Входят трое убийц

Он умолк, и Кристиан, который, по-видимому, считал, что слова Мартина не требуют ответа, тоже не произнес ни слова.

— Да, наша семья вырождается! И если хотите еще примеров, вам достаточно бросить взгляд на ту сторону улицы!

Он сказал это таким странным тоном, что Эбб вздрогнул. Глаза Мартина превратились в узкие щелочки, лицо стало похоже на маску. Все английское исчезло из его облика — ему бы в руки веер, и он стал бы похож на восточного султана, который вершит суд, имея под рукой палача и орудия пытки. Кого же он мысленно судил? А тех двух людей, которых Кристиан видел совсем недавно, — мужчину с кроваво-красными плакатами и красавца юношу с банкой клея! Они как раз наклеили неподалеку очередной плакат, а потом исчезли на променаде.

— Неужели вы незнакомы с моим братом Артуром? Вы что же, никогда в тюрьме не сидели?

— Как ни странно, — ответил сдержанно норвежский поэт, — мне посчастливилось этого избежать.

— Ха-ха-ха!.. вы меня не поняли! Я имею в виду тюрьму политическую! Если бы это произошло с вами, конечно, только в стране с демократическим строем, мой брат Артур немедленно почувствовал бы к вам интерес. Он тут же организовал бы митинг протеста и позаботился бы о том, чтобы митинг принял резолюцию с требованием вас освободить! Виноваты вы или нет — это его ничуточки бы не интересовало — лишь бы представился случай выступить «против реакции» за то, чтобы «улучшить мир». И вообразить трудно, сколько в последнее время развелось таких улучшателей! Большинство из них забывают об одном — сначала постараться улучшить себя!

Эбб молчал. До сих пор он знал Мартина Ванлоо только как славного парня, любителя поэзии и хорошего вина. И вдруг в нем обнаружился человек с социальными или, если угодно, с антисоциальными взглядами и с изрядным запасом ненависти в душе. Потому что сомнений не было: чувства Мартина к брату Артуру удивительно напоминали добротную застарелую ненависть.

Мартин закончил монолог, выражавший его сокровенные мысли:

— Наверно, вы считаете нелогичным, что я говорю так об Артуре, который все-таки чего-то хочет, а не об Аллане, который не хочет ничего — и просто делает все, что ему заблагорассудится? Но не подумайте, что я предпочитаю одного брата другому! Тупой прожигатель жизни противен мне так же, как тупой фанатик! Они мои братья! Пусть! Но что за дурацкий старый предрассудок, будто мы обязаны особенно хорошо относиться к каким-то людям только потому, что по воле случая у нас с ними общие родители? И тем не менее я вынужден жить с братьями под одной крышей, пока не умрет наша бабка! Вы и представить себе не можете, какая скука царит на нашей вилле! А скука, Эбб, мать всех пороков!

— А что это за юноша был с вашим братом? — спросил поэт, чтобы придать несколько иное направление разговору.

— Как? — воскликнул Ванлоо уже другим тоном. — Вы не узнаете Шелли из истории литературы? Иначе говоря, гордость нашей семьи, юного Джона! Вообще-то он славный мальчуган, хотя в своем поклонении героизму зашел так далеко, что даже готов носить банку с клеем во время крестового похода Артура на стены Ментоны!

В эту минуту их беседу прервал раздавшийся в баре голос с отзвуком металла, объявивший по-французски:

— Allo! Allo! Allo! Ici Radio Méditerranée! Полиция Ментоны еще раз просит нас объявить о розыске пакета, который потерял велосипедист-посыльный. В пакете находится пузырек с никотином в чистом виде. Минимальная доза этого яда смертельна! Allo! Allo! Allo! Ici…

Мартин допил остатки шампанского и как-то странно улыбнулся.

— Потерян пакет с ядом! — пробормотал он. — Будем надеяться, что он не попадет в руки к двум расклеивающим плакаты членам акционерного общества «Организованная ненависть»! Это не я прозвал так коммунизм в политике — это бывший красный писатель Олдос Хаксли. Ого! Уже полдень!

