Охота к перемене мест

— Бывают случаи, — Погодаев уже взялся за ручку двери, — когда государству необходимо знать, почему уволился рабочий.

Он вышел из кабинета в приемную. Едва успел надеть желтую каску, как открылась дверь, обитая клеенкой, и на пороге появился директор. Он сказал тоном, которому старался придать оттенок добродушия:

— Хочу тебе на прощанье дать совет: в следующий раз, Погодаев Г. П., прежде чем сказать глупость, а тем более написать ее и перепечатать в нескольких экземплярах, — подумай...

Заявление Погодаева об уходе вызвало шумную возню.

Старший прораб уговаривал взять заявление обратно.

Где-то принялись собирать на него «компромат»: почему так часто меняет место работы, может, он — летун, охотник за длинным рублем?

Вспомнили, что из общежития Погодаев съехал к бездетной вдове утонувшего бакенщика, хозяйке бревенчатого домика на берегу Харлахты. Кто-то склонял слово «аморалка», обозвал его таежным стилягой, хотел проработать на собрании.

Есть такая манера: уж если начали парня ругать, то надо повесить на него всех собак, а в придачу еще одну дохлую жучку.

Но не успели завести персональное дело, как по чьей-то команде его прикрыли.

Погодаева уволили без проволочек, без широкой огласки. Он уехал из Байкальска, попрощавшись лишь со своими такелажниками.

На пристань его проводила бакенщица. Моросил дождик-мокросей, он смешался со слезами, текущими по ее обветренным щекам.

Уже не первый раз он уезжал, бросая хорошо оплачиваемую работу, оставляя теплый и сытый кров, отрывая от себя ласковые женские руки.

Нет, он не обижал женщин, у которых находил приют. Но бывало, эти руки пытались его оставить при себе, их преданность становилась в тягость.

И пока еще не было случая, чтобы он в своей полусемейной транзитной жизни затосковал по той, кто его когда-то проводил, с кем распрощался.

6

Михеич не оставил своего преемника без советов, инструкций. Шестаков подолгу сидел в его комнатке, и оттуда доносилось «ничего не поделаешь, закон-правило», «это ему плюс», «это тебе минус».

Перебрали всех членов бригады по косточкам, и самым «костлявым» оказался конечно же Садырин. После того как Михеич сдал бригаду, он стал к Садырину намного строже и требовательнее.

Шестаков, понизив голос, чтобы не слышали за стеной, пытался убедить Михеича, что они смогут перевоспитать Садырина, тот перестанет быть паршивой овцой, которая портит все маленькое стадо.

Михеич отрицательно покачал головой.

— Почему же вы тогда держали его в бригаде?

— Характера не хватило, — сознался Михеич. — Моя вина, что я тебе Садырина в наследство оставил. Мы все болтаем: «как на фронте!», «бой за эстакаду», «передний край пятилетки», а нянчимся с... — если б Михеич не лежал в лежку, а был на стройплощадке, он в сердцах сплюнул бы. — Видел, ребята Галиуллина фанеру повесили на эстакаде? «Еще немного, еще чуть-чуть, последний бой — он трудный самый!»

— Значит, убрать Садырина из бригады?

— Да, убрать! — Михеич ожесточился. — Он ведь бегает только два раза на дню: в полдень, когда начинается обеденный перерыв, и в половине пятого, когда шабаш.

— А куда Садырина девать? — по-школьному петушился Шестаков. — Кто-то должен его перевоспитать! Уверен, Садырин с его данными может стать хорошим монтажником.

— Данные-то у него есть, — Михеич вздохнул. — Только без отдачи.

— Вы только минусы Садырина помните. Однако за ним и плюсы водятся.

Шестаков припомнил случай, который вскоре после майских праздников произошел во дворе их дома. На детскую площадку заявились выпивохи с бутылкой на троих.

Согнали детишек с качелей и с горки, уселись за низкорослый столик, на низкорослые скамеечки. Опорожнили бутылку, закусили карамельками, задымили. Женщину, вышедшую во двор и сделавшую им замечание, обругали.

В это время во дворе появился Садырин:

— Убирайтесь или я из вас клоунов сделаю!

