Помоги проекту - поделись книгой:
А можно ли поговорить с мсье Альберле?
Совершенно исключено. Мсье Альберле занят своей постоянной работой.
Но разве он не может на минуту ее прервать?
Прервать? Прервать работу, которой он занят дни и ночи напролет вот уже тридцать лет? Исключено! К тому же мсье Альберле — человек на редкость раздражительный. Переступать порог его кабинета — задача весьма неприятная, ведь это значит помешать его труду. И то и другое — предприятие рискованное. Нельзя ли помочь мсье каким-нибудь другим способом?
Доктор Циммертюр задумался. Он опять оказался у двери, которая, возможно, вела в прошлое. Вчера эта дверь называлась Йозеф, сегодня — Альберле. Йозеф повел доктора по ложному следу, но Циммертюр нашел верную дорогу и продвинулся по ней настолько, насколько это можно было сделать с помощью Йозефа. Теперь он должен найти ключ к сердцу мсье Альберле. Какого свойства может быть этот Сезам?
— Разрешите спросить, в чем состоит великий труд мсье Альберле? — обратился он к молодому библиотекарю. К удивлению доктора, молодой человек с трудом подавил улыбку.
— Извольте, — ответил он. — Это не тайна. Вот уже тридцать лет мсье Альберле занят одним: он находит и комментирует все места в произведениях мировой литературы, где упоминаются эльзасские вина. Это не просто великий труд — это дело его жизни!
Доктор тоже улыбнулся.
— Неужели?
— Истинная правда. Мсье Альберле самый пламенный патриот во всем Эльзасе.
— Клянусь Вакхом, он прав! — воскликнул доктор. — Можно ли оказать своей родине более прекрасный сыновний почет? Стало быть, сам он тоже — усердный служитель виноградной лозы?
— Отнюдь! Прошло уже много-много лет, с тех пор как врачи запретили ему пить вино. Но подобно Данте, который так и не смог забыть свою юношескую любовь, Беатриче, мсье Альберле не может забыть годы, когда он делом оказывал почет эльзасским винам, и подобно Данте он остался верен своей любви.
— Как трогательно! — пробормотал доктор. — Но у меня есть некоторые сомнения насчет того, будто он не пьет вин, которые славит. Вчера я познакомился со знатоком вин, который утверждал то же самое, но…
Библиотекарь начал выказывать нетерпение:
— Могу ли я помочь вам чем-нибудь еще?
Мысль доктора металась в поисках решения. Он хотел, он должен был поговорить с тем, кто оставался единственным звеном, связывающим страсбургскую библиотеку с прошлым, но как этого добиться? Уговоры тут не помогут, это он понял. Рекомендательное письмо? Но где его взять? Да и примет ли его во внимание мсье Альберле? Едва ли! Доктор знал эту разновидность мономанов: все, что лежит вне круга их интересов… Эврика! Нашел! Именно к тому, что его интересует, и надо воззвать.
— Минутку, — сказал он, обращаясь к молодому библиотекарю, и быстро набросал что-то на своей визитной карточке. — Будьте добры, передайте ее мсье Альберле. Каким бы он ни был раздражительным, он не может отнестись к этому иначе, чем как к дружеской любезности. Прочтите сами!
Библиотекарь взял карточку и прочитал:
Доктор Йозеф Циммертюр из Амстердама просит разрешения сообщить мсье Альберле голландские свидетельства о Риквире.
Библиотекарь, поколебавшись, исчез в задней комнате, откуда донеслось раздраженное хмыканье. Очень быстро возвратившись, он кивком дал просиявшему доктору понять, что его миссия увенчалась успехом. Теперь надо было умело разыграть свою карту, проявив надлежащее хладнокровие.