Как раз в это мгновение с форта у входа в ментонский порт прогремел пушечный выстрел, при звуках которого каждый день ровно в полдень к голубому небу взлетали стаи перепуганных голубей. Ванлоо поманил Титину.

— Занесите эту бутылку в список моих грехов! — попросил он. — Приятно было повидать вас, Эбб, но мне пора идти. Во всем, что касается часов трапезы, бабушка сурова, как спартанские эфоры![9] Кстати, вам следовало бы как-нибудь навестить нашу виллу. Я дам вам знать — до скорого! — И он быстро удалился по променаду.

Мадемуазель Титина тотчас принялась развлекать Эбба:

— Какой очаровательный мужчина месье Мартин, не правда ли, месье Поэт! Не то что этот противный тип с плакатом, право, чем это кончится, если молодой человек из хорошей семьи, un fils de famille, подстрекает людей — и без него агитаторов хватает! А ведь он миллионером станет, когда бабушка закроет глаза, и ждать этого, конечно, недолго, ведь ей вот-вот стукнет семьдесят восемь, да что говорить, мы, люди, — персть и прах, но бабушка едва ли знает, что творят в городе ее внуки, хотя говорят, она очень бодра для своих лет, но что она сказала бы о меховых шубках и плакатах с призывами к бунту?

Все это время Кристиан размышлял, почему Мартин не заплатил за шампанское. Ему припомнились их прошлые встречи — все они кончались одинаково: товары, а их было немало, записывались «в долг».

— А что сказала бы бабушка, если бы в придачу к шубкам Аллана и плакатам Артура она узнала о шампанском Мартина?

Эта фраза встретила весьма неблагосклонный прием.

— Фи! Фи! Фи! — сказала мадемуазель Титина, сдвинув брови под седой прической маркизы. — Как вы можете это говорить, месье Поэт? Вы что же, хотите лишить нас, бедняков, права на жизнь? И потом, неужто бедный славный Мартин не вправе отвлечься от всех домашних огорчений — слыхали, что говорят о планах его брата Аллана? Нет, я не стану рассказывать!

— Уж так и быть, расскажите, — сказал Эбб.

— Говорят, он хочет жениться на своей любовнице! — выделяя эти слова курсивом, прошептала мадемуазель Титина.

— Такая мысль, конечно, приводит в ужас здешних жителей, — согласился Кристиан. — Но ведь, по вашим словам, Аллан скоро станет миллионером, а тогда он может позволить себе любые экстравагантные выходки!

— А кто сказал, что наследником бабушки станет он? — спросила мадемуазель Титина, победоносно тряхнув головой. — Подумайте, месье Поэт, не витайте в облаках, где поют птички! Все состояние семьи в руках старой дамы, и никто не знает, что она написала в своем завещании!

— Вы правы, — задумчиво произнес Кристиан Эбб. — Совершенно правы. Au revoir, до скорой встречи. Приходя к вам, я экономлю на утренней газете. Вы сообщаете куда больше новостей, чем «Эклерёр».

Маркиза ответила признательной улыбкой на комплимент. Эбб пересек улицу, чтобы поближе познакомиться с плакатом, который наклеили Артур Ванлоо и его юный родственник. Прочитав текст, Кристиан задумчиво нахмурился. Это был призыв организовать митинг протеста. Протеста против чего? Против ареста некоторых демагогов из французских колоний, которые хотели освободить колонии «от капиталистического ига» и подарить им «самоуправление»…

Дома Кристиана к завтраку ждала селедка. А кроме того, его ждала Женевьева, которая с хмурым видом на своем самом трескучем гренландском диалекте объявила ему, что fanden hakke henne — провалиться ей на этом месте, — если она еще хоть раз позволит себе пойти на такую сделку со своей совестью.

Глава вторая

Трое мужчин, каждый на своей пороховой бочке

Кристиан Эбб стоял позади письменного стола, скрестив руки на груди. Женевьева только что впустила двух гостей, они, казалось, еще не вполне обрели дар речи после надменного гренландского приветствия, которым она встретила их в прихожей: «С кем имею удовольствие?»

Один из посетителей был очень высокий, широкоплечий мужчина с крупными чертами открытого лица, с веселыми карими глазами и проседью в волосах. Второй — низенький, кругленький, с гладко выбритым лицом и пухлым ротиком Купидона. Не было сомнений, оба производят самое благоприятное впечатление. Кристиану Эббу пришлось сделать над собой усилие, чтобы спросить холодным тоном:

— Господин Трепка, директор банка из Копенгагена?

Мужчина с ротиком Купидона улыбнулся и склонил голову.

— Господин доцент Люченс из Лунда?

Мужчина с карими глазами отвесил учтивый поклон.

— Рад познакомиться с вами — познакомиться лично! До сих пор мы встречались на газетных страницах, и я не стану уверять, что этот пролог доставил мне удовольствие. Когда вчера я получил две телеграммы и под одной из них увидел вашу подпись, господин Люченс…

— Вы сразу подумали о захоронении в Транефосе, — сказал человек с карими глазами.

— Да, — громовым голосом подтвердил Кристиан. — Я подумал о захоронении в Транефосе. Захоронение в Транефосе — быть может, наш самый старинный и горделивый национальный памятник, несравненный знак нашего древнего величия. Он расположен на возвышении, откуда четыре его могучие каменные глыбы обозревают нашу землю и море. Вы, господин Люченс, толкуете эти каменные глыбы исходя из вашей собственной теории о захоронениях эпохи мегалита и утверждаете, будто такие дольмены должны были защитить умерших от злых потусторонних сил…

— Я по-прежнему придерживаюсь этой теории.

— А на вершину горы могилу водружали потому, что высота считалась действенным средством против демонов…

— Это мнение, осмелюсь отметить, завоевывает все больше сторонников.

— Мне все равно! — воскликнул Эбб. — Неужели вы не понимаете, что делаете? Вы стараетесь без всякой пользы для человечества лишить его поэзии, крохи которой еще сохранились. Ибо что значит в наши дни научная теория? Просуществовала ли хоть одна из них дольше двадцати лет? Но говоря это вам, господин Люченс, я в такой же мере, если не в большей, обращаюсь к вашему спутнику, к господину Трепке!

Мужчина с ротиком Купидона кивнул.

— Понимаю, — сказал он, — вы не забыли нашу маленькую стычку на страницах «Еженедельного журнала»?

— Маленькую стычку? — закричал поэт, глаза которого метали молнии. — По-моему, дело кончилось тем, что мы обозвали друг друга невеждами и иезуитами!

— Обозвали, — с улыбкой подтвердил банкир, — по крайней мере, вы меня так обозвали.

— В ваших статьях, — гремел Эбб, — вы пытались доказать, что Наполеон, этот величайший гений, когда-либо существовавший на земле, по сути был не кем иным, как итальянским гангстером большого стиля, этаким Аль Капоне или…

— Простите меня, — прервал директор банка, улыбаясь с почти восточной вежливостью. — Этого я не говорил никогда! Я писал, но вы, дорогой поэт, по-видимому, меня не поняли, я писал, что питаю величайшее уважение к Наполеону, или, скажем лучше, к Бонапарту, — до известного времени. Человеком, который положил предел разгулу злодейств во Франции и помешал продолжению красного террора, примеры которого мы видели и в наше время, — этим человеком я безоговорочно восхищаюсь. Еще больше я восхищаюсь человеком, который из хаоса создал новое государство. Но когда мы переваливаем через определенный рубеж в его биографии, мне кажется, мы встречаемся с совершенно иным человеком, с тем, который с большим размахом спекулирует на войне, спекулирует славой, который…

— Это вы так считаете! — воскликнул Эбб. — Во всяком случае, мне довольно произнести одно слово, чтобы опровергнуть все ваши утверждения и принудить вас пристыженно закрыть глаза!

— И что же это за слово? — спросил банкир все с той же примирительной улыбкой на губах Купидона.

— Это слово, — ответил Эбб, — Святая Елена!

Голос его был таким выразительным, что, казалось, по комнате проскользнула тень. И доцент, и денежный воротила, хотя они и были представителями диаметрально противоположных миров, невольно почувствовали, как по спине у них пробежал холодок. Перед глазами обоих встало видение — дикий скалистый остров. Он круто вздымался из бездонных глубин океана, отделенный от ближайшего берега десятками сотен километров, сотрясаемый штормами, окутанный туманами и предназначенный быть последним пристанищем для величайшего возмутителя спокойствия, которого доныне создавала земля…

Молчание прервал банкир:

— Вы произносите прекрасные слова, дорогой поэт, и я не стану отрицать, это впечатляет. Но это не мешает мне по-прежнему оставаться приверженцем моих взглядов. Легенда о Святой Елене была и останется легендой. И я надеюсь однажды ее опровергнуть…

— Вы лелеете надежды большого масштаба! — насмешливо заметил Кристиан Эбб.

— Я надеюсь, что смогу доказать, — невозмутимо продолжал Трепка, — в чем состояла правда о так называемом мученичестве на Святой Елене! Если бы Наполеону позволили переселиться в Англию, о чем он умолял и просил после Ватерлоо английское правительство, о нем сейчас вспоминали бы только военные историки. Но англичане оказались глупцами: вместо того чтобы позволить ему доживать свой век помещиком в Сассексе или Уорвикшире, они сослали его на остров в Атлантическом океане. И что же произошло? Своим тактическим чутьем, которое и составляло его величие, Наполеон сразу же понял, как надо использовать промах англичан в свою пользу. За несколько лет ему удалось создать легенду о прикованном Прометее, которая стала потом передаваться из поколения в поколение. И никто не заметил, в чем состоит правда, — а именно, что Наполеон был не только величайший полководец, но и лучший в мировой истории режиссер! Будь он сейчас жив, Голливуд платил бы ему баснословные гонорары.

— Великолепно! — воскликнул поэт. — До самой смерти прикованного Прометея при нем состоял гриф, клевавший его печень, то был Хадсон Лоу. И вот сто лет спустя после его смерти появился новый гриф — господин Отто Трепка из Копенгагена!

— Господа! — воззвал настойчивый голос. — Господа!

Сверкая глазами, поэт накинулся на доцента:

— Господин Люченс! Нетрудно понять, почему вы вмешиваетесь в дискуссию! Ваш король Густав IV Адольф объявил Наполеона апокалиптическим Зверем, а ваш король Карл XIV Юхан нанес ему удар в спину в битве при Лейпциге.

Банкир бросил взгляд на часы.

— Все-таки это прогресс, если тебя уже не называют иезуитом и невеждой, а только сравнивают с Хадсоном Лоу, — сказал он. — Но строго говоря, ради этого не стоило приезжать в Ментону.

Доцент протер очки.

— Древние викинги обычно заканчивали свои трапезы, бросая обглоданные кости в головы друг друга, — спокойно заметил он. — Массивный позвонок был наверняка более весомым доказательством, нежели научный аргумент. Но я приехал в Ментону не для того, чтобы это констатировать.

Секунду-другую Кристиан переводил взгляд с доцента на директора банка. И вдруг воздух огласил хохот, подобный грохочущему горному водопаду.

— Ха-ха-ха! Конечно же я по обыкновению вел себя как последняя скотина. Ваша телеграмма, господин Люченс, была отправлена из Рима. Стало быть, вы приехали в Ментону из Рима, чтобы встретить у меня такой прием!

— Это не совсем так! Я направлялся из Рима домой, когда получил телеграмму от своего издателя. Это и побудило меня поехать в Швецию через Ментону!

— А ваша телеграмма, господин Трепка, прислана из Парижа. Стало быть, вы…

— Не совсем так! У меня были дела в Ницце, и мне захотелось повидать человека, который наградил меня таким количеством бранных слов.

Новый взрыв хохота сотряс воздух. Вперед протянулись две волосатые руки.

— Позор старой Норвегии! Я могу только еще раз извиниться перед вами. Раз вы приехали, стало быть, вы не против предложения издательств! Сам я не стану отрицать, что люблю детективные романы. Если нам предстоит заседать в комитете…

Стало ясно, что лед тронулся. Началась дискуссия об общих принципах, и развивалась она миролюбиво, пока не перешли к деталям. У каждого из членов будущего комитета был свой кумир в детективной литературе, и каждый считал, что с этим персонажем никто не выдерживает конкуренции. Кристиан Эбб ратовал за лорда Питера Уимзи, директор банка — за инспектора Френча из романов Уилса Крофтса. Доцент Люченс, с улыбкой встретив имена лорда и инспектора, объявил, что для него существует только один разоблачитель криминальных тайн и это отец Браун.[10]

— Я признаю только те детективные романы, в которых есть юмор, — это первое требование, которое я к ним предъявляю! — воскликнул Кристиан Эбб.

— Я полагаю, — сухо заметил банкир, — что первым требованием должно быть правдоподобие. Если в романе сыщик работает в обстоятельствах, не похожих на те, в каких он работает в действительности, такой персонаж неинтересен, по крайней мере мне.

Кристиан Эбб вскочил со стула.

— Правдоподобие! Подходящее слово в устах человека, который защищает мистера Френча! Помните ли вы, дорогой Трепка, роман под названием «Последнее путешествие Патрика Макгилла»? Речь в нем идет о том, как опровергнуть алиби. Так вот, мистер Френч допрашивает всех владельцев вилл вдоль определенной дороги, чтобы узнать, слышали ли они ночью четыре недели назад лай собаки. Никто не слышал, стало быть, проблема решена. Но тот, кто знает, каким обычно бывает психологическое состояние дающих показания свидетелей, не станет попусту тратить слова, доказывая, как неправдоподобен этот рассказ.

— А ваш лорд Питер? — воскликнул Трепка. — Помните повесть «Неестественная смерть»? Что наводит лорда Питера на решающую мысль? Чистый случай! Он случайно видит мотоциклиста, у которого заглох мотор, потому что туда попал пузырек воздуха. И поскольку сердце работает как мотор, лорд догадывается, что умершему впрыснули в вену воздух!

— Господа! — воззвал спокойный голос. — Господа!

Словно по мановению режиссера, оба других члена детективного клуба обернулись к доценту Люченсу.

— Позвольте спросить, что можете сказать вы? — закричал Кристиан Эбб. — Кто такой ваш отец Браун, если не…

— Вот именно! — закричал директор банка. — Кто он такой, как не самый яркий пример детектива, который просто догадывается обо всем? Помните «Испанские дублоны»?

Воздух оглашали все более раздраженные голоса. Но вдруг Кристиан Эбб замолчал и, блеснув глазами, заметил:

— Послушайте, друзья! Вот мы тут сидим и рассуждаем о выдуманных преступлениях. И точно знаем, как ведет себя сыщик в книгах, чтобы преступление раскрыть. Но скажите мне: что он должен делать, когда речь идет о преступлении, которое еще не совершено?

Банкир извлек из портсигара толстую сигару.

— Позвольте спросить, это теоретический вопрос или реальная проблема?

Кристиан уставился на бюст стоявшего на столе божества благоденствия.

— Вопрос — пока еще — теоретический. Но он реален, как реальна мина, которая еще не взорвалась… Давайте представим себе трех братьев, совершенно не похожих друг на друга. Один с головой ушел в политику, другой живет только ради своих наслаждений, которые принимают у него эротическую форму. Третий, насколько мне известно, интересуется только поэзией и хорошим вином и терпеть не может братьев, настолько, что его чувства можно назвать ненавистью. Оба брата вот-вот вызовут скандал, а для третьего, как для истого англичанина, нет ничего хуже скандала. Политик ведет себя так, что способен вывести из терпения даже того брата, который прожигает жизнь, а этот последний завел связь, которая, безусловно, шокирует обоих братьев. Эти трое образуют треугольник, и он чреват драматическими событиями никак не меньше, чем пресловутый треугольник во французских пьесах. Вместе братьев заставляет держаться одно — у них нет денег. Деньгами владеет их бабка со стороны отца, — ей скоро восемьдесят. Живут они в ее доме, которым она правит железной рукой. Пока она не скончалась, им приходится делать хорошую мину при плохой игре… Как по-вашему, Трепка, есть в такой комбинации взрывчатка? И как бы поступил ваш мистер Френч, узнай он о ней?

Директор банка стряхнул пепел с сигары.

— Как поступил бы мистер Френч? Вероятно, организовал бы незаметное наблюдение за тремя братьями, если бы счел, что это стоит труда, в чем я сомневаюсь! Я знаю, половину убийств в английских детективных романах совершают племянники, которые хотят поскорее стать наследниками своих тетушек и дядюшек. Почему столь часто совершаются убийства именно такого рода, объяснить очень легко, что и сделала духовная мать вашего лорда Питера, и я готов сказать ей за это спасибо. Она говорит: «Невелико искусство придумать изощренные способы убийства. Придумать оригинальный мотив — вот это искусство!» Не думаю, чтобы жизни вашей старой дамы угрожала опасность!

— И никому из ее племянников тоже нет? — спросил Эбб, переведя взгляд с божества благоденствия на Будду.

— Тем более! Убийство должно иметь какой-то смысл! В данном случае оно будет иметь смысл, если убийца отправит на тот свет обоих братьев и бабушку. Но не было бы с его стороны излишним оптимизмом полагать, что он сумеет справиться с тремя такими задачами подряд?

— Мне кажется, я дал понять, что тут есть другие мотивы, кроме денег. Мне кажется, я объяснил, какие чувства питают друг к другу трое братьев!

Купидоновы губы банкира растянулись в улыбке.

— Мы с братьями ссорились друг с другом с малых лет и продолжали ссориться, пока не выросли, и я солгал бы вам, если бы стал уверять, что сегодня мы любим друг друга. Но мы справились со своими чувствами. И никому из нас не пришло в голову прикончить других, чтобы завладеть акциями банка, унаследованными от наших предков. У меня есть теория, к которой вы можете отнестись как вам будет угодно. Я не верю, что люди так дурны, как это принято утверждать! Я считаю, что добро и зло соотносятся в мире, как жара и холод. Наука не сумела установить максимальных пределов, каких может достичь жара, но зато предел холода расположен всего на 273 градуса ниже нулевой отметки! Я в самом деле верю в реальность этой параллели, и если я охотно читаю детективные романы, то потому лишь, что считаю их экспериментом мысли, и только. Но допустим, что в данной ситуации заложен мотив преступления. Однако мотива еще мало, нужны также возможность и средства!

— Возможность совершить злодеяние всегда найдется, если ее поискать, — заметил Эбб.

— Возможность совершить злодеяние найдется всегда, даже если ее не искать! — мягко возразил доцент Люченс.

— Возможно, возможно! — Директор банка сделал сигарой такой жест, словно вопреки обыкновению соглашался выдать последнему оратору ссуду под чрезвычайно ненадежные гарантии. — Допустим, что возможность есть, — как вы представляете себе средство? Я исхожу из презумпции, что убийца не схватит первый попавшийся нож вроде того, что висит здесь на стене, и не всадит его в жертву!

— Подобные проблемы в наше время в здешних местах решаются довольно успешно, — заметил Кристиан Эбб. — Считается, что каждое третье преступление так и остается нераскрытым. А иногда смерть сама берет на себя инициативу! Вот уже два дня полиция ищет в городе пакет с ядом, который потерял небрежный посыльный. В пакете чистый никотин.