После короткой смачной перебранки в ход пошли кулаки. Ребятишки забились в раскрашенный сказочный терем и со страхом наблюдали, как дерутся дяденьки.

Садырин отшвырнул одного, сбил с ног второго, но упустил из виду третьего у себя за спиной. Тот схватил со столика пустую бутылку и трахнул Садырина по голове так, что в руке осталось только горлышко.

Садырин с трудом устоял на ногах. Он схватился за голову — рука в крови. Если бы не густая шевелюра, было бы еще хуже.

Он разъярился и набил морду своему обидчику до того, как первый помог второму подняться. Ни тот, ни другой не рискнули приблизиться — железные кулачищи у этого парня с шевелюрой.

Садырин достал грязный носовой платок и приложил к голове. Он повернулся и посмотрел в сторону ворот.

Пьяная троица отступала, передвигаясь при взаимной поддержке. Двое вели под руки третьего.

Садырин свистнул им вдогонку.

— Больше на глаза не попадайтесь. Не утомляйте меня. А то я вас намочу...

Он праздновал победу, качаясь на качелях с Майсуром Галиуллиным и другими ребятишками.

Михеич слышал об этом происшествии. Он отдал должное Садырину, который не побоялся встрять в драку один против трех, но наставительно напомнил Шестакову, что детская площадка — одно, а стройплощадка совсем другое. В тот майский день Садырин потому и отличился, что, не спросясь, ушел с эстакады раньше времени.

Шестаков еще более неуверенно пробормотал что-то про перевоспитание.

— Ты хуже меня либерал, — сказал Михеич строго. — Это тебе минус.

— Когда командовал отделением, у нас тоже завелся один сачок. Но мы его быстро привели в чувство.

— Отделение, взвод — одна статьи, а бригада высотников... И на фронте так было. Кто-то в разведке мытарился, по-пластунски чаще ползал, нежели ходил во весь рост. А Садырин прокантовался бы ездовым в обозе или в поварах...

— Я уверен, бригада может повлиять на Садырина.

— Наивный ты парень!

Перевоспитать... Если человек так сильно подвержен влияниям, значит, он может поддаться не только хорошему, но и плохому. И подчас плохому — скорее, чем хорошему...

Был и второй вопрос, который потребовал обстоятельного, приватного обсуждения в комнате Михеича.

Нельзя допускать к работе на верхотуре того, кто хлебнул спиртного накануне вечером.

Притупляется чувство опасности. Ухудшается координация движений. Может подвести глазомер. Можно потерять равновесие именно в тот момент, когда за его потерю платят увечьем или жизнью.

Михеич никогда не интересовался алкогольной статистикой. Если говорить по совести, рабочий класс и прежде заливал жажду не только квасом, класс — он тоже выпить не дурак. Но сейчас, по тревожным наблюдениям Михеича, пить стали больше, чем прежде.

И в первую пятилетку, когда Михеич молодым пареньком приехал по комсомольской путевке на Магнитку, были неумеренные любители спиртного. Одно время пьяницам там выплачивали зарплату не в общей кассе, а в специальной будке из фанеры, выпиленной и сколоченной в форме бутылки. Окошко кассира — на том месте, где приклеивают этикетку. Возле кассы-бутылки стояли дети с плакатом: «Нам стыдно быть детьми прогульщиков!» Такая касса похлеще вытрезвителя, гуляки — на виду у всего Магнитостроя, а не только у жен, которые ждали получки. Трудно сейчас Михеичу судить о том, насколько эта касса была законна и уместна. Но спрос на базарный самогон тогда сократился...

Не только вчерашняя выпивка может принести несчастье.

А заядлые рыболовы, ночь напролет просидевшие в лодке с удочками? Одного такого рыбака разморило на солнышке, он сел верхом на балку, прислонился к колонне и заснул.

— Эдак можно заснуть и на том свете проснуться, — выругал его тогда Михеич.

А охотники, которые обрекли себя на бессонницу, чтобы на зорьке караулить тетеревов? Перед такими охотниками нужно закрыть путь на верхотуру, или, как выражался Маркаров, «путь в высшее общество».

Перед сменой бригадир обязан быть наблюдательным психологом. Шестаков этими качествами не обладает, сам знает.

