшафт и система хозяйства), культурная традиция (совокупность форм человеческой искусственной деятельности), этническое окружение (взаимоотношение с соседями, сложившиеся исторически). Названные три фактора и формируют то, что Л.Н.Гумилев назвал стереотипом поведения этноса, отличающим один этнос от другого. Разумеется, такие отличия не сосредоточиваются исключительно на уровне этноса. Они также легко прослеживаются внутри и вне его. По опыту мы знаем, что внутри любого этноса люди также не похожи друг на друга: легко выделяются субэтносы – большие группы людей, обладающие резкими поведенческими отличиями. Среди русских, например, это поморы, старообрядцы, сибиряки (чалдоны), казаки, столичные интеллигенты и т.п. Все они вполне искренне называют себя русскими, но столь же искренне отмечают различия между собой.

Но то же самое наблюдается и по отношению к этносу. В истории мы постоянно замечаем, что этносы с более близкими стереотипами поведения создают огромные этнические коалиции – суперэтносы, которые в истории обычно именуются «культурами», «цивилизациями», «мирами». Так, для Средневековья мы находим реальное содержание за такими обозначениями, как «Христианский мир», – все католики, признающие верховенство власти папы римского, или «Святая Русь» – все православные, находящиеся под властью государя всея Руси и признающие церковную власть московского патриарха.

Именно в рамках суперэтнического единства и происходит, по Гумилеву, развитие культурных форм, которые служат внешним индикатором, отделяющим один суперэтнос от другого.

Предлагаемый очерк «Из истории Евразии» посвящен народам Великой степи, их взаимоотношениям с природой, становлению и развитию их самобытной культуры. Фоном ему служит панорама суперэтнической истории всего региона – от хуннов до монголов. В небольшом очерке Л.Н.Гумилева как в капле воды отразились и его теоретико-методологические взгляды, и оригинальность мышления, и незаурядный литературный талант его автора.

Полагаем, что знакомство с еще одной неизвестной ранее работой Л.Н.Гумилева будет интересно самому широкому кругу читателей.

В.Ю. Ермолаев

Вместо введения

Огромный континент, омываемый тремя океанами, Атлантическим – с запада, Тихим – с востока и Индийским – с юга, издавна населен народами, вошедшими в историю. Однако эта огромная территория нуждается в районировании, как в пространственном, так и во временном. Народы то возникали, то исчезали на этих необъятных пространствах, составляя определенные географические целостности, так как природные условия и ресурсы на разных территориях континента были неодинаковыми.

Так, южный полуостров Индостан ограничен от прочих районов Азии высокими горами Гималаями, пустынями Белуджистана и густыми джунглями, отделяющими Бирму от Бенгалии. Рядом с Индией располагалась страна, называемая Афразия. Это средиземноморский бассейн, включающий в себя Ближний Восток и Африку севернее Сахары. Народы, населявшие Афразию, всегда представляли собой особую целостность, связанную культурными, экономическими и политическими связями. Иногда эта целостность захватывала южную часть Европейского полуострова – Испанию, а иногда отступала на юго-восток от Средиземного моря.

Рядом с Афразией располагался Европейский полуостров этого великого континента: страна влажная и теплая, ограниченная с востока внутренней частью континента. Граница между ними пролегала по атмосфере. Это изотерма января, которая на западе положительная, а на востоке отрицательная. Принято западную часть называть Европой, а восточную Евразией. Восточная часть в климатическом отношении характерна суровыми зимами, засушливыми степями и монотонным ландшафтом: на севере – лесным, а на юге – степным. Сходство ландшафтов определяло характер народов, населявших ту область, в которой ныне располагаются Россия, Монголия и район оазисов – Средняя Азия. К востоку от евразийской степи лежит юго-восточный полуостров континента – муссонная область, называемая Китаем. Евразией в историко-культурном смысле термина мы считаем только ту часть континента, которая лежит между Китаем, горными цепями Тибета и западным полуостровом – Европой.

Долгое время ученые-европоцентристы, как и китаецентристы, считали Центральную («Высокую») Азию границей Ойкумены и не придавали народам, населявшим ее – скифам, тюркам, хуннам, монголам и русским,– самостоятельного значения. Вряд ли это верно. По существу, народы, обитавшие здесь, играли свою роль в становлении культуры и противостоянии Востока и Запада. Они составляли как бы особый регион в культурной истории человечества, не менее важный, чем китайский и европейский. То, что они занимались больше скотоводством, нежели земледелием, не мешало развитию их искусства на Алтае, в долинах великих рек: Волги, Дона и Днепра, оазисах в междуречьях Сырдарьи и Амударьи и в предгорьях Тянь-Шаня. Эти народы с того момента, как они вошли в историю, составляли самостоятельный регион развития искусства, идеологии, экономики. И если до сих пор Европа не стала частью Китая, что могло случиться в I в. н.э.(ханьская агрессия) и в VIII в. н.э. (танская агрессия), то это заслуга хуннов, тюрок, монголов и русских, всегда стремившихся к объединению для защиты себя от иностранных оккупантов. И это началось за тысячу лет до нашей эры.

