Помоги проекту - поделись книгой:
На многих из них цветущие второй раз за весну каштаны произвели гораздо большее впечатление, чем все неумелые инструктажи и лекции. Даже самые непросвещенные или легкомысленные люди стали всерьез задумываться о настоящем положении вещей. Между прочим, именно после истории с каштанами по городу прошла первая волна полуподпольного приобретения счетчиков Гейгера. Которые, к сожалению, никакой практической пользы принести не могли. И действительно, чем могла помочь человеку простая констатация факта, что пища, которую он употребляет, или квартира, в которой он живет, «фонит»?
По городу ходили распечатки, передаваемые из рук в руки. В этих самодельных «инструкциях по выживанию» неизвестные авторы предлагали простые, более-менее эффективные способы защиты своего здоровья от радиации. Увы, от официальных лекций эти листовки отличались только практической выполнимостью предлагаемых советов. А вот по части эффективности и эти документы были не очень. Среди пунктов встречались, конечно же, и совершенно здравые: например, рекомендация ни в коем случае не попадать под дождь или пить каждый день раствор воды с йодом (точная дозировка капель йода с учетом массы тела указывалась). Но даже эти разумные меры были, как и йод в стакане с водой, всего лишь каплями в море растерянности и безграмотности. На самом деле, заботой о защите и спасении здоровья людей должны были заниматься не анонимные авторы распечаток, а специалисты. Одно «но». Власть имущие на сей раз молчали не из-за обычного равнодушия к простым людям и даже не из-за типичного совкового раздолбайства, а лишь по причине собственной безграмотности, беспомощности и, как это ни странно, – испуга. Ведь и руководство города, и их семьи тоже (в кои-то веки) оказались не в лучшем положении, чем обычные граждане. Как известно, высокое положение, спецобслуживание и личная черная «Волга» от радиации не защитят.
Те немногие компетентные специалисты, которые разбирались в происходящем, были задействованы в различных экспертных комиссиях или ползали под еще не остывшим реактором, чтобы понять, каким образом излучение можно нейтрализовать. Что же до медиков, которые могли бы помочь людям, оказавшимся в зоне заражения, то по причине их небольшого количества они почти все оказались в Москве, куда транспортировали самых тяжелых больных. Понятно, что создать настоящие инструкции вместо самодельных медики могли бы и находясь в Москве, но с организацией и тем более с координацией полезных действий в СССР всегда была напряженка.
Таким образом, в Киеве несколько недель после аварии официальные органы различного значения уныло безмолвствовали. И можно себе представить, какой разброд и шатание были в рядах правящей верхушки, если единственным специалистом, пришедшим в это безнадежное время на помощь киевлянам, был американский профессор господин Гейл. И мало того что этот человек почти сразу после аварии прибыл в СССР и его впустили в страну (!!!), так еще ему предоставили возможность обращаться к киевлянам с выступлениями на страницах газет и по телевидению.
Именно профессор Гейл взял на себя труд понятно и авторитетно объяснить людям то, что никак не могли им объяснить отечественные ученые и медики. День за днем, неделя за неделей этот человек вел не только просветительскую работу, подробно, ничего не скрывая, простыми и понятными терминами рассказывая жителям Киева, в каком тяжелом положении они оказались, но и давал конкретные советы, каким образом можно снизить риск радиационного заражения организма. Именно он объяснил наконец, что такой несерьезный на первый взгляд метод, как ежедневное употребление йода, является отличной защитой щитовидной железы, которая в первую очередь страдает от воздействия радиации. И именно американский профессор поведал жителям Киева о безрадостной перспективе, которая ожидает город и его окрестности в ближайшие триста – четыреста лет. Как раз такой срок господин Гейл обозначил как окончание поверхностного очищения почвы и воды от радиационного заражения. На полную очистку он положил около тысячи лет. Скорее всего, именно благодаря этим мрачным прогнозам киевляне сразу поверили в компетентность профессора и серьезность его заявлений. Как известно, советские люди охотнее верили только тем пророкам, которые ничего хорошего не предсказывали. Очевидно, срабатывал принцип контраста. В официальной совдепии всегда все было отлично – и это была ложь. Следовательно, если кто-то утверждал, что все плохо, он говорил правду.
И все же (спасибо доктору Гейлу) многие киевляне действительно предприняли меры для защиты себя и своих близких от ставшей теперь более понятной и оттого пугающей угрозы. В те летние месяцы американский профессор стал для киевлян чем-то вроде мессии. Верили ему безоговорочно, а уж почитали точно как спасителя. Не было никого, кто усомнился бы в благородстве и самоотверженности этого человека. Не в упрек господину Гейлу… Наверное, это действительно был приличный человек, обладающий, как минимум чувством сострадания. Просто нашего брата хлебом не корми, но дай воздвигнуть кому-нибудь памятник при жизни.
Не хотелось бы делать выводы геополитического масштаба, но не профессор ли Гейл и его миссионерская деятельность послужили одной из причин, по которой простые граждане ныне «незалежной» Украины столь охотно приняли финансовую помощь и политическую поддержку далекой Америки? Что ж, если кто-то и проводил в Киеве такие исследования, то об их результатах мы уже вряд ли узнаем.
Но тот же момент, что сыграл решающую роль в повышении авторитета доктора Гейла (триста – четыреста лет мрачной перспективы), и заставил киевлян позаботиться о своей защите от радиационного воздействия, и стал слабым звеном его полезной пропаганды. Обладающий здравомыслящим менталитетом профессор не рассчитал чисто славянской реакции на свои утверждения. А между тем люди (после того, как прошел первый стресс и испуг) стали рассуждать примерно следующим образом: «Раз уж все равно на триста лет вляпались, то уж это судьба и от нее не уйдешь. И потом, не глотать же противный йод до конца жизни?» Так что если первые полгода после аварии киевляне еще пытались каким-то образом бороться с невидимой и неощущаемой радиацией, то к новому, 1987, году страсти совсем поутихли и люди стали постепенно забывать о происшедшей весной трагедии. Некоторое время по городу еще ходили анекдоты о защите от радиации, но потом их вытеснили еврейские и одесские. Йод снова появился в аптеке и перестал быть дефицитом.
В заключение хотелось бы перечислить, чем аукнулся «киевский вариант» чернобыльской аварии. В последние два десятилетия медики-эндокринологи – самые востребованные врачи в Киеве и пригородах. Отделения эндокринологии – самые большие по площади и самые оснащенные в каждой больнице и медицинском центре. Врачи-онкологи, к величайшему сожалению, тоже принимают гораздо больше пациентов, чем их московские или питерские коллеги. Процент злокачественных заболеваний кожи среди киевлян продолжает неуклонно повышаться. Прибавилось работы и стоматологам. Но вот какая странность. Если жителю Киева, страдающему последние пять лет каким-либо заболеванием щитовидной железы, задать вопрос: «А не считаете ли вы, что ваша болезнь, это последствие трагедии в Чернобыле?», то, вероятнее всего, в ответ последует отрицание такой причинности. «Господи! – Удивится отвечающий. – Да когда была эта авария!» Не очень, видимо, американский профессор Гейл удачно миссионерствовал. Не рассчитал он короткую славянскую память на все плохое, а ведь, как известно, это свойство у славян заложено генетически. Так что лозунг, который был в ходу среди киевлян летом 1986 года, хоть и несколько идеологически трансформировался, но практически по-прежнему действует: «Спасибо партии родной за то, что я еще живой!»
