Планшет разведчика

— Ну вот, — жалобно вздыхает водитель, — так и знал.

Мы переглянулись и рассмеялись. Смеется и сам Завадский, хотя именно его вздох и рассмешил всех.

Выходим к широкому асфальтированному шоссе. В просветах между деревьями белеют столбики, ограждающие крутой поворот. Андрей, идущий впереди, предостерегающе поднимает руку. Удобное место для засады.

Мы долго сидим в густых ветвях поваленной сосны, ждем. Наконец издали доносится скрип обоза. Он все ближе, но обоз почему-то движется не на запад, а к востоку, к линии фронта. Я смотрю на Андрея: видно, и он недоумевает. Фигуры повозочных разочаровывают нас — не солдаты! На подводах сидят одни женщины и дети. Над повозками маячат шесты с белыми тряпками. Рядом с головной подводой шагает старик с обнаженной, несмотря на холодный ветер, лысой головой. В руке он держит кепку.

— Возьмем, что ли? — спрашивает Рагозин, не отрывая взгляда от обоза. — Мужчин больше не видно.

— Придется его побеспокоить, — соглашается Андрей.

Мы подходим к головной телеге. Люди заволновались, особенно старик, которого мы отводим в сторону. Он рассказывает Андрею, что все они беженцы из одной деревни, пробирались на запад, по в восьмидесяти километрах отсюда их обогнали наши войска.

Встречал ли старик на обратном пути немецкие войска? Конечно, встречал, и довольно много.

— Как же, не поверил Андрей, — вас пропустили на восток? Да еще под белым флагом?

Старик понимает, что лучше не попадаться на глаза соотечественникам, поэтому он все время вел обоз по лесным дорогам и только полчаса назад выехал на шоссе. Значит, обоз прошел незамеченным по проселочным дорогам к западу от этого поворота шоссе? Да, это так. Андрей отмечает по карте селения, которые сегодня утром миновал обоз, и решает забрать с собой старика — будет проводником. Не обошлось, конечно, без слез и причитаний. Но как поверить на слово бывшему кайзеровскому солдату? А теперь, имеете с нами, он, наверно, сам понимает, что его ждет, если укажет не ту дорогу, по которой сегодня утром провел свой обоз.

…Снова мчимся на запад. Старика усадили в кабине между Завадским и Андреем. С тоской поглядывая по сторонам, трясется в кабине нахохлившийся немец. Задолго предупреждает он нас о близости деревень, которые объехал с обозом. Десять, пятнадцать и двадцать километров проносимся словно по своей территории, совсем не видим противника.

В двух-трех местах нас, правда, обстреляли, когда мы промчались, не останавливаясь, мимо постов. Но это мы уж сами… старик ни при чем.

На полдороге между далеко лежащими друг от друга поселками высаживаем старика. Дальше поедем без него. Долгонько придется ему, однако, догонять бабий обоз!

Не пошлет ли старик за нами погоню? Если даже и захочет, это ему удастся сделать не раньше чем через час: до ближнего поселка ему еще шагать и шагать. А мы за это время отмахаем километров сорок. Да старику и самому не так-то просто рассказывать о нас фашистам: поймут, что провожал нас, и расстреляют. Нет, не пойдет он с доносом.

На прощанье Андрей протягивает ему буханку хлеба и консервы, а заметив неодобрительный взгляд Рагозина, оправдывается:

— Два дня старику теперь догонять, не меньше.

Тот; видно, не рассчитывал уйти живым. Растерянно смотрит нам вслед. Долго, не двигаясь с места, он стоит на шоссе. Кажется, даже картузом замахал на прощанье.

…Одно за другим мелькают необитаемые селения. Обстреляли нас еще раза два, не больше — в обоих случаях это были часовые на шоссе, когда мы мчались, не рискуя заезжать глубоко в лес, чтобы не завязнуть там на проселках.