Немного погодя в дверях задней комнаты показался маленький седовласый господин в пиджаке, профилем поразительно напоминавший Сократа. Запустив в волосы пятерню, он раздраженно моргал, ослепленный дневным светом. Было совершенно очевидно, что его оторвали от серьезнейших изысканий и он вот-вот выйдет из себя. Пробормотав несколько слов, библиотекарь указал на доктора Циммертюра. Господин Альберле подкатился к доктору, который отвесил ему глубокий поклон.
— Вы хотите поговорить со мной?
— Я взял на себя смелость…
— Вы хотите сообщить мне голландские упоминания о Риквире?
— Да.
— Можете ли вы сделать это как можно быстрее? Мне некогда.
Альберле свесил голову набок, полузакрыл глаза и ждал голландских данных, зажав в левой руке блокнот, а в правой карандаш. Он как две капли воды походил на мудрую сову, ничего не видящую при свете дня.
Доктор откашлялся.
— Данные эти приводятся в моих мемуарах, в их второй части.
— В ваших мемуарах? Где и когда они изданы?
— Они еще не изданы.
— Что? Не изданы?
— Нет.
— Правильно ли я расслышал? Может, они еще и не написаны?
— Я как раз пишу одну из глав. И речь в ней, в частности, идет об Эльзасе, и две бутылки Риквира, которые я вчера выпил, будут играть в этой главе важную роль.
Господин Альберле выронил карандаш и блокнот. И расширенными глазами уставился на доктора.
— Вы издеваетесь надо мной, мсье!
— Издеваюсь над вами? Позвольте мне самым решительным образом опровергнуть это утверждение.
— Вы надо мной издеваетесь!
— Да нет же!
— Издеваетесь!
— Так значит, вы осмеливаетесь утверждать, что мои мемуары лишены значения? Вы сомневаетесь в том, что они через некоторое время будут изданы? И разве вы не опередите свое время, если уже сейчас опубликуете сведения, содержащиеся в мемуарах, которые, возможно, будут опубликованы только через несколько лет? И разве не величайший триумф для ученого — опередить свое время? Ответьте мне, мсье Альберле, разве я не прав?
Господин Альберле заморгал, глядя на лунообразное лицо доктора, приоткрыл было рот, чтобы дать волю своей ярости, закрыл его, взлохматил острую бородку, снова пригладил ее, продолжая пожирать глазами доктора. И вдруг его сократовская физиономия озарилась улыбкой фавна. Протянув руку доктору, он сказал:
— Вы поймали меня на мою же наживку! Вы хотите говорить со мной о чем-то другом. Признайтесь. О чем же?
Доктор с чувством крепко пожал протянутую руку.
— Я позволил себе прибегнуть к военной хитрости, потому что меня уверили, что это необходимо. Я рад, что вы не рассердились! Да, мне необходимо с вами поговорить. Подобно пилигриму я совершаю паломничество к вашей памяти, мсье Альберле. В ее сокровищнице хранится нечто, имеющее для меня такое же значение, как для вас литературные цитаты! Если вы не помните того, о чем я хочу вас спросить, возможно, никто на свете этого не помнит.
На лице господина Альберле вновь выразилось нетерпение:
— О чем вы хотите меня спросить? Где и когда это происходило?
— Это происходило здесь, — ответил доктор. — Двадцать лет назад.
— Двадцать лет назад? — переспросил историограф эльзасских вин. — В тот год особенно хорош был один сорт Траминера. Он часто упоминается в литературе.
— Очень рад, — искренно сказал доктор. — Сожалею только, что мы не можем отведать его во время нашей беседы. Но вот о чем я хочу вас спросить. — И помолчав, добавил: — Двадцать лет назад эту библиотеку посещал итальянец, граф Пассано.
Доктор снова помолчал, с надеждой вглядываясь в лицо седовласого любителя эльзасских вин: может, это имя пробудит в нем какие-нибудь воспоминания. Нет, никаких воспоминаний не пробудилось. Мсье Альберле запустил пальцы в бороду и забормотал про себя:
— Какая удача! Есть одно упоминание о Траминере того года, о котором я забыл. У Мориса Рабюссона. Кажется, в его книге «Волхвы без звезды». Да, по-моему, именнотам.