Часть 2
Города-призраки
Города Припять и Чернобыль печально известны во всем мире. И уж тем более об их трагедии наслышаны в России, где каждый взрослый человек сразу же припомнит и передачи, и документальные фильмы, и фотографии, и статьи, им посвященные. Мало кого смогут оставить равнодушным рассказы о судьбах людей, в одночасье лишившихся всего, что у них было: дома, работы, налаженной жизни.
Трудно себе представить, как много, оказывается, в России городов с похожей судьбой. Единственное в них различие – причины, по которым города с некогда многотысячным населением превратились в призраки. Но судьбы их жителей на удивление похожи. В каждом случае люди пережили внезапный как бы обрыв жизни и часто (вспоминая о прошлом) так и говорят: это было «до», а это – «после».
И если про трагедию Чернобыля и Припяти уже много сказано, то о существовании других городов-призраков большинство людей даже не подозревает. Правда, следует признать, что никто специально не засекречивал эти сведения, но и не очень-то стремился их афишировать. А в некоторых случаях (особенно по причине значительной удаленности города) и этого было достаточно. Достаточно просто промолчать. Не передать сообщение в средства массовой информации – и готово дело, почти тысячу человек вышвырнули насильно из собственных домов, но об этом никто не узнал: ни мировое сообщество, ни Комитет ООН по защите прав людей. Ну, бог с ним, с мировым сообществом, но даже люди на обширных просторах нашей родины так до сих пор ничего и не знают.
Бывшие жители покинутых городов создают свои сайты в Интернете, пытаются как-то общаться, поддерживать отношения, но большинство из них жизнь разбросала по всей стране, а некоторые из них даже уехали за границу – ближнюю и дальнюю. И зачастую их объединяют только общие воспоминания…
Откуда берутся города-призраки?
Причины, по которым процветающие города и большие поселки оказались заброшенными, разные, хотя есть, конечно, некоторые объединяющие их черты.
Вот, к примеру, «типичная» история появления города-призрака на Крайнем Севере, а точнее, на Чукотке. Здесь, в некогда крупном поселке городского типа (ПГТ) – Иультине, в конце трассы порт Эгвекинот – Иультин, можно наблюдать картину полнейшей разрухи. Город брошен уже более десяти лет назад. А начиналось все куда как радужно.
Иультинский район, Чукотский национальный округ Магаданской области. Город раскинулся на отрогах Эквыватанского горного хребта. Основан в 1953 году.
Если взглянуть на географическую карту, то видно, что поселок Эгвекинот расположен на берегу залива Креста, входящего в состав Анадырского залива Берингова моря. Площадь Анадырскго залива будет поболе чем 100 тысяч квадратных километров. Размеры залива огромны. Можно сравнить: Азовское море 39 тысяч, Аральское – 43 тысячи. Существует две разные версии названия залива. Первая: если посмотреть сверху, то видно, что залив своими очертаниями отдаленно смахивает на крест, отсюда и название. Но, скорее всего, причина в другом. Когда русские мореплаватели открыли этот залив, то в честь какой-нибудь церковной даты и было дано название.
Самоотверженные советские геологи еще до войны на одной из сопок открыли в этих местах богатое полиметаллическое месторождение. Место это называлось «Иультин». Это было одно из крупнейших в мире месторождений вольфрама, олова и молибдена, необходимых для наращивания мощи военной индустрии. Иультинский рудник был одним из первых в мире по объемам разведанных ископаемых.
После Великой Отечественной войны 1941−1945 гг. этому месторождению суждено было стать одним из основных поставщиков металлов для оборонной промышленности. Поэтому сразу после войны началось строительство трассы от Эгвекинота до Иультина. Заведовал стройкой хорошо известный «Дальстрой», поэтому дорога и большинство предприятий строилась зеками. До сих пор вдоль трассы можно увидеть хорошо сохранившиеся остатки лагерей.
Приблизительно на двухсотом километре от порта Эгвекинот расположен ПГТ Иультин – центр инфраструктуры горнодобывающего предприятия. Место, надо сказать, не очень симпатичное. Вроде все как полагается – и высокие дома, и весь комплекс бытовых учреждений, но… кругом кварцевая пыль. Та, что остается после обогащения руды на ГОКе (горно-обогатительный комбинат), так называемые хвосты. Это мелкая фракция кварца. Мало того что рядом с поселком возвышалась небольшая гора из этих отходов, ими даже посыпали улицы. В сухую погоду в поселке стояли тучи мелкой пылевой взвеси. Однако люди жили и не жаловались, а самое главное – никуда не собирались уезжать с насиженных мест.
В заливе Креста строился морской порт для вывоза обогащенной руды. Между этими населенными пунктами по необходимости была проложена трасса протяженностью 200 километров. Вокруг этой трассы и расположенных вдоль нее поселков и была потом в основном сконцентрирована жизнь Советской Чукотки.
Но в 1995 году (этот год вообще был роковым для многих городов Крайнего Севера) было принято решение о закрытии рудника по причине его нерентабельности и, как следствие, последовало решение о расселении города Иультина. Жителей в спешном порядке раскидали по городам и весям, не очень заботясь об их желаниях, а город смотрел им вслед пустыми глазницами окон. При этом не стоит забывать и о коренном населении. Да, со строительством трассы к чукчам пришло электричество, вместе с ним телевидение, дающее возможность увидеть мир, самолеты, соединяющие их с самыми отдаленными точками земного шара, а в рационе их появились сказочные фрукты и овощи. Есть теперь на Чукотке все, что дает человеку современная цивилизация. Но, увы, нарушено самое главное в природе – гомеостаз экосистемы Чукотки.
