Он помахал официантке и снова заказал себе пиво, а Домострою – «Куба Либре».

– Что ты думаешь о его музыке? – поинтересовался Домострой.

– Она хороша. Возможно, лучше ее сейчас нет. Бизнес, как правило, сжирает большой талант – но тут другой случай. Годдар с каждым днем набирает силу. Признаю, что в его работе заметно постороннее влияние, но он вразумителен и всегда попадает в самое яблочко. Он сознает, что вторичен, но, несмотря на заимствования из латиноамериканского и местного фольклора, у него лучший в этом стиле звук, который мы когда-либо имели. Не говори, что он тебе не нравится!

– Не очень-то, – сказал Домострой.

– Проблема отцов и детей, – поддел его Нэш. – А может быть, ревность? Много ли на свете по-настоящему вразумительных произведений искусства?

– А как насчет его текстов? – спросил Домострой, защищаясь от колкостей.

Нэш принялся скручивать следующий косяк.

– Я считаю, что вкус у Годдара безупречный, что в музыке, что в поэзии. Возьми его песню «Из камня». Кто еще из поп-звезд способен спеть стихи Уильяма Батлера Йейтса?

Из камняИз русел высохших рекЛюбовь пробивается вверх.

– А как насчет песни «Мир кончится»? Можешь себе представить кого-нибудь еще, кто сумел бы положить на музыку вот эти замечательные строки Арчибальда Маклиша!

И он с жаром принялся декламировать:

Мир кончится, когда его метафора умрет.Век станет веком, прочее не в счет.Когда поэт в гордыне создаетТе символы, что душу очищают,То мир его не понимаетИ зримый образ предпочтетПогибельный, ведь явленная мысльТеряет смысл…

– И это сингл с миллионными тиражами! Тут не поспоришь, тебе не кажется?

– Может, и так, – сказал Домострой, – но как насчет песенок типа «Прыщавая дама»? Все эти претенциозные словесные игры на тему фармацевтики: крем «Блондит», лосьон «Нудит», жирная маска, губы как сказка. Или еще эта – «Утопия порноутопии», где он вещает: деторожденье – акт творенья, предохраненье – заблужденье, самоудовлетворенье – обученье размноженью. Тебе не кажется, что это полная чушь?

– Если и так, то претензии следует предъявлять к массовой культуре, которая постоянно рекламирует весь этот хлам, – возразил Нэш. – Годдар же явно высмеивает ее. Более того, это прекрасно понимают его юные фанаты. Тебе все это не по нутру, но, видимо, дело в возрасте. Имей это в виду.

– И не подумаю, – проворчал Домострой. – Инфантильное пустозвонство на телевидении и в музыкальных ящиках не может скрасить мне старость.

– Не будь пристрастен, Домострой. Творчество Годдара – это итог достижений всех его великих предшественников, таких монстров рок-н-ролла, как Элвис Пресли, Джон Леннон, Боб Дилан, Элтон Джон, Брюс Спрингстин, а также тех, кто работал в стиле фанк, соул, регги. Разумеется, в этом списке должны быть упомянуты и Нат Кинг Коул, и Тони Беннет. Ко всему прочему, Годдар использует в своих сочинениях приемы Карлхаинца Штокхаузена и всю эту нынешнюю навороченную электронику: от примитивных «Саунд Сити Йоханна» и «Пье-номэйт» до «Хаммонда», «Муга», «Бачлы», синтезаторов АРП, «Пугни», «Синти» и «Гершвин». У него все идет в дело!

Домострой внимательно слушал. Помолчав, он сказал:

– Все-таки не могу поверить, что в свободном обществе, свихнувшемся на информации, никто не в состоянии установить личность самого популярного музыканта!

– Любой вправе попытаться отыскать истину, и, поверь мне, многие пытались. Помнишь, как все журналы предлагали вознаграждение тому, кто назовет подлинное имя Годдара или предоставит его фотографию с доказательством подлинности? Тогда откликнулись сотни парней, каждый из которых назывался Годдаром, а некоторые даже пели похоже. А когда истинный Годдар не явился на присуждение первой из трех полученных им премий «Грэмми» – на поиски бросились все телеграфные агентства, все диск-жокеи, все ищейки и сыщики Американской ассоциации звукозаписывающей промышленности, а также несостоявшиеся музыкальные критики, авторы песен, сплетники и прочие обитатели «Переулка жестяных кастрюль» [4] – главной тусовки распространителей звукозаписывающих фирм! И что же они обнаружили? Ничего, кроме обычных ложных следов и пустых догадок: одни говорили, что, дескать, он потому скрывается, что калека; якобы лицо его изуродовано в автомобильной катастрофе; он страдает пляской святого Витта; он будто бы получил предупреждение от некоего поклонника или, наоборот, завистника, что если когда-нибудь появится на публике, то вместо цветов и поцелуев получит пулю в лоб; другие заявляли, что трахались с ним, помогали ему писать музыку и тексты; третьи – что он плотно сидит на игле – героиновый наркоман, не желающий лечиться; или вот еще: он якобы чудище с имплантированным в мозг механизмом, вызывающим галлюцинации и позволяющим ему часами заниматься электросексом с такими же уродами! Наконец, утверждают, что тайна, которой он себя окружил, – не более чем хитрый рекламный трюк – лучший из всех. Публика всегда в напряжении, а звезду не достанет ни один придурок; ведь пока никто не знает, кто такой Годдар, никто и выстрелить в него не может. Музыкант, теряющий голову от собственной популярности, будет публично обезглавлен. Вспомни Джона Леннона.

Нэш допил свое пиво и взглянул на часы.

– На твоем месте я бы сдался, – заключил он. – Пусть кто-нибудь другой этим занимается. Годдар все сказал, спев эти строки из джойсовского «Улисса»:

Открою Вам,Что рад бы самЯ невидимкой стать. [5]

А почему бы и нет? Если такой великий человек, как Годдар, хочет быть невидимкой, ну что ж, имеет право. И сомневаюсь, что кто-то до сих пор возится в этом дерьме.

– Моя подруга, – напомнил Домострой. – Что мне сказать ей?

– Предложи ей взамен побегать за мной. Я в здравом уме, выгляжу как рок-звезда и, что самое главное, ни от кого не прячусь!

В нью-йоркской публичной библиотеке Домострой сосредоточенно изучал одну статью за другой, но не находил ничего для себя нового, ни единой зацепки. Из года в год у пластинок Годдара был самый высокий рейтинг, с каждой неделей его музыка становилась все популярнее, заполонив, казалось, все телевизионные и радиоканалы, однако никто так и не исхитрился узнать, кто же он такой, и его тайна оставалась неразгаданной. Один теоретик музыки из Сан-Франциско утверждал, что Годдар был его студентом в Беркли, разделял кредо Декарта «Larvatusprodeo– хожу неузнанным» и писал эссе, по духу очень близкие его же знаменитой песне «Душа страждет». Теоретик заявлял, что, когда он попытался связаться со своим бывшим студентом, выяснилось, что нынче тот вне досягаемости и никто из его друзей не имеет о нем никаких достоверных сведений. Диск-жокей с Манхэттена с такой же уверенностью сообщал, что Годдар некогда был крестьянином и проживал с женой и тремя детьми на отдаленной ферме в северной части штата Нью-Йорк. А известный английский рок-гитарист был убежден, что они с Годдаром, прежде чем добились успеха, долгое время околачивались в неком лондонском джаз-клубе. Также и экстрасенсы, работающие по найму в таблоидах и музыкальных журналах, изображали Годдара то патологически застенчивым провинциальным юношей, забившимся в свою берлогу, где он вместе со своими музыкальными редакторами сочиняет и записывает музыку, то – наркоманом из промышленного центра, временами нуждающимся в госпитализации; третий утверждал, будто Годдар, прежде чем скрыться от посторонних глаз, был известен миру под другим именем как посредственный исполнитель в стиле «кантри», и лишь в результате заговора ЦРУ и с помощью наемных профессиональных композиторов, а также влиятельных друзей из большого бизнеса и любовницы, ранее являвшейся известным голливудским агентом, ему удается так долго избегать разоблачения.

Скрепя сердце Домострой принял решение взглянуть на «Удар Годдара», популярную вест-сайдскую дискотеку, названную в честь Годдара и уделявшую особое внимание его музыке, «Удар Годдара» отличался от большинства дискотек тем, что вместо крутящих пластинки диск-жокеев здесь выступали живые исполнители, нередко весьма изощренные рок-н-рольные и поп-группы, для которых появление в «Ударе Годдара» было равносильно паломничеству в Мекку.

Домострой не выносил дискотек и держался от них подальше даже во времена своей популярности, когда его туда приглашали. Объяснял он это просто: намешанная компьютером, усиленная роботом и воспринимаемая танцующими человекоподобными автоматами, дискомузыка не является искусством.

Когда Домострой вошел в «Удар Годдара», одна из сменяющихся в этот вечер групп с шумом стаскивала со сцены аппаратуру, в то время как другая устанавливала свою. Прежде чем Домострой пробился сквозь потную толпу к бару, начала выступать новая команда и повсюду закачались обнимающиеся парочки.

Когда он наконец оказался у стойки и заказал «Куба Либре», бармен, латиноамериканец со свирепыми усами, зыркнул на него и спросил:

– Что это такое?

– «Куба Либре»! – повторил Домострой погромче.

– Куба что?

– «Куба Либре», – с трудом сдерживаясь, по слогам произнес Домострой. – Вы ведь бармен, не так ли? Это ром с кокой и долькой лайма!

– Я знаю, что такое «Куба Либре». Я кубинец! – рявкнул бармен. – Но «либре» означает «свободный», а мне, между прочим, известно, что на Кубе свободой и не пахнет, так что вместо того, чтобы называть этот коктейль «Куба Либре» – что является ложью, – я советую вам, сеньор, называть его «Большой Ложью»! Вы меня поняли?

– Я вас понял, – бесстрастно подтвердил Домострой. – Дайте мне двойную «Большую Ложь». С двумя дольками лайма, пожалуйста.

Сидящая рядом девушка рассмеялась, и Домострой, готовый к отпору, резко повернулся. Она тоже оказалась латиноамериканкой, с выразительными карими глазами, угольно-черными волосами и ослепительно белыми зубами.

Она продолжала смеяться, и под ее пристальным взглядом он почувствовал себя неуютно, но тем не менее не мог отвести глаз от ее высокой груди и крепкой фигурки.

– Папа, не кипятись! – сказала она. – В следующий раз заказывай «Текилу Санрайс».

– Я тебе не папа, – огрызнулся Домострой.

– Мог бы быть, – сказала она и развернулась на высоком стуле, дабы продолжить разговор.

– Мог бы. И не только папой. – Домострой пытался вычислить, то ли это скучающая кокетка, против чего возражений он не имел, то ли обычная шлюха, которая была ему не по карману.

– Прическа могла быть и получше, – сообщила она, продолжая изучать его.

– Вот как?

– Эта слишком коротка, – убежденно провозгласила она. – Совершенно не годится для твоего лица.

– И что же мне теперь делать? – с ухмылкой осведомился он.

– Просто месяц-другой отращивать волосы. А затем постричься правильно.

– У кого?

Она одарила его игривым взглядом.

– У меня, например.

– Почему у тебя?

– Я – косметолог. С полной лицензией на стрижку волос. – Она тут же полезла в сумку, висящую у нее на плече, вытащила из нее визитную карточку и протянула Домострою.

На карточке он прочитал:

«Анжелина Хименес, косметолог. Ранее в отеле Каза-дель-Кампо, Ла Романа. Доминиканская республика».

Адрес значился в центре Манхэттена.

– Все зовут меня просто Ангел, – сказала она.

Домострой представился, извинившись за отсутствие у него собственной карточки.

– Их я тоже стригу, – горделиво ткнув пальцем в музыкантов на сцене, пояснила она. – Я стригу большинство нью-йоркских музыкантов «новой волны». – Она помолчала, словно ожидая от него возгласов изумления, но, не дождавшись, продолжила: – Всякий раз, когда ты видишь по-настоящему крутую прическу на обложке нового панк-, фанк-, рок– или поп-альбома, можешь быть уверен – это моя работа. Я каждого стригу по-своему – и со всеми лично знакома!

– Я поражен, – воскликнул он, чувствуя, что подворачивается удобный случай. И пододвинул свой стул поближе.

– Не рассказывай мне, что тоже делаешь прически, – сказала она.

– Нет. Но я делаю… делал альбомы.

– Не заливай. Какие альбомы?

– С моей собственной музыкой.

Она окинула его долгим взглядом.

– Может, я тебя знаю? – спросила она, и в ее голосе послышались уважительные нотки. – В смысле, знаю твои пластинки?

– Сомневаюсь. Когда я писал музыку, ты еще не родилась.

– Не такой уж ты старый, – возразила она. Затем добавила на полном серьезе: – Могу поспорить, что тебе до сих пор удалось сохранить почти все свои зубы.

– Почти все, – подтвердил он.

– «Твои зубы чисты, но твой разум закрыт», – продекламировала она. – Это из Джона Леннона. А что у тебя за музыка?

– Ничего такого, что я мог бы сыграть в этом месте, – неопределенно махнул рукой Домострой.

– Ты когда-нибудь играл в холле?

– В прихожей?

– В Карнеги-холл. Там играли почти все настоящие звезды.

– Да, несколько раз я играл в Карнеги-холл, – сказал Домострой.

– А в Гарден? – продолжала она допытываться.

– Нет. Только не там. Мэдисон Сквер Гарден слишком велик для моей музыки.

– А в магазине есть твои записи? – спросила она.

– Раньше были. Но теперь многие из них стали раритетами.

Он снова заказал коктейли.

– Что ты делаешь сейчас? – спросила она.

Он улыбнулся.

– Пью из этого стакана. Отращиваю волосы.

– Не сейчас! В жизни, я имею в виду. Ты же понял.

– Я музыкант…– он запнулся, – но давно ничего не сочиняю.

– Что ж, обещай позвонить мне, прежде чем выпустишь новый альбом. Я тебя подстригу и подкрашу для фотографии на обложку. Поверь мне, хорошая картинка многое значит!

Они сделали по глотку.

– Скажи мне, Ангел, ты когда-нибудь стригла Годдара?

– Хотелось бы, – сверкнула она белоснежными зубами.

– Быть может, ты стригла его, не зная, кто он?

– Может, и стригла. Откуда мне знать, верно? – размышляла она.

– Он мог бы быть даже одним из тех парней, – показал Домострой на выступающую группу.

– Исключено, – возразила она. – Все эти ребята прекрасно знают голоса друг друга по записям. Они вот так, – она щелкнула пальцами, – раскусят Годдара!

– А их Годдар интересует?

– Конечно. Они все эти годы пытаются вычислить его. Они только и говорят о его невероятных импровизациях и двойных ритмах, о джазовом и блюзовом у него, о его распевах и трансах, гармолодике и придыханиях, и фуз-боксах, и звуковых наложениях – ты во всем этом разбираешься, – но так и не могут понять.

– Не могут понять – что? – спросил Домострой.