Направление верное. То и дело видны теперь стрелки со словом «БИЧ». Это инициалы командира головного подразделения. Значит, мы не ошиблись.

Однако после того как по этой земле прошел «БИЧ», тут двигались и немецкие части. Об этом рассказывают многие приметы. Враг шел по пятам. Мелкие, наскоро отрытые нашими бойцами окопы с рассыпанными возле них стреляными гильзами и патронами от трехлинейной винтовки, временные — чуть тронутые лопатой — огневые позиции артиллерии, на которых грудами лежат задымленные гильзы. Здесь вели огонь наши пушки. Огневые позиции обращены фронтом на восток. Враг, видно, наседал сильно. Арьергардам приходилось туго. А вот совсем ясные следы тяжелого боя — несколько немецких самоходок застряло между строениями небольшого поселка.

В сырую погоду быстро покрылись ржавчиной изломы и разрывы искореженных пушек. Через пробоину в броне «фердинанда» видно, что его изнутри выстлала свежая ржавчина. Еще не выветрился из него запах газойля. Здесь «БИЧ» отбивался от «фердинандов», когда они его настигли на марше.

Чем кончился бой? Куда направился отсюда «БИЧ»? Андрей останавливает машину и выходит. Я тоже спрыгиваю на дорогу. Лейтенант задержался в кузове, он вглядывается вправо, чем-то встревоженный.

Вдруг Рагозин вынимает пистолет, перекладывает его в левую руку и, держась рукой за стойку фургона, подается всем телом вперед, высматривая что-то.

— Немцы! Немцы! — кричит он и с неожиданной для его грузного тела ловкостью соскакивает на дорогу.

Я еще не вижу никого, а Андрей, развернув автомат, веером бьет вправо вдоль улицы.

Ах, вот они! Люди в зеленоватых шинелях и мундирах укрываются за подбитым неподалеку «фердинандом».

Мы втроем залегли в кювете, а Завадский никак не оторвется от машины. Подстрелят же! И Рагозин тоже, можно сказать, весь на виду. Никак не может втиснуться в мелкую для него канаву.

Андрей пристально всматривается в сторону противника, внезапно опускает автомат и подымается во весь рост из кювета.

— Ты что? — Я дергаю его за рукав шинели. Андрей хохочет.

— Чему радуешься? Пулю себе выглядываешь? — злюсь я, а самому уже стыдно лежать в кювете, когда Андрей стоит рядом и не прячется.

— Да какие же это немцы? Наши смоленские мужики!

Андрей машет рукой и кричит:

— Эй, славяне! Кончай войну! Высылай парламентеров!

Несколько зеленых шинелей, не торопясь, показываются из-за закопченного «фердинанда». Шинели приближаются к нам. Ждем, не снимая пальцев со спусковых крючков.

Теперь я тоже вижу, что это вовсе не немцы, а какие-то бородачи. В свою очередь, незнакомцы, видимо, увидели звездочки у нас на шапках и один за другим бегом бросаются к нам.

— Товарищи!.. Братцы!.. — истошно орет худой долговязый детина. Он несется со штыком в руке впереди всех. Голубые глаза его сияют, слезы катятся по заросшим щекам. — Вы русские? Да? Советские? — Он жмет нам руки, обнимает Андрея. — С сорок второго не видел!

Подбегают и остальные. Кажется, ветром шатает их — так измождены люди. А лица омыты радостью.

На иных из-под трофейных шинелей виднеются гимнастерки нашего покроя, превратившиеся в отрепья.

Говорят все наперебой. Кто-то по-ярославски окает — не разучился на фашистской каторге…

Вчера правее концлагеря, в котором их держали, прошла наша батарея, да не на конной, а на механической тяге. И сразу охрана лагеря разбежалась. Все видели, как батарея вдали развернулась и открыла огонь прямой наводкой по немецким танкам. Один танк наши подбили, два других скрылись. Батарея ушла на запад.