— Мсье Альберле, — сказал доктор, — я не смею больше отвлекать вас от вашего труда ради моих смешных и ничтожных изысканий. Есть вещи, куда более заслуживающие вашего внимания. Еще раз простите, что оторвал вас. До свидания.
Старый исследователь растерянно уставился на доктора. Потом, рванув себя за волосы, спросил:
— Я, кажется, не слышал, что вы сказали. Что вы сказали?
— Мсье Альберле, — торжественно произнес доктор, — вам некогда.
— Мсье, — еще торжественней возразил летописец эльзасских вин. — Время у меня есть. К тому же я вам обязан. Разве вы не обогатили меня голландской цитатой о Риквире и не навели меня на мысль о французской цитате, посвященной Траминеру.
Доктор поклонился.
— Я хотел вас спросить только об одном — помните ли вы итальянца, графа Пассано, который двадцать лет назад каждый день приходил в вашу библиотеку? И имеете ли вы представление о том, что он здесь изучал?
Господин Альберле покачал головой.
— Это был высокий красивый мужчина с орлиным носом, — продолжал доктор. — Он жил в гостинице «Турин». Помните ли вы его?
Господин Альберле снова покачал головой, на сей раз более равнодушно.
— Его пребывание здесь было отмечено странным событием, — гнул свое доктор. — В один прекрасный день ему пришлось бежать из Страсбурга с маленькой дочерью и ее гувернанткой. Он спасал если не свою жизнь, то по крайней мере свободу. Накануне вечером его вызвал на дуэль другой итальянец, которого граф серьезно ранил. А дуэли были запрещены… Вам это ни о чем не напоминает?
Было совершенно очевидно, что мысли мсье Альберле строевым маршем вновь двинулись вспять к сборнику цитат из всемирной литературы. Голова доктора лихорадочно заработала. Быть может, мсье Альберле был единственным звеном, соединяющим доктора с прошлым. Если он ничего не добьется от Альберле, ему придется отказаться от своих поисков или искать вслепую в надежде на помощь случая. Старый чудак не может или не хочет вспоминать. Но почему? Не потому ли, что все, до сих пор рассказанное доктором о графе Пассано, принадлежало другому миру — не тому, в котором обретался мсье Альберле? Наверняка именно поэтому. Если бы можно было процитировать какое-нибудь высказывание графа об Эльзасе и его винах!
— Мсье Альберле, — заговорил он, — последний вопрос! Если я скажу вам, какое вино пил граф Пассано, вдруг это поможет вам его вспомнить? Конечно, если вы когда-нибудь его видели!
— Может быть, — согласился отставной почитатель Бахуса. В нем вдруг забрезжил интерес. — Как вам это пришло в голову? И что же он пил?
— Я узнал это совершенно случайно, — с бьющимся сердцем сказал доктор. — От сомелье Йозефа, с которым я беседовал вчера вечером. Граф каждый вечер сидел в летнем саду отеля «Турин»…
— Я сам сидел там двадцать лет назад! — пробормотал седовласый исследователь вин. — Это было тогда, когда я еще мог пить дивные напитки моей родины. В отеле был отличный винный погреб и — но к делу! Что пил граф?
— Он пил Гоксвиллер, — сказал доктор. — Каждый вечер, по словам Йозефа, он опорожнял две бутылки…
Летописец эльзасской виноградной лозы прервал доктора на полуслове.
— Гоксвиллер! — воскликнул он. — Моя любимая марка, эссенция моей юности, эликсир моих зрелых лет, бальзам, которым я смазывал мои деревенеющие члены, пока шарлатаны не наложили на это запрет, предоставив мне выбирать между вином и водами Стикса. Не совершил ли я ошибки, сказав прости нежнейшему и приятнейшему из всех виноградных соков Эльзаса? И разве в «Друге Фрице» на странице сто двадцать три не написано…
Прервав себя на полуслове, он с улыбкой посмотрел на доктора.
— Я опять забылся, — сказал он, — И забыл, что для вас самое главное. Я вспомнил одного человека. Гоксвиллер! Почему вы мне сразу не сказали?
— Я сам задаю себе этот вопрос, — кивнул доктор. — Но стало быть, вы помните — в самом деле, что-то помните?
— Конечно, теперь я вспомнил, — сухо сказал господин Альберле. — Как я могу забыть человека, который едва не выпил весь запас моего любимого вина урожая 1893 года? Нет, на этом берегу Стикса я его не забуду! Я помню его так, как если бы это было вчера. Но что вы хотите от меня услышать? Вы знаете, как он выглядел, вы лучше меня знаете, что он здесь делал, — что же вы хотите узнать?
— Я уже сказал вам это, мсье Альберле. Я хочу знать, что он изучал в часы, когда не пил Гоксвиллер! Он день за днем проводил в этой библиотеке. Так сказал сомелье Йозеф.
Мсье Альберле медленно сдвинул седые брови. Видно было, что он думает, думает напряженно. Результаты своих раздумий он выдавал бормотанием коротких фраз:
— Он приходил сюда… верно… сидел здесь день за днем… верно… я обратил внимание на то, что он читает… верно… потому что узнал в нем того, кто сидел в летнем саду отеля. Но что же он читал? Что же это было? Что это было?
Бормотание умолкло. Господин Альберле продолжал думать беззвучно. Доктор, волнуясь, затаил дыхание. Окажется ли нить Ариадны прочной или оборвется? Не заблудится ли мысль старого оригинала и не приведет ли его назад к литературным цитатам? Или после двадцатилетних блужданий по лабиринту она выведет его из потемок на дневной свет?
И вдруг господин Альберле рассмеялся. Его лицо осветилось торжеством, смешанным с легким презрением. Торжество, несомненно, касалось проделанной им умственной работы, презрение — ее результатов.
— Вы хотите знать, что ваш граф читал в здешней библиотеке? Извольте, я вам скажу. Но мне совершенно непонятно, чем вас может интересовать его чтение и какой интерес оно могло представлять для него самого!
— Без сомнения, оно не имело отношения к истории эльзасских вин, — пробормотал доктор. — Это я чувствую по вашему тону. Так что же он изучал, мсье Альберле?
— Путешествия Марко Поло! — воскликнул, громко расхохотавшись, хроникер пресловутых вин. — Всего-навсего Марко Поло! Никогда никаких других книг. И с утра до вечера! Теперь вы узнали все, что хотели. С вашего разрешения… Прощайте.
— Но, — начал было доктор.
Господин Альберле его не услышал. С развевающимися волосами и колыхающимися полами пиджака он стремительно удалялся в святилище, где праздновал чернильные триумфы эльзасских вин.
Спустившись уже до половины лестницы, которая вела к выходу из библиотеки, доктор вдруг круто остановился и стал прочищать нос.
Этим вторым движением он хотел замаскировать первое. Ибо остановился он от изумления.
По лестнице поднимался не кто иной, как молодой человек, которого несколько дней тому назад доктор видел в Амстердаме, а накануне вечером в своем отеле в Страсбурге, — тот самый молодой человек, который так явно интересовался делами графини ди Пассано.
Глава шестая
Продолжение библиотечных изысканий
Встреча на лестнице в библиотеке привела к тому, что доктор Циммертюр прямиком направился в администрацию отеля, чтобы узнать имя незнакомца. Узнать его оказалось нетрудно. Незнакомца звали Уго делла Кроче. Последнее местопребывание — Париж. Цель путешествия — научная работа. Возраст — двадцать девять лет.