Иультин – пример самой распространенной причины появления городов-призраков. Официальные власти формулируют ее следующим образом:
У этой категории городов-призраков есть, если можно так сформулировать, подвид. Это города, предприятия которых тоже были закрыты по причине экономической невыгодности. Но только вот внезапное отсутствие прибыли было вызвано не экономическими, а национальными причинами. Разделенная на новые границы территория бывшего Советского Союза диктует свои законы экономики. Таджикистан, Узбекистан, Туркмения, Казахстан… Покинуты не только города. Оставлены на произвол судьбы многие жители этих городов. Бывшие островки цивилизации – города русских рабочих − теперь выглядят как кошмарный сон. Там остались только пожилые или одинокие люди, которым просто некуда и не на что было уезжать. Теперь они существуют тем, что просят милостыню в окрестных поселках. Трехкомнатная квартира в таких городах стоит иногда какие-то жалкие
Вообще можно смело утверждать, что именно экономические причины являются «убийцами номер один» для подобных населенных пунктов. И не только городов. В России существуют целые регионы, пострадавшие из-за того, что их признали нерентабельными. Огромная территория восточного Припечорья, что расположена на западном склоне Приполярного Урала, и та является почти полностью заброшенным регионом. Общая протяженность Припечорья около 300 километров, и на всем ее протяжении не встречается ни одного жилого населенного пункта, расположенного вдали от реки. В районе Щугорь из шести деревень не осталось ни одной. Особенно сильно досталось Крайнему Северу: количество закрытых и заброшенных поселков давно перевалило за сотню, тогда как до окончания процесса еще явно далеко.
Довольно легкомысленно, как выясняется при ближайшем рассмотрении, относятся к своим населенным пунктам и военные. Часто можно обнаружить пустующие военные городки. И если во времена концентрации мощи Советской армии такое небрежение можно было понять, то в последнее время, когда армия не так неограниченна в материальных средствах, понять причины возникновения покинутых военных городков очень трудно. Конечно, по этой категории городов-призраков труднее всего собирать сведения из-за того, что большая часть любой информации зачастую оказывается засекреченной. Но хоть и скрытые от большинства посторонних глаз, населенные пункты расположены все же не на Марсе, поэтому люди все-таки узнают о них. Таков, к примеру, военный городок Алыкель под Норильском. Очевидцы утверждают, что зрелище не для слабонервных. Посреди тундры – несколько брошенных городских многоэтажек. Между прочим, даже наблюдательный глаз питерского туриста, совершающего тур хотя бы в сторону линии Маннергейма, с палатками или без оных, сможет подглядеть пару-тройку таких брошенных военных объектов.
Другая причина возникновения городов-призраков хотя и наиболее страшна, но, по крайней мере, логически объяснима. Это города, которые пострадали в ходе ведения боевых действий. Даже такой крупных город, как Грозный, и то держится из последних сил, что же говорить о городах меньшего размера. Чечня – это наболевший вопрос, а вот о Нагорном Карабаха в России сейчас вспоминают редко. А ведь после военного конфликта в этом районе осталось немало разрушенных городов, самый известный из которых – Агдам. После локального военного конфликта значительной силы, что прокатился в этом районе, Агдам был занят армянами, а в ходе боя разрушен почти до основания. По сию пору, хотя прошло двенадцать лет с этого трагического момента, город фактически не принадлежит никому. Жители, бежавшие из опустевшего Агдама, по-прежнему надеются, что смогут когда-нибудь сюда вернуться. И хотя город властям Карабаха совершенно не нужен (ведь на восстановление требуются большие деньги), отдавать его Азербайджану они не спешат.
Следующий вид призрачных населенных пунктов – затопленные города. С затопленными городами все несколько сложнее. Пусть они уже никогда не распахнут свои ворота навстречу людям, потому что их нельзя увидеть на поверхности земли, не стоит вычеркивать их из общего списка. Во-первых, там точно так же жили люди, потомки которых и до сих пор вспоминают об ушедшей под воду малой Родине, а во-вторых, трагизм историй этих городов не могут скрыть даже волны самого глубокого водоема. В этом печальном разделе не обойтись без упоминания о красивом городе Молога, затопленном водами Рыбинского водохранилища, и Корчевы – также исчезнувшей под водой. Но самые грандиозные проекты по затоплению городов были осуществлены еще в середине ХХ века на Енисее и Ангаре, где исчезли под водой многие маленькие населенные пункты.
Ну и конечно же, нельзя не сказать о городах, которые пострадали от катастроф, как природных, так и техногенных. Разрушенный почти до основания Нефтегорск на Сахалине до сих пор не восстановлен, а ведь является одним из самых крупных городов, почти стертых с лица земли стихией. Или поселок Курша-2, который перед самой Второй мировой войной был расположен под Москвой. Название, надо отдать должное просвещенности людей, у многих на слуху, но почти никто не знает о страшной трагедии, что произошла в этом месте летом 1936 года. Поселок Курша-2 представлял собой многотысячный поселок, состоящий в основном из деревянных бараков и лесных складов, рядом находилась узловая железнодорожная станция. Лето было необыкновенно жарким и сухим, заготовленная древесина тоже была сухой. В день трагедии дул почти ураганный ветер. Внезапно Куршу-2 накрыло огненным шквалом. Мгновенно занялись лесные склады, расположенные в центре поселка, и жилые бараки. А поскольку город окружал мгновенно вспыхнувший сухой лес, жители оказались в огненной ловушке. Путь к спасению был только один – узкоколейка. Первый поезд, забитый людьми, успел проскочить, а вот второй состав застрял перед сгоревшим мостом. Никто из его пассажиров не спасся.
Стихия расправилась с Куршей буквально за пару часов, огонь сожрал все. Немногие уцелевшие люди спаслись благодаря тому, что догадались спрятаться в колодцах и выгребных ямах. Их судьба никого не волновала. Похоронные команды набирали из добровольцев – людей, живущих поблизости. Они вырыли гигантскую братскую могилу и похоронили погибших, поставив деревянный обелиск. Для того чтобы добровольцы смогли выдержать ужас пожарища, к месту трагедии бочками подвозили водку. Количество погибших в Курше-2 до сих пор неизвестно. Тогда к таким случаям относились вполне определенным образом: огласка случившегося руководству была ни к чему. Похоронили и забыли…
Золотое кольцо Колымы
Тема городов-призраков чрезвычайно волновала меня очень давно. Но, будучи реалистом, я понимал, что организовать командировку по очень удаленным и по большей части труднодоступным из Питера местам, мягко говоря, нереально. При этом я не отчаивался и постоянно держал нос по информационному ветру в надежде, что когда-нибудь мне представится счастливый случай. И вот: «упорство и труд все перетрут», даже расстояние в две тысячи километров. В один прекрасный день я узнал, что такая возможность наконец-то появилась. Пришлось, конечно, здорово подсуетиться, но, впрочем, это мое обычное рабочее состояние.
Командировка на Крайний Север наметилась с оказией, поэтому сроки согласования были предельно сжатыми, да и организационные хлопоты по этому поводу свелись к минимуму. Оказия выражалась в том, что в Магадан летели двое моих коллег с аналогичным заданием. Поскольку в одиночку подобное путешествие не совершить – все-таки от Магадана до Сусумана шестьсот пятьдесят километров по лишенной цивилизации Колымской трассе, а оттуда еще надо добраться до Кадыкчана, я с жадностью ухватился за эту возможность.