Сперва лагерники никак не могли понять, почему гитлеровцы воюют лицом к западу, но потом поняли, что их фронт прорван.

Куда же подаваться? На восток или на запад? Прежде всего, конечно, нужно было убраться подальше от лагеря, пока охрана не пришла в себя и не расстреляла безоружных. Их группа решила пробираться на восток, обходить вражеские гарнизоны.

Когда они издали увидели нашу машину, то решили, что заблудились какие-то немцы. Лагерники хотели незаметно подобраться к машине и в рукопашной схватке разжиться оружием.

— Вы что же, с одним штыком на нас шли? — смеется Андрей.

Но тут же выяснилось, что у них есть несколько гранат и трофейный пистолет. Не густо!

— А кто вы будете по званию, товарищи? — интересуется голубоглазый бородач. — Как различать вас в погонах?

Он услышал ответ и взмолился:

— Товарищ майор, я взводом разведки командовал. Щукин моя фамилия. Возьмите с собой. Мне бы поскорей оружие в руки, мне бы…

— Сперва давай поглядим, какой из тебя разведчик, — решает Андрей. — Садись в кабину, дорогу покажешь. Нам такая дорога требуется, где противника нет.

Щукин и рад и не рад. То к нам бросится, то к товарищам по лагерю. Мы больше не можем задерживаться. Берем в машину Щукина, остальным наскоро чертим маршрут, указываем пункты, от которых лучше держаться подальше. Прощаемся, и Завадский срывает машину с места.

У СВОИХ

…До нас доносится перестрелка. Где-то поблизости наши! Перестрелка для нас звучит как райская музыка.

На опушке леса, где пули то и дело сбивают ветви деревьев, останавливаемся. В полутора километрах от нас — близко, рукой подать — медленно движется по самому краю фольварка бронетранспортер. Наш! Он ведет огонь из пулемета по лесу.

Лес, в который мы заехали, подковой охватывает деревню; с обоих концов этой подковы бьют немецкие минометы, и бледными светлячками летят трассирующие пули.

— Странно, что гитлеровцев нет в глубине леса, — замечаю я.

— Только что были, — показывает Щукин на убитых солдат в стороне от дороги, — теплые еще.

Значит, бронетранспортер добирался и сюда. Надо ретироваться из этого леса, пока снова не подошли фашисты. Но разве выберешься на нашей пятнистой машине? Слышно, как в деревне урчат танки. Эти встретят, не промахнутся, в щепы разнесут.

Щукин знает немецкие повадки, любят те с удобствами устраиваться. Он вытаскивает из окопчика громадную подушку — постель солдата, валяющегося рядом, и снимает наволочку.

— Под белым флагом? — сомневается Рагозин. — Мол, фрицы в плен торопятся?

Щукин отрицательно качает головой.

— С белым флагом никак нельзя, товарищ, если не запамятовал ваше звание, лейтенант. Фашисты по белому флагу злее огонь дадут!

Под наволочкой оказывается красный чехол. Щукин быстро вытряхивает пух из подушки, встает над кабиной, подымает красный лоскут, затем, подержав его над головой, опускает руку.

— Пошел! — командует Андрей, он одобрил задумку Щукина.

Завадский трогает машину. Щукин стоит на подножке в своей немецкой шинели. До поры до времени он наволочку не подымает. Но как только мы становимся менее досягаемы для вражеских пулеметов — часть из них скрыта строениями деревни, — Щукин высоко вскидывает свой флаг.

Так, под красным развевающимся флагом мы и летим прямо на бронетранспортер, его пулемет не отводит от нас дула.

Фашисты тоже не оставляют нас без внимания, но успевают бросить всего несколько мин. Через две минуты мы в деревне.

Останавливаемся возле «виллиса», загородившего дорогу. Дверца раскрыта, из нее грозит кулаком пожилой офицер.

— Где вас черти носили?! — кричит он.

Пока Андрей выбирается из кабины, офицер кроет нас на чем свет стоит.