На рубеже IX и VIII вв. до н.э. в степях Центральной Азии сложился комплекс кочевых этносов, в котором ведущую роль играли хунны, но куда входили динлины, дунху (предки сяньбийцев и монголов), усуни и кочевые тибетцы Амдо и Куньлуня. Эта суперэтническая целостность находилась в оппозиции Древнему Китаю и ираноязычному Турану (юечжам). Первые пятьсот лет, до 209 г. до н.э., история кочевников письменными источниками не освещена, но согласно нашей модели на этот период истории падают фаза пассионарного подъема этногенеза и начало фазы акматической. Конец этой фазы известен с достаточной степенью подробности. Большую часть сил хунны тратили на отражение ханьской агрессии, благодаря чему смогли удержать независимость и целостность державы до конца I в. н.э. Разгромленные сяньбийцами в 93 г., хунны раскололись на четыре ветви, из которых одна перемешалась с сяньбийцами, вторая осела в Семиречье, третья ушла в Европу, а четвертая вошла в Китай и там погибла.

По принятой нами терминологии, эпоха II-V вв. для всех этносов, входивших в «хуннский» суперэтнос, была фазой упадка, после которой остались некоторые реликты, но ход этногенеза прервался.

Второй подъем имел место в середине VI в. Результатом его было создание тюркского каганата, объединившего Великую степь от Ляохэ до Дона. По масштабам тюркский каганат превосходил хуннскую державу, но за все его двухсотлетнее существование в нем незаметны общественные сдвиги. Консерватизм системы легко объясним тем, что тюрки вели непрестанные войны с империями Суй и Тан, с Ираном и Арабским халифатом, а также с покоренными, но не покорившимися степными племенами, особенно с уйгурами. Однако обаяние «тюркского Вечного эля» было столь эффективно, что многие древние народы степи: кыпчаки (половцы), кангары (печенеги), карлуки, кыргызы (потомки динлинов), туркмены (потомки парфян) и даже монголоязычные кидани – восприняли культуру, своих покорителей и сохранили ее даже после гибели тюрок в 745 г., в начале фазы их исторического существования.

Сменившие тюрок уйгуры были народом храбрым, но не агрессивным. Они умели защищать свою свободу, но не стремились к завоеваниям. Жадно впитывая иранскую (манихейство) и византийскую (несторианство) философии, уйгуры оказались не в состоянии наладить порядок у себя дома, вследствие чего стали жертвой енисейских кыргызов в 841-847 гг. Уцелевшие от разгрома уйгуры спаслись в оазисы бассейна Тарима, где растворились среди местных жителей, оседлых буддистов. В Великой степи наступила фаза обскурации (упадка), продолжавшаяся до XII в., когда новый толчок вознес одновременно чжурчженей и монголов – создателей не только степной, но и континентальной империи.

Ничуть не менее примечательно общее для всех народов Центральной Азии неприятие китайской культуры. Тюрки имели свою собственную идеологическую систему, которую они отчетливо противопоставили китайской. После падения второго каганата в Азии наступила эпоха смены веры. Тогда уйгуры приняли манихейство, карлуки – ислам, басмалы и онгуты – несторианство, тибетцы – буддизм в его индийской форме, но китайская идеология так никогда не перешагнула через Великую стену.

А теперь, когда мы обрисовали общие контуры темы, попробуем проследить историко-культурные коллизии Великой степи более подробно.

1. Задача и способы ее решения

Противопоставление «Запада» – «Востоку» как этнокультурных целостностей сложилось еще в античности и отражало уровень науки того времени. Под «Западом» тогда понималась эллино-римская культура, «Востоком» называлась Персия и подвластные ей семитские и кавказские народы. Оба названия были и остались условными терминами, не связанными с географией.

Так, Марокко лежит западнее Италии, но всегда причислялось к «Востоку». Но это несущественно, если заранее условиться о значении терминов, важнее другое: «Запад» в современном понимании – это романо-германская Европа с заокеанскими продолжениями в Америке и Австралии, а «Востоков» не один, а много.