Двух журналистов, что собирались в Магадан, я знал, но знал с разной степенью близости. С Мариком я когда-то вместе учился, но с тех пор утекло много воды, и общались мы с ним не так чтобы часто, а вот с Вадимом я как раз познакомился недавно, зато уже успел несколько раз плотно пообщаться на почве журналистики. Марик подвизался в известном географическом журнале, выдавая в основном материалы завлекательного характера, а Вадим работал сразу на несколько известных изданий, при этом его статьи всегда отличались внутренней сдержанностью (иногда сводившейся к простой констатации фактов, зато каких!). Так что наша будущая группа представляла собой солянку сборную и обещала приятную компанию.
Со стороны Марика нам светила поблажка в приобретении авиабилетов, а Вадим обещал организовать проезд по трассе и проводников. Он уже больше полугода работал в этом направлении и связался с огромным количеством людей по Интернету, телефону, а иногда и с помощью старого доброго эпистолярного жанра. Мое участие заключалось в предоставлении необходимого снаряжения, которое мне любезно сдали в аренду мои хорошие друзья – хозяева фирмы, занимающейся его производством. Что касается финансовой стороны, то в конце переговоров был принят общий (хотя и несколько дырявый) котел. Ну да где наша журналистская смекалка не пропадала! Будем надеяться, что кривая трассы вывезет.
И вот наступил день, когда мы загрузились в самолет. Накануне я пережил какую-то запредельную суету и чехарду, поэтому, усевшись в кресло, с некоторым смущением вытащил из сумки справочные материалы, которыми уже неделю назад снабдил меня Вадим. Вообще-то я не люблю оставлять такие дела на самый последний момент, но и на старуху бывает проруха. И вот что я вычитал.
Сусуманский район в составе Магаданской области образован 3 декабря 1953 года. Указом Президиума Верховного Совета РСФСР 12 декабря 1964 года рабочий поселок Сусуман Сусуманского сельского района Магаданской области преобразован в город районного подчинения. Расположен на северо-западе Магаданской области. Районный центр Сусуман расположен в 625 километрах от города Магадана по федеральной автодороге Магадан – Якутск. С востока район граничит со Среднеканским районом, на юге – с Ягоднинским и Тенькинским районами, на западе и севере – с Республикой Саха (Якутия). Площадь района составляет 4 676 564 га. В состав территории Сусуманского района входят: город Сусуман, поселки Буркандья, Ударник, Широкий, Мальдяк, Беличан, Холодный, Нексикан, Большевик, Каменистый, Кедровый, Мяунджа, Кадыкчан, Аркагала, Усть-Хакчан. К сожалению, многие из них сегодня остались лишь точками на старых картах района.
Впервые упоминания о нынешнем Сусуманском районе
встречаются в документах руководителя экспедиции Наркомвода СССР 1928–1929 годов И. Ф. Молодых. По его сведениями, собранным в архивах, в конце XVII века и в XVIII веке по левой вершине Колымы, а именно по Аян-Юряху, сплавлялись русские казаки, доставляя провиант в колымские остроги.
В XIX столетии по Аян-Юряху проходил Оймяконо-Сеймчанский тракт, по которому издавна возили почту и другие грузы. Этот путь был намного короче, чем объездной через Верхоянский хребет и бывший город Зашиверск на Индигирке.
В 1929 году в эти места отправилась экспедиция С. В. Обручева, которая среди прочего установила, что Колыма образуется из двух рек: левая вершина – Аян-Юрях («собачья река»), правая – Кулу. С начала 30-х годов под названием «Колыма» стала пониматься не только река, но и обширная область Крайнего Северо-Востока. Тогда же современное написание «Сусуман» (русский вариант эвенского кухуман – «буран, поземка, ветер») впервые появилось на маршрутной карте. Этим трактом в 30-е годы часто пользовались геологические партии треста «Дальстрой», созданного на территории Магаданской области в ноябре 1931 года.
В 1932 году долина Сусумана была детально обследована геологической партией под руководством Е. Т. Шаталова, которому на тот момент было всего 24 года. Результаты работ показали, что в бассейнах рек Сусуман и Берелёх есть россыпи золота. В устье ручья Еврашкалах на раскидистом дереве Шаталов вырезал надпись «Город Сусуманск», хотя до самого факта было еще далеко. Тем не менее совхоз «Сусуман», образованный на этом месте в 1936 году, стал первым предприятием, обосновавшимся в долине.
А уже к августу 1937 года был организован первый золотодобывающий прииск района – «Мальдяк». Приблизительно с этого же времени Сусуман и становится центром горной промышленности западного района области. Основной вид хозяйственной деятельности Сусуманского района – горнодобывающая промышленность, специализирующаяся на добыче золота и угля. Некоронованной столицей золотой Колымы называют город Сусуман.
Летели мы долго и, надо признаться, нудно. К концу пути я не мог даже читать, что со мной случается только после тяжелой и продолжительной болезни. При этом я понимал, что прибытие в Магадан – это в лучшем случае преодоление половины пути, причем самой легкой половины. Приблизительно где-то так и вышло. В Магадане мы встретились с Семеном – тем самым знакомым Вадима, что взялся доставить нас до Сусумана и дальше по трассе до поселка, в котором он живет со своей женой. Дети у него уже взрослые и давно работают в Магадане, что и дало Вадиму возможность выйти с ним на контакт. Семен сразу произвел на меня благоприятное впечатление. Он из тех сдержанных на слова людей, чье молчание никак нельзя назвать угрюмым, оно скорее содержательное. Больше всего во время полета я опасался, что Семен окажется из тех водителей, что органически не могут молчать в пути. Пару-тройку раз я преодолевал с подобными типами значительные расстояния и знал: в таком случае головная боль мне обеспечена. Но нет, на сей раз все обошлось.
Выясняется, что самолет прилетел как-то на редкость удачно, и мы сразу можем выдвигаться. Первая ночевка запланирована Семеном уже на трассе. Мы загружаемся в весьма комфортабельную «Ниву», и тут я еще раз облегченно вдыхаю. В глубине души я не рассчитывал на что-то удобнее кузова грузовика. Все-таки организационный период нашего путешествия был довольно сумбурным и коротким. «Нива» заметно осаживается под весом трех пассажиров и груза, но бодро берет с места, чтобы почти тысячу километров полировать колесами легендарную колымскую трассу.
Сусуман
На первый взгляд Сусуман производит более чем достойное впечатление. Город как город, вот только лишенный «финтифлюшек», свойственных городам с более мягким климатом: парков с раскидистыми деревьями, цветочных клумб (бессмысленных в своей расточительности – лучше бы старикам пенсию доплатили), архитектурных наворотов, влияющих на фасады домов не всегда положительным образом. Мы с Мариком (запасшись адресочками у Семена) немедленно решаем набраться нужных и полезных сведений, смутно подозревая однако, что при знакомстве с мужской частью населения нас может настигнуть приступ собственной неполноценности – уж больно сурово все вокруг выглядит.