Когда Михеич поправится и займет в бригаде трон «короля земли», ежеутренний контроль он возьмет на себя. Знает, кому верить на слово, а кого следует проверить,

Михеич владеет удивительным умением определять, выпил монтажник накануне или не выпил, можно его послать на верхотуру или нельзя. Просверлит человека испытующим взглядом — надежнее всякого рентгена.

— А ну-ка дыхни! Проверим твое второе дыхание... Опять разыскал свадьбу, где можно было крепенько принять? Если сам себя не урезонишь, после следующей свадьбы распрощаемся. Ну как я тебя на высоту пущу? Сам себя сбросишь или задавишь...

— А если у меня душа наверх рвется? — хорохорился вчерашний свадебный гость.

— Душа твоя — хрен с ней, головы твоей жалко.

Михеич всю смену держал нарушителя на побегушках, гонял по свежему морозцу снизу вверх и сверху вниз по лестницам.

Он помнит, у кого после выпивки слезятся глаза, а с кем нужно неторопливо поздороваться за руку, чтобы проверить: слегка дрожат руки — это ему минус, это Михеич называет «играть на балалайке».

На такой случай у Михеича есть в ходу шутка:

— Помнишь, какой сегодня день недели?

— Понедельник.

— Значит, согласно кинокартине, доживем до понедельника? А если хочешь дожить до вторника — шагай отсюда! Подсобником на монтажную площадку.

— Почему? — ерепенится выпивоха.

— Потому, что удобнее ходить по земле, чем лежать в гипсе или в ящике...

Шестаков обязан быть придирчивым и крайне осторожным. За Погодаевым, Ромашко, Антидюрингом, Кириченковым можно не присматривать, эти в стопку не заглядывают.

А вот за Чернегой такое водится. За Садыриным нужен глаз да глаз, этот может явиться после хмельной вечеринки или бессонной ночи и нарушить закон-правило из-за желания оказаться лишний раз в центре внимания.

Ну а прежде всего нельзя упускать из виду Нистратова.

Нистратов водил многотонный МАЗ, но однажды оказался за баранкой в нетрезвом виде, и его лишили водительских прав сроком на год. Водителям после дальних рейсов полагаются несколькодневные отгулы, иным в эти дни особенно трудно преодолеть искушение.

Нистратов пошел в верхолазы, подвергнув себя строгой самодисциплине. В звании верхолаза ты каждый день обязан быть как стеклышко, сами условия труда заставляют превозмочь пагубную привычку. Пока Нистратов нареканий не вызывает, и жена его, временно проживающая в Иркутске, можно сказать, молится на Михеича.

А Нистратов был благодарен строгому орудовцу, который лишил его водительских прав. Заставил тогда подуть в стеклянную трубочку, и позеленела ватка от винных паров. Заторопился бы в обратный рейс — мог убиться, мог сделать аварию, угодить под суд. Гололедица в тот день была зверская, не дорога, а каток для фигурного катания, да еще залитый под уклон. Вполне мог не доехать до пункта назначения на этом белом свете, не попал бы в бригаду Михеича и не прозвали бы его Лишенцем.

Он принес из поликлиники плакат и повесил в общежитии у себя над головой. На плакате черный силуэт — лохматый парень с низким лбом, отвисшей челюстью — и крупно написано: «Алкоголь — нервный яд, враг ума». А внизу помельче: «Даже от одной рюмки понижается способность к умственной работе, быстрее наступает утомление, труднее следить за ходом мысли собеседника».

Нистратов называл этот плакат «мой портрет», потому что изображенный там парень чем-то в профиль был похож на него. Нистратов тоже ходил взлохмаченный.

Впрочем, сходство все уменьшалось. Уже давно на нем аккуратная роба, подстрижен, побрит, да и вовсе он не мрачный молчальник, каким показался вначале, а любитель песен, на работе не стесняется подмогнуть товарищу.

В поликлинике сказали, что алкоголизм передается по наследству, и это беспокоило, угнетало, потому что Нистратов-отец умер от белой горячки, а у Нистратова-сына подрастал Петька.

Спасибо Михеичу и всем ребятам — никогда не подносили назойливо стаканчик, не заговаривали на больную тему, Маркаров не отпускал шуток по его адресу, следили, чтобы он не заглядывал в винный магазин, широко известный у пьянчуг под названием «Мутный глаз».

Даже вблизи магазина Нистратову появляться небезопасно, там вечно отирались, околачивались его бывшие собутыльники. Трясущимися руками собирали по «рваному», скидывались «на троих», если брали красненькое — бормотуху, гамыру, косорыловку или «подловыгодное», — то «на двоих». В одиночку брали бутылку стоимостью в рубль семь копеек, это пойло именуется «арабский коньяк Чары Нила», что в обиходе расшифровывается — «чернила».

Непьющий теперь Нистратов продолжал встречаться со своим дружком по автобазе долговязым Лукиных, старожилом местного вытрезвителя. Лукиных про всякий случай носил в кармане граненый стакан. Он с уважением называл себя «шофер первого класса», но, напившись, начинал буянить, за что и получил кличку Выбей Окна.

Так вот Шестаков не должен забывать, что Нистратов может легко сорваться с резьбы...

— С одной стороны, наука утверждает, что добро и зло не заложены в наших генах, что преступниками не рождаются, — сказал Маркаров в глубоком раздумье, обращаясь к Погодаеву; они были вдвоем в комнате. — Статистика между тем утверждает, что девять десятых всех уголовных преступлений совершаются в состоянии опьянения.

— Значит, Мартирос, можно опасаться наследственной преступности? — спросил Погодаев.

— Да, тут есть о чем поспорить ученым.

Михеич напомнил новому бригадиру Шестакову и про несчастный случай вскоре после их приезда в Приангарск. Опытный монтажник, поутру, казалось, трезвый, но изрядно выпивший накануне, полез на верхотуру и взялся за тяжелый гаечный ключ. Хотел закрутить до отказа болт, а тот плохо поддавался. И тут на парня нашло затмение, забыл, в какую сторону закручивают болт — к себе или от себя. Крутанул изо всех сил в противоположную сторону, когда никаких усилий не требовалось, потерял равновесие, сорвался с подмостей — кувырк из жизни..,

Шестаков мечтал сколотить дружную бригаду, чтобы опереться на единомыслие-единодушие всех монтажников. Удастся ли ему это?

Отныне все определят взаимоотношения бригадира и членов бригады. Поведение Шестакова будет зависеть не только от его склонностей, но не в меньшей степени от склонностей его подчиненных.

Он понимал: выбрали не потому, что у него обнаружились особые достоинства, которых лишены другие. Отдали предпочтение потому, что недостатков у него меньше, чем у других.

В армии не только единая форма одежды — летняя или зимняя, не только оружие одинаковое. Чаще всего и задача перед солдатами отделения ставится на занятиях, на учениях одна и та же, спят все в одной казарме, для всех одно меню, на одно время увольнительные в город...

— Оказывается, — признался Шестаков, — выполнять приказания намного легче, чем самому их отдавать. Командовать на «гражданке» трудней, чем в армии. Здесь не скажешь, как любил твердить горлопан старшина нашей роты бывшим студентам: «А если вы все такие умные, то почему не научились ходить строем?..»

Армейская практика, воспринятая бездумно, могла Шестакову сейчас не столько помочь, сколько помешать.

Он начал с самого простого — мобилизовал минуты, которые растрачивались впустую.

Чуть ли не извиняющимся тоном, но при этом категорично, отменил коллективные перекуры. А что прикажешь делать в это время некурящим? Пусть Маркаров, Садырин или Нистратов, если кому-то из них приспичило, курят, когда бригада работает. Сразу станет видно, кто глубокомысленно бездельничает, стараясь растянуть паузы между двумя затяжками.

Новому бригадиру предстояло повседневно искать и находить минуты, чтобы, по его словам, «спрессовать время».

Очень важно укрупнить монтаж конструкций на земле до их подъема. Здесь Шестаков часто нуждался в советах Михеича, Ромашко или опытного такелажника Погодаева.

Чем пристальнее он приглядывался к своим подопечным, тем явственней становилась их непохожесть друг на друга.

Кажущееся сходство характеров, столь желанное, удобное для бригадира, было поверхностным, мнимым и быстро улетучивалось.