Трудно быть богом обитаемого острова

— Ваш мир совсем не таков, как вы его себе представляете. Нет никакой монолитной небесной тверди, окружающей вас со всех сторон наподобие кокона, в середине которого горит Мировой Свет. Вы живёте не внутри сферы, а на поверхности шара, летящего в чёрной пустоте, где плавает ещё великое множество подобных шаров. И Мировой Свет не один — их тоже великое множество, просто они очень от вас далеки, а специфика вашего мира — вашей планеты — такова, что не видите бездонного неба над головой, неба, в котором сияют звёзды. Но вы сможете увидеть эти звёзды, если разорвёте цепи тяготения, приковавшие вас к вашей земле, оторвётесь от неё и взлетите высоко вверх — так высоко, что ваш мир, оставшийся далеко внизу, под вашими ногами, превратится в шар, и будет уменьшаться по мере того, как вы будете подниматься всё выше и выше.

Его слушали, затаив дыхание. Он выворачивал мир наизнанку, но ему верили — как можно не поверить самому Маку Симу, живой легенде Саракша? И вера эта подтверждалась: давно известные формулы, переворачиваясь с ног на голову (точнее, с головы на ноги) вдруг обретали истинный смысл, и казалось странным, как это раньше не замечалось очевидное. А землянин Максим Каммерер видел, как в глазах его слушателей вспыхивали искры разума — разума пробудившегося, способного понимать, сопоставлять и делать выводы. Позитивное излучение не зомбировало — оно очищало разум, как очищают от камней и древесных пней поле перед посевом. И семена, которые сеял Мак Сим, падали на подготовленную почву.

Интересно, подумал он, а что ощутили бы древние греки (или не греки?), если бы они узнали, что Земля вовсе не покоится на трёх слонах, стоящих на спине исполинской черепахи? А слоны — что испытали бы слоны, почувствовав, как у них из-под ног уходит такой надёжный и привычный черепаший панцирь? Мак представил себе трёх здоровенных слонов, растерянно перебирающих ногами в космосе, среди звёзд, и недоумённо хлопающих ушами — большими, как у Рудольфа Сикорски. Ему стало смешно, он даже чуть было не улыбнулся, но вовремя сдержался: не к лицу Просвещающему, на которого смотрят сотни глаз, улыбаться непонятно чему — глуповато выглядит. К тому же в истории Земли, как он знал, изрекателям подобных откровений, опрокидывающих тысячелетние стереотипы, порою было совсем не до смеха, особенно когда их объявляли еретиками и волокли на костёр. И на Саракше тоже было что-то в этом роде: Святой Престол преследовал пытавшихся вывернуть мир — недаром слово «массаракш» стало здесь самым расхожим ругательством, появившимся ещё в незапамятные времена. Но вообще-то удивительно: создать авиацию и даже ракеты, не имея ни малейшего представления об истинной сущности окружающего мира! Хотя — чему тут удивляться? Земляне умудрились создать электротехнику и электронику, не понимая толком, что же такое есть электрический ток, и ничего, работе вычислительных машин это как-то не мешало.

…КОМКОН дал согласие на включение пси-генераторов — опираясь на данные футурологического моделирования, Сикорски удалось убедить руководство в необходимости «нестандартных мер». Однако привычка «отрезать хвост по частям» всё-таки сказалась: было дано разрешение на «позитивное» облучение не всей страны, а только её небольшой части, своеобразного заповедника под условным названием «Район реморализации» и площадью около ста квадратных километров, где с помощи землян был выстроен Город Просвещения, представлявший собой нечто вроде укрупнённой версии института Странника. Сикорски резко возражал, доказывая пагубность «кусочничества», и требовал подвергнуть позитивной реморализации всю Республику, а в идеале — весь континент, включая Хонти, Пандею и Юг, и Островную Империю (особенно Империю, учитываю специфику психологии её жителей), но вынужден был отступить. КОМКОН использовал убийственный контраргумент — «пока отдалённые последствия пси-облучения не ясны, мы не можем рисковать здоровьем целой разумной расы», — и Страннику пришлось смириться и довольствоваться предоставленным ему правом «в экстренных случаях применять любой вид пси-излучения на всей территории бывшей страны Неизвестных Отцов, используя всю сеть башен».

Как ни странно, но свою клятву Максим сдержал: новый Центр на Саракше построен не был — мощные пси-генераторы смонтировали на спутниках, вращавшихся над планетой на квазистационарных орбитах и посылавших на Район реморализации узкий конус излучения. Управление излучением и его ретрансляция осуществлялось с поверхности планеты, но была предусмотрена и внешняя блокировка «для пресечения несанкционированного доступа к аппаратной Города Просвещения». Звучало благообразно, однако Максим подозревал, что на самом деле в КОМКОНе опасаются не столько захвата узла управления экстремистами-аборигенами, сколько чрезмерной самостоятельности руководителя прогрессорской миссии землян на Саракше Рудольфа Сикорски.

Но как бы то ни было, Город принял несколько тысяч молодых саракшиан, желавших «приобщиться к свету»: принцип добровольности предложил Максим, и Сикорски не стал возражать. Район реморализации стал своеобразным оазисом, и Максим, приняв решение и покончив с колебаниями, работал, работал самозабвенно: по сути, он занимался той самой контрпропагандой, проводить которую он предлагал ещё при Неизвестных Отцах и даже сумел тогда убедить значительную часть руководителей подполья в необходимости такого шага.

Максим работал, и видел результаты своего труда, как видит их человек, очищающий от пыли и паутины прекрасное старинное произведение искусства. Максим ощущал дыхание чистых душ, раскрывавшихся, как цветы под солнечными лучами. Он понимал, конечно, что за несколько месяцев ему вряд ли удалось избавить этих людей от всей той грязи, которую они копили поколениями, однако был уверен, что уже сейчас никто из обитателей Города не произнесёт чудовищную фразу: «Честность? А что это такое, и сколько это стоит?». Он знал, что небольшие коммуны, подобные Городу Просвещения, существовали на Земле триста лет назад, и знал, что они исчезли, растворились бесследно в окружавшем их враждебном мире, но видел и разницу. Его Город опирался на всю мощь Земли, поддержанную излучателями, и Максим надеялся, что всё будет наоборот — Район реморализации не исчезнет, а расширится: сначала на всю страну, потом на весь материк, а затем и на всю планету Саракш. Максим не создавал рай, чтобы населить его грешниками в надежде, что райская жизнь изменит их к лучшему, — он воспитывал созидателей рая, знающих простую истину: при входе в Эдем надо вытереть ноги. И малая часть его обитаемого острова становилась истинно обитаемой — медленно, но неуклонно.

Рада шла с ним рядом. Она следовала за ним тенью, но тенью не бессловесной — ему всё чаще казалось, что в этой тихой женщине словно распрямляется какая-то тугая пружина, сдавленная десятилетиями серого бытия и наконец-то освобождённая. Она впитывала знания так, как вбирает воду сухой песок пустыни, веками ждавшей дождя, но воспринимала их по-своему, зачастую удивляя Максима странными, на его взгляд, умозаключениями. Рада всё больше становилась самостоятельной и самодостаточной личностью, и это и радовало, и в то же время почему-то настораживало Мака Сима. Рада сильно изменилось — после годичного отсутствия он сразу это заметил. Пока его не было на Саракше, она жила и работала в Центре Сикорски, и там же училась. И, похоже, многому научилась: официантки из маленького заштатного кафе больше не было — вместо неё появилась какая-то другая женщина, новая и незнакомая. Она была нежна с Максимом и охотно дарила ему свои ласки, но он чувствовал, что саракшианка всё больше становится «вещью в себе», и что у неё есть что-то своё, куда ему, Максиму, хода нет (и его пандейская любовная история тут не при чём — они о ней даже не вспоминали). И всё-таки он был счастлив: Рада по-прежнему любила его, а главное — у него было дело, с головой захватившее прогрессора Каммерера.

* * *

Так вот вы какие, горцы Зартака, думал Максим, изучая гостя. Ему казалось, что он видит перед собой своего младшего брата, несмотря на то, что лицом они не были похожи, и Максим был светловолосым, а горец носил прямые чёрные волосы, спадавшие на плечи. Но в остальном — смуглая кожа, мышцы (пусть даже менее рельефные, чем у землянина, однако куда более развитые, чем у среднего саракшианина), рост, взгляд, стать и манера держаться — как есть младший братишка (только почему-то старше возрастом — лет этак на пятнадцать). Смуглые и золотоглазые — каким чудом вы появились в этом мире, такие непохожие ни на хонтийцев, ни на пандейцев, ни даже на айкров? И как вам удалось уцелеть в бесконечной череде войн, веками сотрясавших весь материк, и пережить последнюю, самую страшную войну — ядерную? А похож, похож на человека Земли, не зря меня тут принимали за горца…

— Я рад, — с вежливой почтительностью произнёс гость, — что мне удалось исполнить желание моего клана и встретиться с тобой, Святой Мак.

— Я тоже рад видеть горца страны Зартак, — искреннее ответил Максим, решив не акцентироваться на прилагательном «святой». В конце концов, ритуал есть ритуал — что он знает об обычаях этих таинственных горцев, о которых самим саракшианам известно чуть больше, чем ничего? И обращение на «ты» — это наверняка выражение доверительности, как у пандейцев. — Приветствую тебя в Городе Просвещения, Ирри Арритуаварри (кажется, его имя я выговорил без ошибки, слава Мировому Свету). Ты пришёл учиться?

— Нет, — горец покачал головой. — Я пришёл передать тебе приглашение, тебе и твоей жене. Мы ждём вас в любой день и час. Тебе — вам обоим — будет интересно, Святой Мак.

Ого, подумал Максим, вот это поворот. И кто тут из нас прогрессор, спрашивается? Интересно, очень интересно, но виду подавать не стоит, нет, не стоит.

— Как мы сможем найти путь к жилищам твоего клана? — спросил он бесстрастно, будучи уверен, что гость это оценит. Сама формулировка вопроса подразумевала согласие, и это тоже соответствовало, насколько Максиму было известно из истории народов Саракша, манере общения, принятой среди местных первобытных и полупервобытных племён — у тех же пандейцев, хранивших древние обычаи.

Ирри достал из нагрудного кармана кожаной куртки и положил на стол небольшой камешек в форме чуть согнутой человеческой ладони.

— У истоков Голубой Змеи, в западных отрогах хребта Зартак, есть наши поселения. Покажете это первому встречному, и вас проводят. Мы не пользуемся радио, но все новости узнаём очень быстро. Благодарю тебя за то, что ты принял наше приглашение, Святой Мак.

Горец встал, и тут вдруг Максим понял, что этому Арритуаварри нет никакой нужды находиться в Районе реморализации — он чист, как может быть чист человек, выросший и воспитанный в благополучном мире Земли двадцать второго столетия. Максим почувствовал это, почувствовал безошибочно, и открытие это настолько его ошеломило, что он не сделал ни малейшей попытки задержать странного гостя (хотя, наверное, стоило это сделать). Горец ушёл, вежливо поклонившись на прощание, а Максим ещё какое-то время смотрел на дверь, закрывшуюся за его спиной. Ничего, подумал он, будут у меня ответы на все вопросы — вы ведь пригласили меня к себе, не так ли?

…Когда он сообщил об этом визите Сикорски, тот выслушал его очень внимательно.

— Племя Птицеловов, — сказал Рудольф. — О них рассказывают легенды — якобы эти горцы из какой-то затерянной долины умеют читать мысли, летают по воздуху, и так далее. А это, — он тронул пальцем камешек-ладонь, — их клановый символ: рука, ловящая птицу. У меня всё никак не доходили руки познакомиться поближе с этим загадочным народом — то не хватало времени, то было как-то не до того. Но теперь… Очень хорошо, что они сами идут на контакт. Твой гость был прав — тебе действительно будет интересно, и нам тоже. А мне уже интересно, почему горцы пригласили вас обоих, тебя и Раду, вдвоём. Когда вы намерены туда отправиться, Святой Мак? — Вопрос прозвучал как само собой разумеющееся; похоже, Странник уже принял решение — быстро, как всегда.

— Думаю, через месяц — мне надо закончить цикл инициации первой волны учеников. И кстати, насчёт «Святого Мака»: мне не нравится религиозная окраска, которую приобрёл наш Город Просвещения — его уже в открытую называют «Святым Городом».

— Ну и что? — невозмутимо спросил Сикорски.

— Как это ну и что? — возмутился Максим. — Любая религия — это оковы, наложенные на свободу воли! Религиозное мракобесие…

— Стоп, стоп, стоп, — Сикорски поднял вверх ладони, прерывая поток красноречия своего подчинённого. — Всё так, но надо учитывать специфику мышления людей, стоящих на определённой стадии развития общественного сознания. На Саракше — во всяком случае, на материке, — давно нет засилья святош, однако саракшиане, ездящие на машинах, летающие на винтолётах, снимающие ментограммы и овладевшие атомной энергией, до сих пор верят в знаменья, в пророчества разные, — он усмехнулся одними губами, — в несчастливые даты, в магию чисел, в порчу и сглаз. Они не пойдут вперёд, если дорогу перебежала чёрная собака — они сначала перебросят камень через собачий след. Инерция разума, только начинающего познавать Вселенную со всеми её тайнами — большинство саракшиан до сих пор считает, что над их головами сияет единственный и неповторимый Мировой Свет, а под ногами уходит в бесконечность нерушимая твердь. А ты у нас мессия еретиков, столп новой веры, идущей на смену вере старой, — именно так считают миллионы аборигенов.

— Использовать суеверия? — Максим поморщился. — Разве это допустимо?

— Допустимо всё, лишь бы оно шло не во вред. Ты выворачиваешь мир, незыблемо простоявший в течение тысячелетий, — неужели ты думаешь, что это выворачивание пройдёт легко и безболезненно? Инерция разума — страшная сила, Максим, её нельзя погасить, но её можно — и нужно — использовать. Ты знаешь, какие сказки здесь уже рассказывают детям? Нет? Перескажу коротко, своими словами. Стояла жуткая чёрная башня, в которой жил злой колдун, напустивший морок на всю страну, от моря до гор. Но пришёл однажды посланник Мирового Света, разбил башню, и рассеялись злые чары. Назвать тебе имя этого небесного героя, или сам догадаешься? Де-факто ты посланник Света, с этим ничего уже не поделаешь.

— Тогда, может быть, мне стоит официально объявить себя богом? — спросил Максим, не скрывая язвительности.

— Богом — это чересчур, — спокойно ответил Странник, — а вот на пророка ты у нас тянешь — вполне. И мне почему-то кажется, что после посещения Зартака твой мистический образ обретёт законченность — не зря эти горцы хотят тебя видеть «в любой день и час». Мы гости в чужом мире, Максим, и даже если мы этот мир меняем, мы обязаны, насколько это возможно, следовать его реалиям. Так что оставайся Святым Маком Просвещающим — было бы хуже, если бы тебя считали исчадием здешнего ада.

А ты у нас, стало быть, претендуешь на статус местного божества, подумал Максим, но вслух говорить не стал, и даже устыдился этой своей мысли — что за глупости, в самом-то деле.

— Значит, через месяц? — уточнил Сикорски, возвращаясь к прерванной теме.

— Да. Или немного раньше, всё зависит от того, как быстро мы сделаем ментоскопию первой волне учеников Города Просвещения и, конечно, от её результатов. Но только можно ли мне уезжать? Как у вас дела, Рудольф? Не понадобится ли вам моё присутствие здесь, в Районе реморализации, или в столице? Я ведь даже не знаю, сколько времени займёт моё путешествие, но парой дней в любом случае не обойтись — далековато всё-таки.

— Далековато, — согласился Странник, — даже если к истокам Голубой Змеи вы не поедите, а полетите. Ты можешь мне понадобиться здесь — я ведь не пророк, и не знаю, что будет завтра, — но твой визит к горцам важнее. Поезжай, а я без тебя как-нибудь обойдусь — обходился же я как-то без тебя до твоего шального здесь появления и пока ты на Земле повышал свою прогрессорскую квалификацию. Однако не задерживайся в гостях дольше необходимого: здешняя тишина обманчива, и случиться может что угодно. И как бы мне не пришлось использовать право, предоставленное мне КОМКОНом…

* * *

— Не суетись, Епископ, не егози. Назад дороги нет, или-или.

— Я знаю, Меценат. Мне просто как-то так не очень по себе…

— А как ты хотел? Воевода, какие части столичного гарнизона нас поддержат?

— Никакие. Если бы речь шла только о разгоне этого сборища болтунов, именуемого Временным Советом, легионеры охранной бригады подчинилась бы приказу, но Странник — Странник слишком популярен, особенно после разгрома десанта Островной Империи. Армия скорее поднимет на штыки нас, чем выступит против него. Массаракш, мне иногда кажется, что его выхаркнула какая-то преисподняя — он не человек, он демон в человечьем обличии.

— Оставь мистику и теологию Епископу, Воевода, он у нас специалист по этой части. Что с планом ядерного теракта?

— Удар атомным боеприпасом по Департаменту Странника невозможен. По многим причинам, перечислять не буду, времени нет.

— Хм. Ты по-военному лаконичен. Ладно, а что скажет Кредитор?

— Обвалить всю финансовую систему — и всю экономику — мы можем в считанные часы. Предъявление к немедленной оплате всех кредитов, замораживание счётов, лавинная эмиссия денежных знаков. Итог — хаос. Стихийный — мы можем замутить воду, но сыграть роль хищной рыбы, резвящейся в этой мутной воде, — вряд ли.

— Ты пессимист, Кредитор.

— Я реалист, Меценат.

— Святой Мак…

— Что Святой Мак, Епископ?

— Он ересиарх. Народное негодование — большая сила, Меценат, особенно если умело её направить. Людям достаточно сказать «Вот он, враг, он во всём виноват!», а дальше…

— Нужно ещё сказать это так, чтобы тебя услышали, Епископ.

— Да, Меценат, именно так. Если бы работали башни…

— Башни в рабочем состоянии. Не так ли, Ментор?

— Да, Меценат. Дело за малым — нужен генератор как источник первичного сигнала. А ретрансляция — технически это несложно. Во всяком случае, столицу мы накрыть сможем.

— У Странника под рукой сотни мобильных излучателей! Он же в считанные минуты затопит весь город «чёрным» полем! Или «серым», а потом его «молодая гвардия» пройдёт по улицам, заботливо соберёт все «брёвна» и сложит их в поленницу… за Голубой Змеёй. А самые ценные поленья — нас с вами — Странник тут же отправит в печь! Думаете, он слепой или питает относительно нас какие-то иллюзии? Как бы не так! Он всё видит — он же не человек, он дьявол ушастый!

— Без истерик, Воевода. Мне нравится идея Епископа…

— Народное возмущение? Не совсем понимаю твою мысль, Меценат.

— Святой Город. Странника надо отвлечь. Если народный гнев обрушится на гнездо ереси, Странник непременно бросится спасать своё детище, а мы в это время… Улавливаете?

— Толпы разгневанных горожан полягут под излучением, как трава под косой, будь их там хоть тысяча, хоть сто тысяч.

— Не полягут, если их «подкормить». А если Странник устроит массовую бойню, это не добавит ему популярности — на его голову падёт кровь невинных.

— Подкормить? Что ты имеешь в виду, Меценат? Поясни.

— У нас есть Ментор. Он у нас большая умница, и у него есть умельцы, которые очень любят деньги. И эти его учёные техники-умельцы уже заканчивают свою работу…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ВСКИПЕВШАЯ МУТЬ

Зов пришёл.

В огромном многомиллионном городе что-то неуловимо изменилось, изменилось сразу и вдруг, как будто в стоячий пруд капнули отраву, она расползлась, и обитатели пруда — рыбы, раки, лягушки — почуяли присутствие в воде чего-то чужеродного и забеспокоились. Люди замирали на полуслове, замирали на бегу, замирали на вздохе: рабочий — не сняв со станка готовую деталь, клерк — не положив в папку очередную важную бумагу, продавец — не дав покупателю сдачу. Люди замирали, слушая неясный тихий шёпот, шедший непонятно откуда; они замирали, чтобы лучше слышать, и шуршащий шелест становился разборчивей, и шорох складывался в слова, слова превращались в образы, а образы вползали в сознание и располагались там по-хозяйски.

Зов пришёл, и нашёл отклик.

Он касался зудевших болячек, он пробуждал раздражение, накопившееся за годы, он бередил ноющие раны, он раздувал искры, тлевшие под слоем сизого пепла. Шёпот набирал силу, он звучал всё громче, он расправлял крылья, он становился голосом, переходящим в крик. И этот шёпот-голос-крик давал ответ на вопрос, мучавший и не дававший покоя: кто виноват? Неведомый голос очень доходчиво разъяснял, кто виноват в том, что разжиревшие буржуи ездят на роскошных авто, не соблюдая никаких правил; что нет правды и порядка; что законы не соблюдаются, а если и соблюдаются, то для всех по-разному; что миллионы людей голодают; что денег не хватает на самое необходимое; что по улицам страшно ходить не только вечером, но даже днём; что дети отбились от рук, а жена ушла к другому.

И легче всего Зов находил дорогу к сердцам тех, в ком дремало тёмное начало, кто привык считать, что всё можно решить грубой силой, топором и пулей, — надо только знать, в кого стрелять, и кому рубить головы. Пусть прольётся кровь, в которой утонут все обиды; пусть вспыхнет пламя, в котором они сгорят, а потом… Что будет потом, голос не говорил, но разве это важно? Вперёд, братья, бей-круши-ломай, разбираться будем после!

Идите, внушал голос, идите туда, где гнойной язвой вырос на нашей земле Святой Город, который на самом деле дьявольский город, обитель зла и рассадник ненависти, рай для немногих и несбыточная мечта для всех остальных. И рай этот населён не ангелами, а демонами, пьющими кровь, и демоны эти не успокоятся, пока не выпьют последнюю каплю крови из жил последнего человека. От них не убежать, не спрятаться, не скрыться, но их можно убить — так идите и убейте их, убейте всех до единого! Сожгите злое гнездо, и тогда вы наконец-то вздохнёте с облечением, и воцарится мир и покой, и достаток найдёт дорогу к вашим домам, и женщины ваши станут улыбчивы и нежны, а дети послушны.

И люди шли, бросая все свои дела; шли, подбирая по дороге камни, палки и железные прутья, и были среди них те, которые доставали из тайников припрятанное оружие (а кое-кто давно носил это оружие при себе и не стеснялся применять его по любому поводу и даже без повода). Среди миллионов людей были сотни и тысячи таких, которые рады были любой возможности пустить в ход ножи — они к этому привыкли, как привыкли ежедневно видеть изуродованные трупы на экранах телевизоров в «горячих» репортажах «с места события». В серой человеческой массе хватало чёрных сгустков — толпа был щедро разбавлена бандитами и подонками всех мастей, для которых убить — это куда привычнее, чем сказать «спасибо». И эти вроде бы люди первыми подчинились Зову, подчинились охотно и с радостью.

Капли-люди сливались в ручейки, а ручейки по руслам улиц и переулков впадали в густеющий человеческий поток, устремившийся туда, где высились белые здания Святого Города. Они шли, подогревая друг друга закипавшей ненавистью и шалея от собственной многочисленности — попробуйте, остановите нас, выродки, так долго прятавшиеся от нашего праведного гнева!

И очень мало кто вспоминал, что подобное уже было, и было совсем недавно. Голос гипнотизировал, а память человеческая слишком коротка…

* * *

Телекамеры Города Просвещения загодя зафиксировали появление многотысячной толпы. Поначалу это не вызвало особого беспокойства у операторов системы наблюдения — разного рода паломничества в Район реморализации, в том числе и коллективные, давно уже стали обычным делом, и к ним привыкли. Но мере приближения толпы, когда стало ясно, что толпа эта очень велика (навскидку — не меньше ста пятидесяти тысяч человек), и что ведёт она себя как-то странно, старший смены немедленно доложил об этом Просвещающему.

Да, странно, подумал Максим, вглядываясь в укрупнённое изображение на экране. Их лица — они искажены, искажены ненавистью. И численность — откуда их столько взялось, идущих в едином порыве, кто их послал, а точнее говоря — науськал на Город? Религиозные фанатики? Что-то многовато этих фанатиков, церковь здесь давно уже не имеет такой силы, чтобы поднимать словом своим тысячи людей. Провокация? А что, может быть — наивно полагать, что местным «хозяевам жизни», если им хоть что-то известно о назначении Города, придётся по вкусу его существование. А им наверняка кое-что известно, и даже не кое-что — секретность секретностью, но шила в мешке не утаишь, и хорошо ещё, если они, хозяева, не знают о конусе излучения, постоянно льющегося на Святой Город — спутники сменяют друг друга, обеспечивая непрерывность базисного потока. Да, о «зонтике» «хозяева» наверняка не знают, потому что если бы они о нём знали, не стали бы они посылать на Город толпу — какой в этом смысл, если толпа эта будет легко рассеяна излучением? Может быть, это и вправду всплеск оскорбленных религиозных чувств? Как там говорил Странник — мир не так просто вывернуть наизнанку, инерция мышления. Не думал я, что местные криминалы и люмпены — а толпа, похоже, наполовину состоит именно из них — настолько набожны. Ну да ладно…

— Рудольф, — сказал Максим, активировав канал экстренной связи, — у меня гости. К Городу Просвещения приближается огромная толпа, тысяч в сто пятьдесят, намерения явно агрессивные. Многие вооружены: камни, палки, есть и ружья. Даю изображение.

— Вижу, — отозвался Сикорски. — Мы заметили эту толпу ещё час назад, когда она только вышла за пределы кольцевой автострады столицы. Она была ещё многочисленнее, но по дороге сильно поредела — очевидно, у организаторов всего этого безобразия не хватило наркотиков и алкоголя, чтобы воодушевить всех. Скорее всего, это стихийное возмущение масс на религиозной почве — военных в толпе не наблюдается.

— Да, я тоже так думаю.

— Но эти религиозные фанатики могут быть опасны — не допускай их на территорию Города. Справишься сам или тебе помочь?

— Справлюсь.

— Тогда действуй.

Отключившись, Максим повернулся Раде, стоявшей рядом.

— Пошли?

— К Алтарю?

— Рада, ну хоть ты-то не повторяй эти сказки, — Максим недовольно поморщился, — про Алтарь, Голос Богов и прочее в том же духе. Я же тебе рассказывал — и показывал, — а ты опять за своё? Ты меня ещё назови «Святым Маком»!

— Не буду, Святой Мак, — Рада усмехнулась, и он не мог понять, шутит она или говорит серьёзно. — Пойдём.

Они спустились на цокольный этаж. Максим приложил к опознавателю ладонь — доступ в аппаратную имели немногие, — бронированные створки разошлись, и скоростной лифт доставил их в узел управления ретрансляцией пси-поля: в просторное помещение, залитое искусственным светом и снабженноё телеэкранами внешнего обзора.

Картинка на экранах настораживала: толпа подошла вплотную к ограде, в воздухе мелькали камни, летевшие через забор. Святой Город не имел оборонительного периметра — его строили быстро и не стали тратить время и силы на защитные сооружения: зачем они нужны, если противник любой численности разлетится под ударом пси-поля, как листья под ветром?

Отпугивающее поле, отпугивающее поле, бормотал Мак, склонившись над пультом и чувствуя спиной внимательный взгляд Рады, следившей за каждым его движением. Молодец девочка, из неё будет толк, несмотря на её любовь к сказкам. Если меня убьют, сказал я ей, ты будешь управлять полем, смотри и учись. Тебя не могут убить, сказала она, ты же Святой Мак. Что за глупости, сказал я, ну что ты, в самом-то деле. Я не бог и не святой, я всего лишь человек из другого мира, сказал я, а она промолчала. А я ведь ей всё рассказал, всё-всё, и показывал фильмы, записанные на кристаллах. А она… Но всё равно — из неё будет толк. Не вечно же мы, земляне, будем опекать этот мир — придёт время, и мы передадим его в руки самих саракшиан. Я передам в руки Рады целый мир, её мир — красиво звучит, да. Спектр, частота, мощность… И конус, конус, а то зацепит и моих ребятишек. Хотя вообще-то это не страшно: я ведь не «чёрное» излучение применяю, и не «серое». На Земле не зря корпели над пси-полями — дискретное излучение работает выборочно, оно реагирует на ментальный настрой, и негатив для него — это что-то вроде системы распознавания «свой-чужой». Не таи в душе зла, и тогда тебе ничего не грозит — если, конечно, правильно настроить спектр. А я настрою его правильно, не впервой, я регуляторы-кнопки не перепутаю, как тот хонтиец на границе. На этом инструменте я могу сыграть любую симфонию — я же всё-таки Святой Мак.

Так, кажется, все.

Максим ещё раз проверил показания приборов и решительно нажал замыкатель.

И ничего не произошло.

* * *

Получив донесение Каммерера, Сикорски не стал предпринимать никаких поспешных действий. О концентрации на улицах столицы значительного числа взбудораженных людей — явно не случайной и явно чреватой серьёзными беспорядками — он узнал задолго до того, как многотысячное людское сонмище выплеснулось за городскую черту и направилось к Городу Просвещения (иначе он не был бы Странником, вполне обоснованно именовавшимся здесь «теневым диктатором»). Сам по себе факт демонстрации ещё не был причиной для тревоги — за последние два года столица бывшей Империи и бывшей Страны Неизвестных Отцов видела множество митингов и шествий, начиная от марша «атомных ветеранов» и забастовок рабочих, требовавших урезать непомерные аппетиты магнатов, и кончая карикатурными сборищами борцов за право свободной личности открыто распивать спиртное из горлышка в общественных местах и заниматься групповым сексом в кустах центрального парка (при обязательном соблюдении условия: обнажённые части тела членов любовного коллектива не должны быть видны гуляющим-отдыхающим и случайным прохожим). Настораживала численность толпы — по примерным прикидкам, к Району реморализации двинулось около полумиллиона горожан, — и её целеустремленность, наводившая на мысль: этой толпой кто-то руководит.

Самым простым способом избежать нежелательных эксцессов было бы немедленно послать навстречу демонстрантам «молодогвардейцев» и солдат на транспортёрах, поднять в воздух эскадрилью летающих платформ, а для полной гарантии — поддержать их десятком-другим передвижных излучателей. Однако этот самый простой способ в то же время являлся и самым предсказуемым — такое решение напрашивалось, и наверняка ожидалось теми, кто организовал эту масштабную акцию. Не делай того, чего от тебя ждут — Рудольф Сикорски чуял чутьём старого опытного хищника, что ситуация не простая, она многослойная, и хотел вычленить все её составляющие. К тому же он был уверен: серьёзная опасность Святому Городу не угрожает, тем более что две трети первоначальной толпы вернулись обратно или отстали по дороге, рассеявшись в разные стороны.

Сикорски изучал саракшиан в течение семи лет, изучал их с дотошностью энтомолога, часами наблюдающего муравейник в разрезе. Он знал обо всех (или почти обо всех) тайных пружинах, приводящих в движение больной социум Республики. Он знал расстановку сил в кланах банкиров и промышленников, ведущих между собой беспощадную войну и временно объединявшихся только против общего врага; знал о зреющем недовольстве среди военных, тосковавших о «старых добрых временах»; знал настроения простых людей, раздражённых всем происходящим; знал о кровавых гангстерских войнах, знал об амбициях чиновников и членов правительства (особенно тех, кто в прошлом были подпольщиками-выродками), знал поимённо всех более-менее заметных политических (и не только политических) деятелей и знал даже объём сделок картеля торговых контрабандистов, поставлявшего в беспокойную Хонти оружие (в том числе добытое в лесах за Голубой Змеёй) и ввозивших в Республику самодельные хонтийские крепкие напитки и пандейские любовные зелья, употреблявшиеся также в качестве наркотиков. Странник знал многое, но не всё — кое-что ему было неясно, — и поэтому он затаился в своем Департаменте, приведя в полную боевую готовность все свои личные вооружённые силы со всем их техническим арсеналом.

Странник ждал, и дождался: через две минуты после разговора с Каммерером в его кабинете появился секретарь-адъютант Фанк, взъерошенный и встревоженный.

— Докладываю, Экцеленц: в дополнение к трём официальным зонам пси-излучения — лагеря военнопленных на Голубой Змее, госпиталь профессора Зефа и окрестности Святого Города — наши детекторы пси-поля зафиксировали ещё одну, четвёртую зону, нелегальную. Зона создана семнадцатью башнями, находящимися в непосредственной близости к столице и стоявшими в «горячем резерве». Семнадцать башен ожили — они ретранслируют излучение от неизвестного источника, являющегося эпицентром нелегальной зоны. Мощность этого источника невелика — поэтому мы не сразу его засекли, спектр излучения — классический, внушение-мотивация. Форма поля — вытянутый овал, протянувшийся от предместий столицы до Святого Города. Толпу религиозных фанатиков гонят излучением, Экцеленц.

«Ну вот, — подумал Странник, — что и требовалось доказать. Маломощный генератор — это или ещё один «утерянный» передвижной излучатель, или самоделка. И операторы там у них не слишком высокого класса — поднять весь город они не смогли. А может, этого и не требовалось, и вся эта толпа — всего лишь отвлекающий маневр? Что ж, теперь мой ход».

— Координаты эпицентра?

— Установлены, Экцеленц.

— Платформу с излучателем к вылету. Командовать операцией буду лично. Капитана Итарру ко мне.

* * *

— Боги молчат, Мак? — тихо сказала Рада, и Максим не одёрнул её за «сказочность» — он был слишком ошеломлённо случившимся. Что за ерунда, лихорадочно соображал он, ведь я всё сделал правильно, и всё в порядке. Почему, почему нет излучения, что случилось? Он быстро проверил все индикаторы и обомлел: индикатор базисного потока показывал «ноль», и его фоновая подсветка погасла. Подача энергии с орбиты прекратилась — не из чего было лепить пси-поле, способное принять любую заданную форму и спектр. А ведь только что, секунду назад поток был, Максим хорошо помнил показания приборов — стандартное поле-заготовка присутствовало. А теперь его нет, и Город Просвещения беззащитен, массаракш-и-массаракш! Техническая неполадка? Или… Или сработала орбитальная блокировка, вот так взяла вдруг и сработала, сработала сама по себе? Техника Земли надёжна, однако абсолютно безотказной техники нет, и быть не может, а по закону подлости отказы происходят именно тогда, когда вред от них будет максимальным. Нет, канал блокировки неактивен… Но в чём тогда дело? Упали все спутники, упали и сгорели в атмосфере? Нет, так не бывает.