И ничего подобного. Все еще хуже. Объединяющая черта у всех наших собеседников только одна – индифферентность. Ну, приходит кто-то, что-то спрашивает. «А не пошел бы этот чужой и совершенно ненужный человек куда подальше и по своей надобности» – такое предложение читается в глазах каждого из них. Сразу понимаешь, что постороннее внимание этих людей сильно раздражает. Отрекомендованные Семеном, мы успеваем задать один-два вопроса и получить на них ответ. Выданный нехотя, буквально сквозь зубы. И это не показуха, не набивание цены своему (уникальному и эксклюзивному) мнению, как иногда случалось нам наблюдать, интервьюируя тех же представителей «попсы», недавно, но ярко загоревшихся звездочек. Это ничем не прикрытое, концентрированное равнодушие ко всему, что не касается человека так же близко, как собственная тельняшка. Спрашивали же мы в основном о золотодобыче. Тема хоть и слегка заезженная, зато больно уж благодатная. Ну и не узнали ничего конкретного, конечно. Сами виноваты. С чего мы (остолопы) решили, что старатели будут откровенны с первыми встречными незнакомыми людьми, да к тому же еще и журналистами.
Растерянные и, что там скрывать, здорово обозленные, мы возвращаемся к нашему временному стойбищу. По дороге пытаемся получить моральную сатисфакцию за только что пережитое унижение, выискивая в окружающем городском пейзаже вопиющие недостатки. Не очень-то выходит. Повторяю: город как город. Ну, провинциальный и не очень ухоженный. Пока мы добираемся до снятой на сутки квартиры, злость проходит. Чисто журналистский азарт берет свое. Высказываются различные мнения по поводу некоммуникабельности жителей. Окончательный вывод выглядит неказисто и кажется притянутым за уши: мораль диктуется климатом. Но не высказанная мною вслух (уж неизвестно из каких соображений) версия, по крайней мере мне, кажется более правдоподобной. Контингент строителей Сусумана или, если хотите – его создателей, из которых по меньшей мере четверть ненавязчиво превратилась в постоянных жителей, диктует общественную мораль. Не нужно забывать, что большинство людей, возводивших не только этот конкретный город, но и большая их часть на всей протяженности колымской трассы – заключенные. Вот тут необходима оговорка. Я далек от утверждения, что большинство жителей Сусумана руководствуются по жизни криминальной моралью. Нет-нет. И потом, может быть, действительно климат влияет?
Вечером, уже в сопровождении Семена и его приятеля – коренного жителя города мы отправляемся обозревать местные достопримечательности и более детально знакомиться с повседневной жизнью Сусумана. Аура населенного пункта диктует способ изложения полученных впечатлений. Итак…
1. Цены в магазинах (как продовольственных, так и промтоварных).
• Рыба скумбрия горячего копчения – примерно 220 рублей за килограмм.
• Окорочка куриные (очень жирные) – примерно 160 рублей за килограмм.
• Пуховик китайский (мужской) – 6000 рублей.
2. Ассортимент спиртного. Такое ощущение, что легких и слабоградусных алкогольных напитков серьезный «дефицит».
3. Огромное количество красивых девушек. В соотношении с плотностью населения их явно в несколько раз больше, чем в той же Москве.
4. Состояние машин. Такое впечатление, что в городе проходит конкурс на лучшее состояние личного автомобиля, – и все поголовно победители. Я, кажется, вообще не увидел ни одного «убитого ведра».
5. САМОЛЕТ. Это не просто так выделено. Это имя собственное. Так называется одна из уникальнейших достопримечательностей Сусумана. В стену местной школы невообразимым образом вделана носовая часть пассажирского самолета. Вот то есть натурально носовая часть (или уж как она там правильно называется у летчиков). Понять это невозможно – можно только стоять рядом и, раззявив по-детски рот, восхищаться.
1. Очень много бедно одетых людей. То есть не просто бедно, а как-то по-нищенски бедно.
2. Очереди. Мы уж, грешным делом, забыли, каково это – ждать возможности сделать покупку.
3. Много домов на грани того состояния, которое вопиет о срочном капительном ремонте. При этом понимаешь, что вряд ли…
Ну и конечно, количество живущих людей здорово поражает воображение: приблизительно четыре тысячи (по данным на 2005 год). Коротко о том, почему это поражает воображение. Дело в том, что, по словам приятеля Семена – Валерия (а мы по возвращении с прогулки уже, что называется, успели перемолвиться словечком), многие жители готовы уехать – куда подальше. Причин несколько. Основные: работы очень мало, а та, которая есть, не очень-то хорошо оплачивается, особенно если учесть цены на те же продукты; качество медицинского обслуживания – отдельный разговор, не для этой книги. (К примеру, врачей-онкологов в Сусумане просто нет. А меж тем климат Колымы далеко не способствует укреплению здоровья.)
Вот у людей и возникает желание податься за лучшей долей. Но одного намерения мало. Осуществить его не так-то просто. Все-таки Крайний Север – это на самом деле ОЧЕНЬ далеко. Самый распространенный вариант – собрать вещи и отправиться далее по всей России и даже ближнему зарубежью, обратившись при этом за помощью к родственникам, близким и дальним. И хорошо, если отношения с родственниками действительно соответствуют степени родства, то есть теплые и близкие. А если нет? Тогда особенно туго. А собственным жильем на Большой земле обзавестись почти нереально. Причина банальна и формулируется коротко «НЕ НА ЧТО». По жилищному сертификату (он же иногда проходит под названием жилищной субсидии – в этом случае сумма выдается наличными) за приличную по метражу трехкомнатную квартиру в Сусумане можно получить тысяч семь-восемь долларов. В наше время, располагая такой субсидией, можно приобрести квартиру только в маленьком городке или поселке, затерянном на необъятных просторах нашей Родины.
Но все равно денег хватит только на саму квартиру и переезд. А чем потом в этом самом маленьком городке или поселке заниматься, чтобы прокормиться? Вряд ли мигрантов ждет очередь из работодателей. Да и инфраструктура в таких городках, мягко говоря, «не ахти», а грубо говоря, попросту отсутствует. И уж тем более нет никакой гарантии, что по переезде жизнь будет лучше, чем в самом Сусумане. Разве климат помягче. Так что получается как в поговорке: что совой об пенек, что пеньком по сове, сове все одно удара не пережить. Все это Валерий излагает скучным голосом, совершенно не вкладывая в рассказ ни одной эмоции. Странно, однако. О наболевшем так не говорят. Хотя понемногу я начинаю понимать, что все слухи о нестандартности нрава и строении нервной системы колымчан имеют под собой твердую почву.
На самом деле причина разрухи, царящей в «золотой столице» и почти сравнявшей с землей большинство поселков и городов области, известна, но не афишируется официальными властями: прекращение государственной золотодобычи и перепрофилирование ее на артельно-старательские подряды. Что такое артель, известно – вахтовый метод, скудные условия существования и полное отсутствие инфраструктуры. Кто-то очень умный в середине 90-х годов, сидючи в недрах министерства экономики, что называется, свел «дебет с кредитом» и явственно увидел (на бумаге, естественно), что содержать на Колыме поселки и города с развитой инфраструктурой невыгодно, а следовательно, и незачем. А посему – долой государственную золотодобычу. То, что при этом оказались выкинутыми на улицу не только рабочие больших предприятий, но и члены их семей, занятые в сфере обслуживания, например, никого из чиновников не волновало. Что понятно.
Но, однако, вечер подходит к концу, точнее, к своему логическому завершению – полуночи, после которой как-то уже и не хочется дискутировать. Так сказать, не время и не место. До окончания путешествия далеко и поэтому рано делать долгоиграющие выводы. На раннее утро уже запланировано дальнейшее покорение колымской трассы, в узких (они же широкие в местных масштабах) кругах колымчан, имеющей более подобающее название – «Золотое кольцо Колымы». Образно, черт возьми!!! Учитывая влияние золота на экономику края…
Короче, все устали и попросту рухнули на подготовленные койки.
Просто «Поселок»
Утро в колымской трактовке – это часов эдак четыре-пять. Если бы время побудки не было заранее согласовано, боюсь, не обошлось бы без членовредительства со стороны «туристов-журналистов». Когда тебя бесцеремонно пинают в самые чувствительные места ногой (что означает: «Доброе утро, страна!»), то единственное, о чем ты мечтаешь, – иметь под рукой? ногой? тяжелый предмет с надписью: «от будильников», который можно бросить. Опять же, на ночь пили совсем не валерьянку. Но долг зовет, и мы, медленно преодолевая последствия неумеренных вечерних возлияний, восстаем от беспробудного сна.
Когда тебя влекут в пять утра, как тень Жизели, к целям манящим, но не имеющим сиюминутной пользы, то эмоций как-то маловато. Или они есть, но «вялые» и «жидкие». Поэтому километров сто – сто двадцать мы (я – задекларированный пессимист, балагур Марик и скептик Вадим) молча пытаемся найти в «Ниве» Семена невибрирующую часть кузова, к которой можно было бы прислонить замутненную вчерашним градусом голову. Все безуспешно, чего и следовало ожидать. И мы начинаем старательно таращиться в узкие оконца «Нивы». Видим мы там вполне усредненные колымские пейзажи. И как только мое сознание вычленяет из однообразного пейзажа специфические компоненты, я начинаю более ответственно записывать дорожные впечатления. Потому как мысль, что если я неточно запишу дорожные впечатления или вульгарно совру (к примеру, для создания антуража), то в тот же момент мне придется за литературное преувеличение отвечать. Боюсь, едва ли не самой важной частью тела, потому как дух правды, подсознательно, но уверенно, определяет именно ту часть, которая пострадает от вранья. Не хочу. И не буду… И не стал. Зачем врать или преувеличивать, если реальность, пусть и увиденная «в полглаза», гораздо интереснее. И эдакая подстраховочная реакция оправдана – пиши себе, и пусть головушка отдыхает, все равно будет захватывать.
Вот самый простой пример. По-моему, уже достаточно изжеванный. Если не средствами массовой информации, то Интернетом-то уж точно. И все равно – смешно и жутко. Едешь, едешь, едешь и вдруг на стене чудом сохранившегося то ли барака, то ли культмассового клуба читаешь леденящий душу лозунг: «Наш труп – Родине». Скорость у «Нивы» приличная, и поэтому успеваешь лишь слегка вздрогнуть. А потом вчитываешься в потрепанную суровым климатом надпись. И всего-то навсего: «Наш ТРУД – Родине». Но сразу просыпаешься и думаешь: вот «квинтэссенция трассы», ее СУТЬ. Пусть ошибка, вызванная капризами колымской природы, и случайна, но в каждой случайности есть доля закономерности….
Золотое кольцо Колымы. Проезжаешь ничем не примечательные и по большей части уже нежилые (по полной программе) поселки, иногда даже и ГОРОДА (ну допустим, хотя различия с поселками весьма условные), и все это время думаешь – затаенно, но весьма алчно – почти все это бывшие ЗОЛОТЫЕ ПРИИСКИ. То есть вот запасись терпением, запусти загребущую клешню в вырытую или промытую в простой лохани породу, и… Ах! «Золотой портсигар, отечественный, две штуки». А также: «Куртка замшевая, импортная, три штуки….»
И мнится дымчато, неконкретно: вот плюнуть на редакционное задание. Сговориться с уже ставшим «своим» попутчиком, водителем, проводником – Семеном и выйти на эти не контролируемые никем просторы. И запустить жадную лапу в ближайший же покинутый прииск. Да вот только здравый смысл (едва-едва продирающийся сквозь сухопутную качку машины) подсказывает: было бы так все просто… Не ты первый – умник, не ты последний.
Кончается «золотая мечта» вполне прозаично – я со всей дури вхожу лбом в более чем жесткий стояк «Нивы». Искры золотые, бесспорно, но имеющие прозаическое продолжение: «а это нас арестовывать пришли». Вот, думаю я, просыпаясь окончательно, это чтоб неповадно было.
Пока я переживаю жесткий колымский отходняк и молю бога мамоны избавить меня от искушения, в окошках неприхотливой «Нивы» вырисовывается последний населенный пункт перед окончанием нашего смутного пути. Поселок, местожительство Семена, его постоянное пристанище и последний оплот цивилизации перед посещением Кадыкчана. Поселок еще официально существует на картах, в нем даже живут люди (хотя как в том анекдоте: «и вы называете ЭТО жизнью?»). При этом много разрушенных и полуразрушенных домов, особенно зданий, явно некогда административных. Когда Семен указывает на одно строение, мимо которого мы проезжаем, и утверждает, что это поликлиника, мы с ребятами чуть не падаем с сидений.
Вываливаясь из машины и мельком осматривая окрестности, я начинаю сомневаться: а оплот ли??? И цивилизации ли??? Как здесь можно питаться и тем более ночевать? Окрестности наводят на мысль о спешной эвакуации из зоны военных действий. Но отступать поздно. В багажнике «Нивы» продукты, а Семену мы уже не только обязаны прошлым, но и реально зависим от него в настоящем и, как подсказывает здравый смысл, – в будущем. Так что: «хочешь – не хочешь – как хочешь». Ну вот. Мы и почти у цели. Дисциплинарная судорога духа и дикая головная боль в придачу.
Вяло шевеля конечностями, я выдвигаюсь на передовую не оформившегося пока журналистского репортажа. Понимая, что скорее всего (да точно!!!) больше никогда не окажусь в таком экзотическом месте, я достаю из широких штанин диктофон и иду в направлении самого оживленного района поселка. Предварительно справившись у Семена о, собственно, линии продвижения. Краем глаза я замечаю несдерживаемое желание моих коллег посетить более уединенные места и попутно делаю вывод, что, видимо, я буду первым, кто растрясет жителей поселка на предмет эксклюзивной информации. Что придает бодрости походке.
Поселок, в котором мы остановились отдохнуть, поесть и переночевать, воспринимается как предбанник перед посещением Кадыкчана. Вот уж воистину «город контрастов». В нем проявляются все положительные и отрицательные знамения ЖИЗНИ как она есть. Можно возводить декорации, чтобы попытаться воспроизвести Золотую лихорадку в Америке 20-х годов. А можно не полениться и раскопать что-то близкое родным реалиям. Впрочем, все относительно. Тут даже функционирует мини-рынок. Мини-мини: четыре грубо сколоченных прилавка, очумело прислонившихся к бетонной стене заброшенного здания. На прилавках – скудный ассортимент овощей непривычно мелкого размера. Морковка, редис и… И все. Измазанный рыбьей чешуей пустующий прилавок подсказывает нам, что еще с утра тут можно было увидеть дары окрестных озер. Жаль, не довелось лицезреть. Из нас троих двое – завзятые рыбаки, так что сожаление объяснимо.
Мы еще не добрались до конечной цели нашей экспедиции и сравнивать нам не с чем, но все равно возникает ощущение, что окончательно заброшенный город не будет выглядеть так жутко, как этот из последних сил цепляющийся за жизнь населенный пункт. Смерть всегда ужасна, но агония перед ней еще страшнее! Ну что тут скажешь. Не хочется обижать немногих оставшихся жителей поселка, даже если предположить, что они никогда не прочтут эти строки. Кстати, если перевести слово «немного» в числительное, получится около 600 человек. Почему около – это отдельный разговор, объясню чуть позже.
И тем не менее. Понять, как тут можно существовать (глагол «жить» употреблять по-прежнему язык не поворачивается), трудно. До посещения рынка мы увидели не много, но и этого хватает, чтобы составить поверхностное впечатление. Теперь хочется его дополнить и расширить. Поэтому я тут же прилипаю со всей своей журналистской бесцеремонностью к одной из торгующих женщин, в тщетной попытке выяснить: какие такие запредельные обстоятельства вынудили ее не покидать сию скорбную юдоль. После пятнадцати минут разговора я понимаю, что ничего не выйдет. Мы в прямом смысле этого выражения беседуем как слепой с глухим. Я вижу (и обсуждаю) лишь окружающую разруху, сравнимую с послевоенными примерами. А моя собеседница пытается объяснить мне, пришлому и потому неразумному, то, как трудно отказаться от «городского гражданства». Получается как в известном диалоге: «Это – стена. Нет – она белая».
Из уважения к моей временной собеседнице и ее соотечественникам в путевых заметках я попытался зафиксировать точку зрения коренного жителя, не искаженную моими невежественными комментариями и вопросами.
Вот ты говоришь – как на войне. Ну, пусть. У нас-то хоть знаешь, с кем воюешь. Климат суровый, это да. Природа неласковая, цветуев мало. Тоже верно. А по большому-то счету, кому они, эти цветы, нужны? А так… Вот и все враги. По пальцам можно пересчитать. А на Большой земле? Да охренеешь (лексика сохранена) их подсчитывать. От соседа по дому до террористов. Ну и зачем мне эти радости? Живи и трясись от страха кажный день. А тут покой, не врет никто, потому как смысла нет. Если, как в Кадыкчане будет, то уеду. Покамест и тут не болею.
Что касается реплики «как в Кадыкчане», напоминаю: это полное отключение всех (даже самых примитивных) систем жизнеобеспечения до окончания расселения жителей. А в поселке люди хоть и лишены канализации, зато есть электричество. Вот как я могу возразить, скажите??? Что: «а у нас в квартире газ», но при этом действительно все поголовно врут? Но все же трудно сразу принять точку зрения, от которой за версту веет библейскими заповедями и ветхозаветной моралью. Особенно жителю современного Вавилона. Поэтому я тут же бросил своих спутников и отправился побродить по поселку, имея в загашнике пошлую цель. Доказать самому себе, что мой цивилизованный образ жизни лучше. Лучше чего? Да просто лучше.
Надо сказать, метода себя оправдывает. С непривычки город кажется мне возведенной в десятую степень версией «Ведьмы из Блэра». Почему ассоциации именно с голливудским ужастиком, а не с апокрифичным «Сталкером» Тарковского? Объясню, это довольно просто. По сюжету «Сталкера» первопричина неприятностей к моменту повествования уже рассосалась. Ну, посетил кто-то, сотворил что-то и устранился. То есть люди остались расхлебывать. А в «Блэре», напротив, до сих пор обитает источник опасности. Да, он неопределенного характера и не имеет конкретной формы, но он присутствует повсеместно.
Опасность, угрожающая поселку, не столь мистического характера, зато она выглядывает из каждого окна в заброшенных квартирах. Именно эта опасность дышит в затылок любому, кто пройдется по пустынным и гулким улицам. И так ли важно, что имя ей «прозаическая» экономическая нецелесообразность или отсутствие градообразующего предприятия? Опасность по-прежнему присутствует в городе, медленно, но верно разрушая его изнутри и снаружи. Поэтому мороз по коже слегка продирает – соответствующий суровой природе. Отчего же возникают, собственно, пупырышки?
Мысль первая: мама моя, это ж какие железные нервы и незамутненное триллерами сознание нужно иметь, чтобы жить в таком месте??? Уж на что я циничный материалист, и то вульгарно жутковато. Одна жилая квартира на (допустим) стоквартирный дом. И там ночуют, в том числе одинокие старики, женщины. Ну ладно старики, они столько на своем веку повидали! Но все остальные! Я как-то ненавязчиво представил себе свою тещу, которой, как я всегда считал, можно крепостные стены крушить (вместо тарана), живущей в поселке. Хм…
Мысль вторая: елки-моталки, сколько же сил нужно было приложить, чтобы все это на вечной мерзлоте построить!!! Дома, кстати, все из-за этой самой мерзлоты, покоятся на сваях, что тоже в достаточной мере усиливает общую сюрреалистичность пейзажа. Такие сплошные избушки на курьих ножках. Нет, серьезно. Представьте себе обычную блочную пятиэтажку с бетонными штырьками по всему периметру. И там, где у обычных домов бывает фундамент и подвал, – штырьки высотой по полметра с расстоянием метр-полтора между ними. Гротеск, реально. Да, вот так. Смотришь на эти штырьки, на окружающую неласковую природу, делишь все эти размышления на суровый климат и получаешь в уме трагичную историю возведения поселка. И остро ощущаешь историческую несправедливость. Трудом рабов, которые возвели египетские пирамиды, до сих пор восхищаются историки, археологи и отдельные сознательные туристы, хотя гробницы всего-навсего задумывались как памятник самомнению фараонов. А труд тысяч людей, которые корячились на возведении поселка, способного стать домом для нескольких же тысяч других людей, как-то никого, похоже, не впечатляет. А в чем, простите, разница? В размере и возрасте построек? Ну, это кому как. Я вот пирамиды посещал, и ничего такого в душе не шевельнулось. И рабов я как-то не очень жалел. Зато поставленные на бетонные сваи дома поселка почему-то вызвали у меня ассоциации с величием воли человеческой. Как в детской песенке советского периода: «захотели дом построить, нарисуем – будем жить!».
Впечатление от осмотра города довольно гнетущее. Что, впрочем, не удивительно и никакой неожиданности в этом нет. Но к ожидаемым эмоциям примешивается что-то еще. Трудноопределимое какое-то чувство. Останавливаюсь возле разрушенной почти до основания постройки, в которой, очевидно, в прежние времена располагался магазин, закуриваю и пытаюсь разобраться. В чем же дело? Несколько раз заносило меня в деревни, где из полутысячи жителей осталось двое-трое. Печальное зрелище, безусловно, но именно печальное – не более. Так в чем же разница? Только в том, что там были деревенские дома, а здесь – городские? Ну, пожалуй, неуверенно соглашаюсь я с самим собой. Я житель исконно городской и деревенская изба ассоциируется у меня максимум с дачей во время летнего отпуска, но уж никак не с постоянным жильем. Поэтому и особого трагизма в заброшенных бревенчатых срубах мое внутреннее «я» не находило. Тогда как вид разрушенных и покинутых городских кварталов вызывает у меня уже более конкретные ассоциации. Вот жили люди, жили полноценной жизнью, привыкли к суровому краю и собирались жить дальше. А их под зад коленом – выметайтесь, мол.
На этом месте мои размышления прерываются, потому что ко мне присоединяется Семен. Оказывается, пока я трепался на рынке и бродил по окрестностям, он успел поставить «Ниву» в гараж и повидаться с женой, с которой, между прочим, договорился о приготовлении обеда для нашей группы. «Голодными не останетесь» – продукты, которые мы привезли, он тоже уже разгрузил. Мне становится как-то неловко за свое праздношатание, и по этому поводу я тут же изображаю бешеную журналистскую активность. Начинаю с того, что делюсь своими впечатлениями о покинутых квартирах. Обреченно вздохнув (поняв, что от меня не отвяжешься теперь), Семен комментирует ситуацию.
Да, именно коленом, да еще в грубой форме. А форма-то действительно более чем грубая. Нет, не в том смысле, что людей физически заставляют покидать поселок. Гораздо «цивилизованней» (читай проще) создать такие условия для жизни, чтобы нормальный человек (особенно обремененный семьей и детьми) не решился и дальше оставаться на основательно насиженном месте. Нет НИЧЕГО: ни горячей, ни холодной воды. Давно «почила в бозе» канализация, но у местных жителей есть возможность не противоречить привитому при советском строе эстетизму: можно завести отхожее место во дворе (хотя специально оборудованных для этой целей помещений я так и не увидел – нигде). В доме Семена, например, все обходятся патриархальными цинковыми ведрами. ЗАТО есть электричество. Ну, правда, не по всему поселку. Незадолго (месяца за три) до нашего приезда вышла из строя пара-тройка опор ЛЭП, лишив три района из семи в поселке электричества. Но жители не унывают – катастрофа явно имеет временный характер. Починят. Может быть.
Выдав мне эти сведения, Семен явно превысил лимит своей разговорчивости. Обычно он столько слов произносит за весь день. По этой причине я явственно вижу, что мое общество сильно его тяготит. Пообещав прибыть к обеду, я, под облегченный вздох Семена, продолжаю экскурсию по поселку в одиночестве. Гуляю. Попутно восстанавливая в памяти сведения о причинах постепенного умирания поселка.
Золотодобывающее предприятие (выработка), вокруг которого и был возведен поселок, истощило свои ресурсы и почти в тот же самый момент поселение, в котором на тот момент проживало полторы тысячи человек, утратило не только официальный статус, но и привилегии – поддержания условий, необходимых для жизни. Местная администрация просто махнула на всех жителей рукой – выгребайте сами как знаете.
Какое-то время, по инерции, поселок еще существовал, но уже к концу 90-х годов приобрел тот вид, который я лицезрею в данный момент. Кадыкчан хотя бы расселили, пусть и в варварской форме, а на поселки поменьше уже не осталось ни денег, ни сил. Проект по расселению Кадыкчана был признан неудавшимся, и потому вся программа приостановлена. К настоящему времени принята прорва постановлений во всех административных органах, но постановлениями сыт не будешь и золото они в выработку не вернут.
Типичная история. Из семидесяти двух поселков и небольших городов, когда-то располагавшихся вдоль колымской трассы, осталось всего девять. И это не предел. Процесс продолжается. А сколько всего на Крайнем Севере таких поселков − не перечесть, зато общее количество проживающих в них человек примерно известно:
Цель – Кадыкчан
Вечером мы собрались в квартире Семена. «На сходку», как сформулировал записной балагур Марик. И хотя за полторы недели путешествия его остроты уже начали мне надоедать, нельзя не признать, что определенное сходство (по крайней мере, в том, что касалось внешних атрибутов встречи) присутствовало. Для начала не работал дверной звонок, и пришлось стучать. Мы-то просто некоторое время неритмично стучали в дверь, а вот пришедшие чуть позже гости выбивали разные условные стуки. «Очень удобно, – поделилась с нами жена Семена, – всегда знаешь, кто пришел». Каждый прибывший приносил с собой продукты и бумаги: карты, нарисованные от руки, списки «всего-чего-может-понадобиться» – как выразился один из гостей. И над всем этим романтично парил сизый дым дешевых папирос.
Одного из гостей, парня лет тридцати, Семен представил нам как водителя, который отвезет нас завтра в Кадыкчан. «Вася», – коротко сказал он, и крепкое рукопожатие было сдобрено жутко хитрым, прямо каким-то лисьим взглядом.
– Предупреждаю сразу. Довезти – довезу, а всякие там экскурсии, лекции-шмекции – это не ко мне. Нужно чего узнать, узнавайте здесь. Я Кадыкчан плохо знаю. Где, что, как – разбирайтесь сами, – прокомментировал ситуацию водитель. Жизнеутверждающее начало знакомства. Весь вечер мы пытались склонить Васю принять расширенное участие в нашей поездке, но тщетно. Он стоял на своем, за что мы с Вадимом тут же присвоили ему прозвище Харон. А как еще можно было назвать перевозчика в мертвый город?
Поделиться книгой: