Разноцветное счастье

3

Я сижу в испытательном боксе, задыхаюсь от пустоты, которая заполняет мою душу, мое сознание. Нет в мире ничего, что приносило бы мне счастье, и сам я никому не даю его.

– Не могу я больше так жить! Вы слышите?

– Слышу, Сашка, – сказал Эдик. Он чуть не плакал.

– Начинаем! – скомандовал Карминский. – Розовое! Один пакет.

Сергей поспешно схватил пакет, пихнул его в пневмотрубу, нажал кнопку, пакет влетел в бокс. Иванов нажал еще одну кнопку. Острое лезвие ножа вспороло пакет.

Я едва заметно улыбнулся. Жить еще стоит.

И тут они начали напихивать меня счастьем.

Только и слышалось:

– Два пакета зеленого!

– Ноль один процента.

– Отлично! Пятнадцать серо-буро-малинового!

– Ноль два.

– Прекрасно! Коричневого! Синего! В крапинку! Фиолетового! Еще два! Еще восемнадцать! Прекрасно! Чудо!

– Ноль. Ноль один. Пошел вниз. Еще ноль четыре.

Бедняги. Они запыхались. Исследовать счастье – задача нелегкая. Все суетились. Там надо было вставить новый рулон бумаги в самописец. Там кончилась фотопленка в шлейфовом осциллографе. Магнитные барабаны математической машины заполнялись информацией. Стрелки вдруг начинали бешено биться о края шкал. Нужно было сделать мгновенное переключение.

– Отлично, старик, – сказал Эдик. – Ты им задал жару!

Гроссет повеселел. Как только мне отвалили голубого счастья, я немедленно вернул Эдика в свое сердце. Он это почувствовал и теперь радовался. По-моему, ему сейчас весь этот эксперимент до чертовой бабушки. Сидит, машинально отсчитывает, строит график, а сам рад, что самое страшное, самое неприятное – предательство друга, хоть и на несколько минут, хоть и во имя науки, – все же позади.

Я вернул их всех. И Марину. Как я был счастлив, что она есть, Марина. Все, что было у нас хорошего, давно-давно, всплыло перед глазами. Ведь это потом между нами установились чисто деловые отношения, простые, понятные, обычные…

Давайте сюда ваше счастье! Я сумею им распорядиться. Режь, Сергей, пакеты, режь, учись вскрывать счастье!

Я вернул их всех. И Ингу, и Сергея, и свой мультивокс.

Мне стало весело. А у них – заклинило, заклинило!

– Может, бросить? – сказал Сергей. – Толку-то ведь никакого.

– Какого цвета был пакет? – заорал Карминский. – Сколько?

– Двадцать пять, – ответил Эдик.

– Аппаратура что-нибудь?..

– Ерунда! – пробасил Семигайло. – Аппаратура как часы.

– Что он, бездонная бочка, что ли? Ну-ка дайте, я сам с ним поговорю.

Карминский схватил телефонную трубку и заорал:

– Саша, милый! Ну, что тебе надо? Говори! Яхту? Славу? Ну, возьми же, возьми. Господи, эксперимент же пропадает… Ага, проняло наконец!

Это я открыл сердце свое для Нины.

– Какого цвета был пакет? – заорал Карминский. – Зафиксировали?

– Никакого, – пожал плечами Сергей. – Не было никакого.

– Почему всплеск? На пятнадцать процентов! Напутали, что ли?

– Да не посылал я ему никакого счастья! – обиделся Сергей.

– Странно. Ты объясни, Саша, что произошло. Хоть до девяноста процентов дотяни! Я тебе все, что угодно. Кто там ближе? Дуйте на склад! Да еще пару ящиков выпишите.

– Не надо, Виталий Петрович.

– Как не надо? – опешил Карминский.

– Бесполезно, – пояснил Эдик.

– Плевал я на все эти эксперименты, – сказал я. – Пусть Семигайло лезет в бокс. У него уровень счастья выше нормы. Вот над ним и проводите эксперименты.

– Да ты что! С ума сошел! У нас же план!

– Все! Снимаю этот дурацкий колпак. По плану – нужно провести эксперимент. Его результаты не планируются. Пусть на первый раз будет отрицательный результат.

– Не допущу! – закричал Карминский и защелкал тумблерами на панели пульта. Я рванул шлем, да так резко, что ударился головой о стенку. На минуту у меня даже в глазах потемнело.

– Вот и отлично, – вдруг обрадовался чему-то Карминский. Тому, что я ударился, что ли? Больно. Чему же тут радоваться?

Я бросил шлем на пол, открыл дверь бокса и вышел на божий свет.

– Парни! – сказал я, хотя среди них было и много женщин. – Парни, я больше не могу. Здесь нужно специально готовиться. Вы меня простите.

Я чувствовал, что им неудобно. Ведь они вывернули мою душу, мое самое сокровенное Я.

Все они стали какими-то нерешительными. Даже Эдик не подался мне навстречу. Впрочем, и я их видел как в тумане.

– Ладно, Александр, – сказал Карминский. – Ты на сегодня свободен. А нам надо обрабатывать результаты эксперимента.

– Ну и обрабатывайте. А больше вы мне ничего не скажете?

– Сашка… – начал Гроссет. – Ты сам понимаешь, как это было…

А Инга вдруг подошла ко мне, обняла за плечи и поцеловала в лоб, потом в губы.

«Спасибо, Инга, – сказал я про себя. – Инга, ты все-таки человек».

Я понимал, что сейчас их не расшевелю. Нужно было что-то сказать. А в голову ничего не приходило. И тут выручил Антон.

– А ведь уже обед, – сказал он.

Действительно, время обеда уже подошло.

– Ну, тогда – на обед, – сказал я, и все, как мне показалось, облегченно вздохнули.

4

Комплексный обед в институтской столовой состоял из окрошки, куска тушеного мяса и стакана компота. У раздачи было душно, от кастрюль и баков тянуло жаром и каким-то соусом с замысловатым резким запахом. Народищу, несмотря на все старания работников столовой, было много, и очередь рассасывалась медленно.

Антон Семигайло, Эдик Гроссет, Сергей Иванов и я лишь минут через двадцать отошли от стойки с подносами в руках. Антон, как всегда, взял два вторых. Он взял бы и три, но ему было неудобно. Я всегда думал, что таким, как он, надо давать к зарплате надбавку. Получаем мы одинаково, а съедает он, как минимум, в два раза больше, чем я. Где же справедливость?

Мы сосредоточенно жевали.

– Эх, – сказал Антон. – Ревизором бы пойти, как в кинофильме «Гангстеры и филантропы».

Каждый раз в обед он начинал разговор, смысл которого сводился к тому, что он не наедается. Мы уже не обращали на это внимания, и все же кто-нибудь, не удержавшись, вставлял какую-нибудь едкую реплику. Но Антон не обижался. Он вообще был не из тех людей, которые, слыша, что они прожорливы и глупы, обижаются. Он только расплывался в улыбке: ведь надо же, глуп, туп, а достиг. Достиг! Это главное. Как достиг, уже неважно. Вдвойне приятно, что ты туп и глуп и тем не менее достиг. Чего? Ну, хотя бы места ведущего инженера, как Антон Семигайло.

– Ха-ха-ха! – обычно отвечал Антон. – Ваш юмор помогает мне выделять желудочный сок. Приятно!

Раз желудочный сок выделяется, значит – приятно, значит – счастье. Это закон. И Семигайло постиг его в совершенстве.

– Послушай, Антон, – сказал я. – Шпарь-ка ты прямо сейчас в испытательный бокс. Эксперимент-то ведь в этом случае закончится удачно.

– Бросьте вы, – ответил Антон. – Хорошая еда – это половина счастья и без эксперимента.

Даже Антон иногда врет. Ведь хорошая еда для него – все счастье. Я сидел с ним рядом и будто нечаянно задел его за рукав. По-моему, его наручный индикатор показывал процентов девяносто. Исключительный случай! Патологический! Еще две порции мяса, и индикатор разлетится от перегрузки.

Наконец, с обедом было покончено. Мы вышли из столовой, купили газеты в киоске и пошли в свою лабораторию.

Карминский переписывал запись результатов эксперимента. Увидев меня, он спросил:

– Что это был за всплеск в конце? Кто или что? Объясни, пожалуйста.

– Идите вы… – ответил я, и он отстал.

Я был груб и понимал это, но ничего не мог с собой поделать. А они сидели и обрабатывали результаты эксперимента. Молча. Не было оживления, как обычно в таких случаях. Меня стеснялись. А мне нечего было делать.

Я бы сейчас ушел, но нельзя.

– Поедешь на рыбалку? – спросил меня Сергей. – Одно место есть свободное. Я домой заезжать не буду. Антон – тоже. Поедешь?

– Нет, – я покачал головой. – И ты не езди. Сегодня у Нины день рождения. Ей тридцать один.

– А, ерунда. Восемнадцать или тридцать один…

– Ей будет приятно, если ты вспомнишь.

– Значит, не поедешь?

– Нет. И вообще учти, что я хочу поздравить ее с днем рождения. И подарить ей цветы.

– Ох и клев сейчас на озере, – вздохнул Сергей.

А ведь они с Антоном всегда ставили сети. При чем тут клев? Не то он говорит.

– Сергей, я поеду к ней.

– Зря. Сейчас такая рыбалка.

Я был уверен, что теперь, после того, что я сказал, рыбалка занимает его не очень. Просто он не хотел поступать так, как не поступал никогда.

Рабочий день кончился. Сергей, Антон и Карминский поехали на озеро. Инга подошла ко мне и молча уставилась на меня.

– Передай Марине, – сказал я. – Домой не вернусь. Не могу.

– Я понимаю, – сказала она.

Я поехал в магазин и купил гладиолусов и флоксов на все деньги, что у меня были. Потом сел в автобус и поехал в пригород Усть-Манска. Туда, где жила Нина.

Я должен, обязан был увидеть ее.

Из города я выехал довольно рано, народу в автобусе было немного, и мне удалось не помять цветы. Больше всего на свете сегодня я хотел сохранить их.

Ее дом был вторым от остановки. Я поднялся на третий этаж, позвонил, и она открыла мне.

В первое мгновение в ее глазах выразилось удивление. Удивление, которое я больше всего любил в ней. Потом она машинально спросила:

– А где Сергей?

– Уехал на рыбалку.

Она как-то потухла. Я протянул букет, который до этого напрасно пытался спрятать за спиной.

– Это тебе, Нина. Поздравляю с днем рождения!

– Спасибо, – сказала она. – Проходи.

И я прошел в комнату. Ее дочь, Наташенька, играла на полу в куклы. Ей было четыре года.

Нина сразу прошла на кухню, словно меня и не было. Я занялся разговором с Наташенькой, который в основном состоял из вопросов: «Почему ты есть? Кто ты такой? А папка еще не пришел? А у Тани головка отпала…»