Китай, Индия, Иран, Сирия с Египтом и Северной Африкой отличаются друг от друга не меньше, чем от Европы. Долгое время Балканский полуостров, завоеванный турками, и Россия, подчиненная Золотой Орде, не включались в понятие «Запад», а несходство Монголии с Китаем было всегда настолько очевидным, что китайцы в III в. до н.э. построили Великую стену, чтобы отделиться от кочевников Великой степи, протянувшейся от Маньчжурии до Карпат и даже Паннонии. Так куда причислить Великую степь и примыкающую к ней лесную зону – тайгу: к «Западу» или «Востоку»? По-видимому, целесообразно вынести ее как отдельную от того и другого, самостоятельную целостность, которая и явится предметом нашего исследования. Только в этом случае угол зрения не будет противоречить фактам истории этносов и истории культуры.

Пристальное изучение кочевой культуры Евразии таило ряд неожиданностей, на что обратили внимание сначала русские, а вслед за ними французские ориенталисты[13]. Они перестали считать Россию «задворками Европы», а Монголию – периферией Китая[14]. Наоборот, стало ясно, что исторические закономерности развития середины континента, его западной и восточной окраин, лесной и степной зон имеют общие черты, точнее, свою специфику культуры, которая резко отличает этот регион и от «Запада» и от «Востока».

Этот тезис, очевидный специалистам, вызывал недоверие тех, кто привык к предвзятой схеме, устаревшей уже в Средние века. Это печально, но не удивительно. Ведь даже люди по-своему образованные считали, что они живут на плоской Земле, а потом, согласившись, что Земля шарообразна, полагали, что она лежит в центре мира, а Солнце и планеты вращаются вокруг нее. Вспомним, что в нашем веке в Америке имел место «обезьяний» судебный процесс: учителя школы судили за изложение взглядов Дарвина.

Ученые пишут книги не друг для друга, а для широкого читателя. Поэтому необходима строгая аргументация, подробное изложение событий истории и четкое обобщение, дабы читатель не утонул в калейдоскопе дат, фактов и экзотических названий. Как это совместить?

Автор этих строк взялся за такую задачу. С 1930 г. по сие время он собирал материал и писал о деяниях хуннов, тюрок, хазар и монголов. Его труд вылился в создание «Степной трилогии», опубликованной в семи книгах[15] и ста пятидесяти статьях[16]. Статьи выполняли роль камней, из которых складывался фундамент здания; книги были стенами, а настоящий очерк – кровля, венчающая полувековую работу.

Именно это иерархическое построение позволило избежать перенасыщенности библиографией, которая полностью приведена в частных статьях и монографиях. На эти вспомогательные работы приведены отсылочные сноски, и критику легко проверить ход мысли автора.

Кроме того, оказалось необходимым использовать трактат «Этногенез и биосфера Земли» (Л., ЛГУ, 1989).

Таким образом, данная работа представляет опыт историко-географического синтеза, посвященного проблеме объяснения темных вопросов генезиса культуры и искусства Монголии в древности и Средневековье. И она завершает исследование, ибо для искусствоведа и культуролога будет всего лишь подспорьем, ступенью для дальнейших открытий и озарений. Искренне желаю будущим историкам культуры успеха и надеюсь на благодарность потомков, ради которых автор работал всю жизнь.

2. Страна и воздух

Тот факт, что разнообразие стилей и воздействий изобразительного искусства на зрителя имеет место у всех народов и даже у одного и того же народа в разных фазах его существования, отмечен давно, но толково то объяснения этому феномену нет. Так как монгольский орнамент крайне специфичен и отличается от орнаментов соседних стран, то уместно задать вопрос «а почему?». В XVII– XVIII вв. на это отвечали просто: разная географическая среда формирует разные психические склады и, следовательно, является причиной разнообразия культур. Эта теория называется географическим детерминизмом. Создана она Бодэном (в XVI в.), развита Монтескье (в XVIII в.), Гердером[17] и на Западе пользуется популярностью даже в XX в.

Теория эта проста и поэтому соблазнительна, но надо помнить, что простота – антипод истины. Например, природные условия Западной Европы и Японии стабильны, так как омывающие их моря смягчают колебания климата, а эпизодические повышенные увлажнения, хотя они и приносят некоторые бедствия, недостаточны, чтобы нарушить инерцию культурной доминанты, то есть многовековую традицию. А тем не менее традиции сменяют одна другую: на уровне суперэтноса – классическая античность Эллады и Рима сменила древнюю культуру пеласгов и этрусков, а сама уступила место византийской на Востоке и романо-германской на Западе. И на уровне изолированного этноса, например в Японии, на смену курганной эпохе воинственных яма-то пришла эпоха активного строительства буддийских пагод и храмов, которая окончилась кристаллизацией средневековой японской культуры в том классическом виде, в каком она попала в поле зрения европейцев XVIII в. Там она воспринималась как экзотика, чудачество народа, уединившегося на островах от всего цивилизованного мира. Но за какие-то сто пятьдесят-двести лет от этих представлений не осталось и следа – произошло «японское чудо», и японцы уже не учатся, а сами учат «цивилизованный мир», причем не только в промышленности, но и в литературе, живописи и в кинематографе. Японская культура делает третий виток. Ландшафт тут ни при чем.

Но, может быть, в центре Евразийского континента, где диапазон климатических колебаний куда больше, где постоянно чередуются вековые засухи с эпохами повышенного увлажнения, дело обстоит иначе? Проверим и это возможное объяснение, опираясь на собственные исследования.

Посредине Евразийского континента, от Уссури до Дуная, тянется Великая степь, окаймленная с севера сибирской тайгой, а с юга – горными хребтами; Эта географическая зона делится на две половины, непохожие друг на друга. Восточная половина называется Внутренней Азией – в ней расположены Монголия, Джунгария и Восточный Туркестан. От Сибири ее отделяют хребты Саянский, Хамар-Дабан и Яблоновый, от Тибета – Куньлун и Наныпань, от Китая – Великая стена, точно проведенная между сухой степью и субтропиками Северного Китая, а от западной половины – Горный Алтай, Тарбагатай, Саур и Западный Тянь-Шань. Это жестко очерченный географический регион, но культурные воздействия легко перешагивают за географические границы[18].

Западная часть Великой степи как вмещающий ландшафт культурного ареала включает не только нынешний Казахстан, но и степи Причерноморья и даже, в отдельные периоды истории, венгерскую пушту. Сточки зрения географии XIX в. эта степь – продолжение восточной степи, но «на самом деле это не так, ибо надо учитывать не только характер поверхности Земли, но и воздух»[19].

Атмосферные токи, несущие дождевые или снежные тучи, имеют свою закономерность. Циклоны с Атлантики доносят влагу до горного барьера, -отделяющего восточную степь от западной. Над Монголией висит огромный антициклон, не пропускающий влажных западных ветров. Он невидим, ибо прозрачен, и через него легко проходят солнечные лучи, раскаляющие поверхность земли. Поэтому зимой здесь выпадает мало снега, и травоядные животные могут разгребать его и добывать корм – сухую калорийную траву. Весной раскаленная почва размывает нижние слои воздуха, благодаря чему в зазор вторгается влажный воздух из Сибири и, на юге, тихоокеанские муссоны. Этой влаги достаточно, чтобы степь зазеленела и обеспечила копытных кормом на весь год. А там, где сыт скот, процветают и люди. Вот почему именно в восточной степи создавались могучие державы хуннов, тюрок, уйгур и монголов.

А на западе степи снежный покров превышает 30 см и, хуже того, во время оттепелей образует очень прочный наст. Тогда скот гибнет от бескормицы. Поэтому скотоводы вынуждены на лето, обычно сухое, гонять скот на горные пастбища – джейляу, что делает молодежь, а старики заготавливают на зиму сено. Так, даже половцы имели свои постоянные зимовки, то есть оседлые поселения, и потому находились в зависимости от древнерусских князей, ибо, лишенные свободы передвижения по степям, они не могли уклоняться от ударов регулярных войск. Вот почему в западной половине Великой степи сложился иной быт и иное общественное устройство, нежели в восточной половине[20].

Но в мире нет ничего постоянного. Циклоны и муссоны иногда смещают свое направление и текут не по степи, а по лесной зоне континента, а иногда даже по полярной, то есть по тундре. Тогда узкая полоса каменистой пустыни Гоби и пустыни Бет-Пакдала расширяется и оттесняет флору, а следовательно, и фауну на север, к Сибири, и на юг, к Китаю и Согдиане. Вслед за животными уходят и люди «в поисках воды и травы»[21], и этнические контакты из плодотворных становятся трагичными.

За последние две тысячи лет вековая засуха постигла Великую степь трижды – во II-III вв., Х в. и XVI в., – и каждый раз степь пустела, а люди либо рассеивались, либо погибали[22]. Но как только циклоны и муссоны возвращались на привычные пути, трава одевала раскаленную почву, животные кормились ею, а люди снова обретали привычный быт и изобилие.

Но вот что важно: грандиозные стихийные бедствия не влияли ни на культуру, ни на этногенез. Они воздействовали только на хозяйство, а через него – на уровень государственной мощи кочевых держав, ибо те слабели в экономическом и военном отношениях, но восстанавливались, как только условия жизни приближались к оптимальным. Вот почему принцип географического детерминизма не выдержал проверки фактами. Ведь если бы географических условий было достаточно для понимания феномена, то в историческом времени при сохранении устойчивого ландшафта не возникало бы никаких изменений, не появилось бы новых народов, с новыми мировоззрениями и новыми эстетическими канонами. И не было бы развития, потому что пастьба овец не требует развития техники.

Овца ходит по степи и ест траву, а собака овцу охраняет. Лучше не придумать, и, значит, нужен не прогресс, а застой. Но на самом деле никакого застоя в Великой степи не было. Народы там развивались не менее бурно, чем в земледельческих районах Запада и Востока[23]. Социальные сдвиги были, хоть и непохожие на европейские, но не менее значительные, а этногенез шел по той же схеме, как и во всем мире.

Легенда о пресловутой неспособности кочевников к восприятию культуры и творчеству – это «черная легенда». Кочевники Великой степи играли в истории и культуре человечества не меньшую роль, чем европейцы и китайцы, египтяне, ацтеки и инки. Только роль их была особой, оригинальной, как, впрочем, у каждого этноса или суперэтноса, и долгое время ее не могли разгадать. Только за последние два века русским ученым – географам и востоковедам – удалось приподнять покрывало Изиды и над этой проблемой, актуальносткоторой несомненна.

Для того чтобы последующий исторический анализ и этнологический синтез были успешны, необходимо принять и соблюдать одно (только одно!) ограничивающее условие – вести повествование на заданном уровне. Понятие уровня исследования известно всем естествоиспытателям, но не применяется в гуманитарных науках. И зря! Для истории оно очень полезно.

Объясним тезис через образ. Изучать звездное небо через микроскоп – бессмысленно. Исаакиевский собор – тоже. Да и человека или его кашне лучше наблюдать простым глазом. Но для изучения бактерий микроскоп необходим. Так и в истории. Там, где требуется широта взгляда, например для уяснения судьбы этноса или суперэтноса (системы из нескольких этносов), равно как стиля – готики или барокко, – мелкие отличия не имеют значения[24]. А при повышении требований к подробности (скрупулезности) можно описать не только, допустим, амфору, но даже отбитый от нее черепок. Однако на этом уровне мы этноса не заметим, как муравей не видит Монблана.

Выбор уровня определяется поставленной задачей. Нам нужно охватить промежуток в три тысячи лет – Монголию и сопредельные страны (последние – для самоконтроля и пополнения информации). Ниже этого уровня будут уровни атомный, молекулярный, клеточный, организменный и персональный, граничащий с субэтническим. А выше – популяционный, видовой (относящийся уже к биологии), биосферный и, наконец, планетарный. Для нашей работы ни нижние, ни верхние уровни не нужны, хотя забывать о них не следует. За ними можно следить «боковым зрением», то есть учитывать по мере надобности. Если читатель согласен со всем вышеизложенным, можно пригласить его погрузиться в прошлое, для начала на самом обобщенном уровне – ландшафтно-популяционном.

3. История природы и история людей

Оба феномена имеют собственные закономерности. Этногенез – процесс природный. Он идет по ходу времени и необратим, как все процессы биосферы. Он возникает вследствие природных явлений, пока еще не выясненных до конца, и ведет себя подобно термодинамической системе, сначала расширяя ареал, а потом постепенно теряя силу первоначального импульса – «толчка» и сливаясь с окружающей средой в подвижном равновесии – гомеостазе[25]. Сам по себе он не оставляет следов, и мы не знали бы о существовании таких явлений, если бы их энергия не фиксировалась в памятниках культуры – техники, искусства и письменности. А это уже не история природы, а история людей, точнее, изделий рук и умов людских, то есть техносферы.

В отличие от природных феноменов созданные людьми предметы не могут самовоспроизводиться и приспособляться к окружающей среде. Они могут только сохраняться или разрушаться[26], но зато в благоприятных условиях они не подвластны всеистребляющему времени. Поэтому они хранят информацию, заложенную в них их создателями – мастерами, зодчими, художниками. Только они, деятели культуры, сделали возможной науку историю, расширившую область применения человеческого интеллекта на десятки тысячелетий, в самые глубины палеолита – жизни наших предков.

Эти древние шедевры, добытые археологами, вызывают одновременно восторг и досаду. «Мортимер Уилер сравнивает археологию без дат с железнодорожным расписанием без указания времени»[27]. И вряд ли прав его оппонент, полагающий, что такое расписание лучше отсутствия всякого расписания[28]. Датировки памятников могут быть ошибочными, классификация их – случайной, а интерпретация – предвзятой. Это не бросает тени на археологию палеолита и неолита, но только очерчивает границы ее,.возможностей. Там, где нет дат и имен, перед нами еще не история, а предыстория. Но как только появляются те и другие – историк на коне, он сжат тесным доспехом жесткой информации, оставляющей ему право на воображение, но не на беспочвенную фантазию.

История Великой степи, долгое время не имевшей собственной письменности, начинается с трудов двух великих историков древности – Геродота и Сыма Цяня. Оба они располагали источниками, ныне утраченными, и передали нам сведения о скифах, динлинах и предках хуннов. Эти сведения не всегда полны, но они выдержали проверку исторической критикой, как сравнительной, так и внутренней. Если же добавить к их рассказам данные палеогеографии и палеоэтнографии[29], то мы получим связную картину истории Великой степи за три тысячи лет. Это тот фундамент, на котором можно строить здание истории кочевой вообще и истории изобразительного искусства в частности. Даже если эта история будет неисчерпывающей, сама фикция лакун или заимствований будет объяснена иногда стихийными бедствиями – вековыми засухами, или воздействиями более сильных соседей, или соблазнами иноземцев, сумевших внедрить в умы и сердца кочевников дробящее души манихейство, утешающее несторианство, покой «желтой веры» и строгость ислама. Поэтому займемся историей страны и народов (этносов), ее населявших, определив для начала само понятие «этническая история».

Этногенез – природный процесс, флюктуация биохимической энергии живого вещества биосферы. Вспышка этой энергии – пассионарный толчок, происходящий в том или ином регионе планеты, – порождает движение, характер которого определяется обстановкой: географической, влияющей на хозяйственную деятельность этноса, социальной и исторической – традициями, унаследованными от прошлых этногенезов. Таким образом, этническая история описывается в четырех параметрах, подобно тому как любой предмет имеет длину, ширину, высоту и время от момента его создания[30]. Эта формулировка исключает приравнивание этноса к расовому типу, ибо расы – биологические таксоны – находятся на порядок выше исторического времени; поскольку этногенез – процесс энергетический, для образования нового этноса необходимо первичное сочетание разных компонентов, в том числе антропологических. Этнология – наука самостоятельная, но именно она дает возможность установить характер корреляции между историей народов и историей культур.

Вечно меняясь, умирая и возрождаясь, как все живое на нашей планете, этносы оставляют след былого путем свершения деяний, которые составляют скелет этнической истории. Этот след – память о событиях.

Но что бы мы знали о прошлых веках, если бы не было ни памятников, увековечивших их в камне и бронзе, ни живописи, фресковой и станковой, ни письменности, повествующей о них в стихах и в прозе? Ничего!

4. Монголия до хуннов и монголов

Нет ни одной страны, где бы с времен палеолита не сменилось.несколько раз население. И Монголия не исключение. Во время ледникового периода Монголия была страной озер, ныне пересохших, а тогда окаймленных густыми зарослями и окруженных не пустыней, а цветущей степью. Горные ледники Хамар-дабана и Восточных Саян давали столь много чистой воды, что на склонах Хэнтэя и Монгольского Алтая росли густые леса, кое-где сохранившиеся ныне, пережив несколько периодов жестоких усыханий степной зоны Евразийского континента, погубивших озера и придавших монгольской природе ее современный облик.

Тогда среди озер и лесов в степи паслись стада мамонтов и копытных, дававших пищу хищникам, среди которых первое место занимали люди верхнего палеолита. Они оставили потомкам прекрасные схематические изображения животных на стенах пещер и утесов, но история этих племен, не имевших письменности, канула в прошлое безвозвратно.

Можно только сказать, что Великая степь, простиравшаяся от мутно-желтой реки Хуанхэ почти до берегов Ледовитого океана, была населена самыми различными людьми. Здесь охотились на мамонтов высокорослые европеоидные кроманьонцы и широколицые, узкоглазые монголоиды Дальнего Востока и даже носатые американоиды, видимо, пересекавшие Беренгов пролив и в поисках охотничьей добычи доходившие до Минусинской котловины[31].

Как складывались отношения между ними – неизвестно. Но нет сомнения в том, что они иногда воевали, иногда заключали союзы, скрепляемые брачными, узами, иногда ссорились и расходились в разные стороны, ибо степь была широка и богата травой и водой, а значит, зверем, птицей и рыбой. Так было в течение тех десяти тысячелетий, пока ледник перегораживал дорогу Гольфстрему и теплым циклонам с Атлантики.

Но ледник растет лишь тогда, когда теплый ветер (с температурой около нуля) несет на него холодный дождь и мокрый снег. А поскольку эти осадки неслись на восток от Азорского максимума, ледник наращивал свой западный край и передвигался от Таймыра (18 тысяч лет до н.э.) в Фенноскандию (12 тысяч лет до н.э.), откуда сполз в Северное море и растаял. А в эти же тысячелетия его восточный край таял под лучами солнца, ибо антициклон, то есть ясная погода, пропускал солнечные лучи до поверхности земли или, в данном случае, льда. С тающего ледника стекали ручьи чистой воды, которые орошали степи, примыкавшие к леднику, наполняли впадины, превращая их в озера, и создавали тот благодатный климат, в котором расцветала культура верхнего палеолита.

Но как только ледник растаял и циклоны прорвались на восток по ложбине низкого давления, пошли дожди и снегопады, а от избытка влаги выросли леса, отделившие северную степь – тундру – от южной – пустыни. Мамонты и быки не могли добывать корм из-под трехметрового слоя снега, и на месте роскошной степи появилась тайга – зеленая пустыня, где живут лишь комары, зайцы и кочующие северные олени. А на юге высохли озера, погибли травы и каменистая пустыня Гоби разделила Монголию на современную Внешнюю и Внутреннюю. Но, к счастью, в I тысячелетии до н.э. эта пустыня была еще не широка и проходима даже при тогдашних несовершенных способах передвижения: на телегах, запряженных волами, где колеса заменяли катки из стволов лиственницы, просверленные для установки осей.

Накануне исторического периода, во II тысячелетии до н.э., племена, жившие севернее Гоби, уже перешли от неолита к бронзе. Они создали несколько очагов разнообразных культур, существовавших одновременно и, очевидно, взаимодействовавших друг с другом. Это открытие было сделано С.И.Руденко, применившим радиокарбоновые методы (определения возраста по полураспаду С14) для датировки археологических культур наиболее изученного района – Минусинской котловины. Оказалось, что археологические «культуры» не следуют одна за другой, эволюционно сменяя друг друга, а сосуществуют и датируются не III тысячелетием .до н.э., а XVII-XV вв. до н.э. Разница почти в тысячу лет[32].

Согласно тем же датировкам, переселение предков хуннов с южной окраины Гоби на северную совершилось не в XII, а в Х в. до н.э. и тем самым связано с образованием империи Чжоу, породившей античный Китай и впоследствии – знаменитую ханьскую агрессию. А эти грандиозные события в свою очередь сопоставимы с началом скифского этногенеза, последующие фазы которого описаны Геродотом[33]. Итак, рубеж доисторических периодов и исторических эпох падает на Х в. до н.э., причем разница этих двух разделов-истории лежит только в степени нашей осведомленности. Люди всех времён знали названия своих племен и имена своих вождей, но наиболее древние из них до нас не дошли, а потому для изучения их приходится ограничиваться археологией и палеонтологией. Это, конечно, немало, но недостаточно для того, чтобы уловить и описать процессы древних этногенезов, не впадая при этом в грубые ошибки, аналогичные тем, какие сделали предшественники С.И.Руденко[34], подменившие действительную историю вымышленной, отвечавшей их предвзятым мнениям.

Наука развивается, хотя на ее пути постоянно возникают препятствия, требующие преодоления. Ныне в распоряжении ученых кроме дат, установленных с помощью радиокарбоновых методов, появились имена народов, ранее называвшихся условно, по местам археологических находок или по искаженным чтениям древнекитайских иероглифов, которые в I в. до н.э., во времена Сыма Цяня, на труды которого мы опираемся, произносились не так, как сейчас.

И оказалось, что вместо «пазырыкцы» следует говорить «юечжи», а Б. Лауфер доказал, что эти иероглифы произносились «согдой», то есть согды[35]. «Тагарцы» обрели свое историческое имя – динлины, «сюнну» – хунны, «тоба» – табгачи, «сяньби» – сибирь, «тукю» – тюркюты. Только слово «кидань» пришлось сохранить, ибо его правильное звучание «ктай» перешло на жителей Срединной равнины, которых по ошибке стали называть «китайцами»; менять этноним поздно.

Но, несмотря на все успехи науки, связная история народов Великой степи может быть изложена только с III в. до н.э., когда безымянные племена Монголии были объединены хуннами, а полулегендарные скифы Причерноморья сметены сарматами. Тогда же создалась могучая держава Средней Азии – Парфия и был объединен Китай. С этого времени можно осмысливать этническую историю Монголии, а следовательно, и историю ее культуры, ибо как нет этноса без культуры, так не может быть культуры без этноса.

Дилетантам кажется, что история – это «жизнь без начала и конца». На близком расстоянии действительно не видно ни начал, ни концов. Современники никогда не видели пассионарного толчка, подобно тому как древние римляне не замечали, что республика давно сменилась империей. Но историк, находясь в должном отдалении от сюжета, видит смену цвета времени, даже делая поправку на плавность перехода. Обитатели Великой степи не замечали, как сменилось время, в котором они жили. Как до этого им казалось естественным пасти овец и охотиться, так через 150 лет их потомкам было очевидно, что надо ходить в походы. Люди не замечают перемены стереотипа своего поведения. Их обнаруживает только история долгих периодов, только там могут быть замечены переломные даты этнической истории.

Из сказанного вытекает, что модель этнической истории должна объяснить сложные периоды, где в глубоком этническом контакте ритмы разных суперэтнических целостностей порождали какофонические коллизии. Поэтому тема, избранная для иллюстрации проблемы контакта – история Монголии и сопредельных стран, – годится для испытания нашего метода. Решение достигнуто средствами этнологии, проверка – традиционными приемами. Результат в обоих случаях однозначен. Значит, этнологическая модель может быть применена и к другой эпохе, территории, этносу, а также к географическим моментам модификации ландшафта в историческое время и к истории смены «культур». Факты скачкообразного развития наблюдаются многими областями науки и нигде не вызывают недоверия, так же как и плавное становление в промежутках между скачками.

И ведь во всех странах и у всех этносов наблюдается та же. картина. В VIII в. до н.э. так возникли этносы – создатели и носители античной культуры: Рим, Эллада и Персия – и почти одновременно (в исторических масштабах) погасли. В I-II вв. готы начали Великое переселение народов, даки погибли в борьбе с Римом, а крошечные христианские общины выросли в золотую Византию; и тоже инерции хватило на 1200 лет, кроме тех случаев, когда процесс был оборван вмешательством со стороны. В VI-VII вв. аналогично проявили себя арабы, раджпуты (этнос, смешанный из аборигенов и мигрантов: саков, согдийцев, эфталитов), тибетцы, средневековые китайцы и японцы. В IX в. в Западной Европе начались походы викингов, феодальные войны, реконкиста и образование наций, из которых лишь немногие дотянули до XX в. В XIV в. появились великороссы, турки, абиссинцы -ныне это молодые народы; перед ними будущее. Прочие примеры опускаем, ибо мысль ясна: кочевники Великой степи развивались так же, как и все прочие этносы, и если скифский виток этногенеза был нарушен и оборван внезапно возникшим хунно-сяньбийско-сарматским толчком, то это только показывает, что этногенные взрывы – явление природы.

Для того чтобы получать из наших наблюдений научные результаты, надо учесть несколько мелких, но важных деталей. Первая: взрыв этногенеза, или толчок (мутация), обнаруживается в истории не сразу. Ему всегда предшествует инкубационный период, обычно недолгий, около 150 лет, но вскрыть его очень трудно. Неучет этого явления может внести путаницу в анализ, а неясностей следует избегать. Вторая: никто не живет одиноко; значит, соседи могут силой оборвать начавшийся процесс; следовательно, этносу нужно научиться себя отстаивать. Третья: оригинальная культура, создаваемая этносом на протяжении всей его жизни, часто переживает его, как вещи, которые остаются после смерти их владельца. Наследникам предоставлено право либо расчистить свою землю от чужого хлама (а хламом нередко считают шедевры прошлого), либо тратить силы не на свое творчество, а на охрану памятников чужой старины. Неизвестно, что хуже, но автор этих строк – историк и потому безоговорочно предпочитает второй вариант.

И наконец, замечание чисто методологическое. Мерять чужую культуру по количеству уцелевших памятников – принципиально неверно. Может быть роскошная цивилизация, построенная на базе нестойких материалов – кожи, мехов, дерева, шелка, – и тупая, примитивная, но употребляющая камень и благородные металлы. От первой не останется следов, а остатки второй будет некуда девать. А ведь по числу находок оценивают «культуру» археологи и даже искусствоведы. Очевидно, для оценки уровня культуры надо иметь проверочные данные. Их-то мы и постараемся извлечь из этнической истории.

Запомнив перечисленные условия, вернемся в Великую степь, к хуннам и древним монголам.

5. Переломные даты