А мы глазам своим не верим. Вот удача! Перед нами полковник Хохлаков — начальник политотдела той части, куда мы добираемся. Между тем полковник увидел мои и Андрея майорские погоны и даже зашелся от негодования.

— От всех отстали, товарищи старшие офицеры! Даже от поваров! — И он презрительно отворачивается от нас.

Андрею трудно удержаться от смеха.

— Отставить!

Хохлаков резко поворачивается и удивленно глядит на нас.

— Постойте, постойте!.. Да ведь вы?..

Он стремглав выскакивает из своего «виллиса» и идет к нам навстречу.

— Постойте!.. Так, значит… Ну, молодцы! Ну, удружили, артиллеристы! — Он бросается обнимать нас. — Слов не найду! До чего здорово! В самое время приехали. Никого не убило дорогой?

Хохлаков кивает на машину, которую озабоченно оглядывает, ощупывает Завадский.

Вид у нашего «мерседеса» действительно жалкий. Стреляли в нас не часто, но разрывные пули во многих местах вспороли тент, и клочья его свешиваются бахромой по бортам, разбито ветровое стекло, белеют расщепленные доски кузова.

— А этот вояка тоже с вами?

Хохлаков с удивлением глядит на Щукина, который стоит, вытянувшись в струнку, и мнет в руках красную наволочку. Одежда долговязого бородача не может не броситься в глаза.

— Наш штурман, он же лоцман, он же сигнальщик и знаменосец, — объясняет Андрей и весело кивает Щукину. — Из плена домой шагал, да решил нам помочь. Делом доказал, что разведчик.

— Не всегда домой ведет быстрее та дорога, которая короче, — с каким-то не то сочувствием, не то сожалением в голосе говорит Хохлаков и тут же хлопает себя по лбу. — Голодные вы, наверно, как черти?

Шофер «виллиса» между тем уже тащит флягу, кусок сала и еще что-то.

Рагозин стал было отказываться от еды, но перед ним на каком-то ящике уже навалена гора снеди.

Пока мы подкрепляемся, полковник знакомит нас с обстановкой.

Кое-что нам известно. Мы знали, что до города Нойберга наши войска не встречали серьезного сопротивления. Там они разгромили сильный заслон противника и снова ускоренным маршем двинулись вперед. Это последние сведения, полученные нашим штабом.

Полковник подтверждает, так и было. Главные силы врага встретились с нашими подразделениями только через восемь часов после боя у Нойберга. Фашисты не рассеялись по лесам после контрудара, а стали пятиться к Одеру.

— Одер близко, а связи ни с кем нет, — жалуется полковник. — А тут еще с тыла насели немцы, из тех, кого мы били четыре дня тому назад. Связь нужна. Посылаем на восток офицеров, посылаем мелкие группы — только людей гробим. Ясно одно: у нас в тылу еще сильные части противника, и они идут по нашим пятам на запад. Вступать с ними в бой? Увязнешь надолго. Ударили что было сил на запад. На плечах противника вырвались к Одеру и сегодня утром форсировали его.

— Форсировали?!

У Андрея уже карта в руках, отставлены в сторону кружки с чаем крутой заварки.

— Где форсировали?

— Какими силами?

В один голос поздравляем Хохлакова. Еще бы! Плацдарм на Одере! Первый в корпусе и армии. Первый на фронте. Плацдарм! Маленький, вчера еще ничем не примечательный, никому не нужный клочок береговой земли возле поселка Фюрстенвальде. Сегодня о нем знают уже тысячи бойцов. Завтра к нему должны устремиться крупные силы. Удержать плацдарм! Во что бы то ни стало удержать!

В ответ на наши поздравления Хохлаков только поморщился.

— Рано поздравлять: плохо на том берегу. Одна рота, да и ту уже могли сбросить в воду: вся защита — вот она! — указывает он на машины с боеприпасами.