Вот все, что следовало из листка, который заполнил приезжий, вот все, что было известно администрации отеля. Доктору Циммертюру, который был бы не прочь узнать немного больше, пришлось удовлетвориться этими сведениями. Но когда после ланча доктор вернулся в библиотеку, синьор делла Кроче очень скоро выветрился у него из памяти, как если бы вообще никогда ему не встречался.
Дело в том, что младший библиотекарь выдал доктору книгу, которая была любимым чтением ее отца — «Книгу о разнообразии мира, или Путешествия Марко Поло». Доктор был с книгой знаком, но читал ее давно и, начав читать теперь, вновь почувствовал волнение. Когда он раскрыл страницы в зеленом переплете, ему показалось, будто он распахнул два окна в ослепительный солнечный мир Азии! Одно путешествие сменяло другое, к небу тянулись минареты и пагоды, по желтым пустыням, плавно покачиваясь, брели верблюды, от сотен сожженных городов поднимался дым, а по степям на длинногривых конях летели стаи косоглазых лучников. Перед глазами доктора вставала средневековая Азия, Азия XIII века, кипучая круговерть желтых орд, которые незадолго до того стояли в самом сердце Европы. Теперь прибой отхлынул, однако власть великих татарских ханов все еще простиралась от Тихого океана до восточных границ Германии. Над головами сотен поставленных на колени народов, словно непостижимые яростные тайфуны, бушевали вихри переменчивой ханской воли. По приказу татарских владык из земли вырастали и сказочные дворцы, и пирамиды из черепов; в мгновение ока людей возносили до самых высоких званий или, выколов им глаза, бросали на съедение собакам. Но в древнем Китае, где ханы отобрали власть у местных властителей, воцарилась цивилизация, которой суждено было мало-помалу победить бородатых захватчиков, цивилизация, подобной которой не знала тогдашняя Европа. От города к городу тянулись прямые дороги, и одна сторона, предназначенная для колес, была выложена кирпичом, а по другой, земляной, мчались быстроногие кони великого хана. По обочинам дорог были высажены ветвистые деревья. На одинаковом расстоянии друг от друга располагались станции, где приезжий находил все необходимое, дома, обставленные так, что в них не стыдно было принять даже царствующих особ; на каждой станции держали наготове четыре сотни лошадей, чтобы каждый мог сменить своих усталых коней. В Ханбалу или Пекине, куда вели все дороги, находился правительственный монетный двор. Там печатались бумажные деньги — изготовляли бумагу из коры тутового дерева. Эти деньги имели хождение во всей стране; на каждой купюре стояли подписи нескольких чиновников, а того, кто пытался их подделать, карали смертью. В каждой провинции находились житницы, куда в урожайные годы ссыпали зерно, чтобы в недород раздавать населению. Если в каком-нибудь районе урожай был плох или велик падеж скота, туда наряжали особых чиновников — проверить, как обстоят дела, и освободить жителей от налогов.
Европа ничего не знала об этой цивилизации, зато ей были известны шелк и пряности, которые можно купить на Востоке и которые в Европе ценились на вес золота. Чтобы привезти их на родину, в 1271 году от Рождества Христова из Венеции выехали трое: мессер Марко Поло, его отец Николо и его дядя Маффио. Через Малую Азию, Армению и Среднюю Азию устремились они к своей далекой цели, и редкому смертному удавалось когда-нибудь совершить подобное удивительное путешествие. Три года продолжалось оно. Оно привело их в страну, где царствовал Горный Старец, глава секты тайных убийц, — чтобы подстрекнуть своих приверженцев к подвигам, он дарил им райское блаженство в своих садах; оно привело их в страну Тонокаин, где тянется необъятная степь — там, по словам местных жителей, сражались друг с другом Дарий и Александр, там растет arbor secco — сухое дерево, ветви которого увешаны солнечными и лунными плодами. Обитатели Кашмира превосходят другие народы в искусстве магии: в их власти заставить говорить своих идолов, навести тьму на светлый день и творить еще другие чудеса. А в пустыне Лоб, по рассказам, живет бесчисленное множество злых духов, которые вызывают удивительные миражи, чтобы погубить путешественника. Подражая голосам его друзей, они сбивают путника с дороги; ночью ему слышится топот громадной конницы, и он идет на звук, но, заблудившись, погибает от жажды. Вот какие опасности таит эта пустыня, путешествие по которой длится тридцать дней.
Но миновав все опасности и ловушки чужеземных стран, мессер Марко Поло приехал наконец ко двору великого хана Кублая в Ксанду. Неслыханные богатства ждали там человека, опытного в делах коммерции, ибо в Ксанду и Ханбалу стекались все торговцы из восточных стран, чтобы предложить свои товары всемогущему правителю татар. Но еще больше мог выиграть тот, кто сумел бы заслужить дружбу Кублай-хана, а мессер Марко Поло ее заслужил. Семнадцать долгих лет использовал его великий хан для самых доверительных поручений. Снабженный золотой табличкой, на которой был выгравирован ханский знак, чужеземец из Венеции объездил все части необъятного царства, от Пекина до Миена в Бирме и от Ханчжоу на берегу океана до Синдафу на границе с Тибетом. И три года был наместником в богатом городе Янгуи.
Он заслужил славу и богатство, он увидел то, чего до него не случалось видеть ни одному европейцу, и стяжал такие знания, которых до него не имел никто. С большим трудом удалось мессеру Марко покинуть царство Кублай-хана, потому что всей душой полюбил его хан. Но в конце концов ему все же это удалось, и в 1295 году от Рождества Христова мессер Марко наконец бросил якорь в венецианских водах. Он думал, что его встретят с почетом и восхищением. А встретили его с недоверием.
Когда он рассказывал о пустыне Лоб, где звучат неведомые голоса, ему верили; когда он рассказывал о диких зверях в Индии, его слова никто не оспаривал. Не сомневались слушатели и тогда, когда он описывал остров Мадагаскар, где обитает птица Рок, которая без труда поднимает своими когтями слона.
Но когда он описывал город Кинсаи, который в окружности имеет сто миль, в котором двенадцать тысяч мостов, а каждая из десяти главных торговых площадей тянется на две мили и может разом вместить пятьдесят тысяч человек, когда он описывал это, слушатели давились от смеха. Когда он рассказывал о предназначенном для празднеств дворце, в котором было столько покоев и павильонов и такое множество драгоценных сосудов, блюд и скатертей, что сто свадеб и пиров могли происходить там одновременно и участники их не мешали друг другу, — когда он рассказывал об этом, люди корчились от хохота. А когда, наконец, чтобы дать представление о величине города, он рассказывал о том, сколько съестных припасов потребляли его обитатели, и о том, что одного только перца, товара мелкого, уходило в день сорок три воза, а каждый воз равен был двумстам двадцати фунтам, когда он рассказывал это, венецианцы уже не могли совладать с собой; они плакали от восторга, ведь они знали, что каждое зернышко перца ценится на вес серебра, и они в упоении кричали рассказчику:
— Ну и здоров же ты врать, мессер Милионе! Ей-богу, складно врешь!
Мессер Милионе, господин Миллион — так прозвали Марко Поло его земляки, потому что цифры, которые он приводил, казались им до смешного преувеличенными. Мессер Милионе! Все его рассказы о бесчисленном множестве восточных стран были плодом его фантазии. Мессер Милионе! Можно было слушать развесив уши, как он жонглирует удивительными огромными цифрами, но верить ему — ну уж нет, увольте! И здоров же ты врать, мессер Милионе! Клянусь Мадонной, складно врешь! Расскажи нам еще какую-нибудь историю!
Поделиться книгой: