Доктор Z

— Дитя мое! Я хочу спасти его и потому верю, что смогу сделать это.

— Но каким образом, доктор, каким образом?

На лице доктора вдруг появилось выражение необычайной хитрости. Он заворочал белками глаз, приподнял плечи и развел руками — жест, который говорит: деловая тайна, дорогой друг, маленькая деловая тайна, дорогая моему сердцу маленькая деловая тайна!

— Вздорная мысль! Больше ничего! — гортанным голосом проворчал он. — Вздорная мысль, больше ничего! Но, дорогая моя, я думаю…

Его глаза скрылись под веками, а голос перешел в дискант. Когда Рашель Рейсбрук вышла, она крепче обыкновенного ухватилась за перила, и ее тело тряслось от истерического смеха.

4

— Министр юстиции принимает, пожалуйте!

Доктор Циммертюр, мигая и прищуриваясь, вошел в большую комнату с высокими окнами, на которых не было гардин. За педантично прибранным письменным столом сидел господин средних лет с лысой головой. Свет, вливавшийся через окна, наполнял каждый уголок, каждый закоулок; нельзя было обнаружить ни малейшей пылинки; вся комната, казалось, говорила: «Осмотри меня! Мне нечего скрывать, я пристанище неподкупного правосудия, мой господин — его представитель, и его душа — моя душа».

— Доктор Циммертюр?

Ученый поклонился.

— Вы просили аудиенции, — сказал человек с лысой макушкой, пронизывая посетителя глазами, колючими, как бурав. — Я дал вам ее исключительно по одной только причине. Я хочу предотвратить повторение вашего посещения. Если бы я не уважил вашей просьбы, вы, конечно, — он смерил доктора взглядом, — бросились бы к прессе, и прежде чем я успел бы изложить свое мнение, на меня накинулась бы целая свора бумагомарателей. Я изложу свои взгляды и надеюсь, что вы, как ученый или псевдоученый, честно передадите мои слова дальше. Для верности…

Он остановился. Доктор подхватил нить разговора.

— Для верности, — вставил он, — вы решили записать весь наш разговор на диктофоне. Не правда ли, вон там, кажется, мембрана диктофона?

Министр выпрямился. Его взгляд стал еще более колючим.

— Гм-гм. Так вы это заметили! Вы человек наблюдательный — но это ведь естественно, необходимо при вашей… профессии. Вы правы. Я, как вы написали, являюсь другом научного прогресса и, во избежание всяких неожиданностей, приказал поставить здесь диктофон. Он может записывать разговор в течение получаса, ну а это меньше того срока, который я намерен уделить вам.

Он снова сделал паузу и нажал какую-то кнопку, очевидно для того, чтобы пустить диктофон в ход. С той стороны стола, у которой сидел доктор, раздался негромкий голос:

— Диктофон — прекрасно! Черт его знает, если… Ха-ха-ха!

Фраза закончилась хихиканьем. Глаза министра, поставленные очень близко друг к другу, вспыхнули, и его подбородок от негодования задрожал, как будто его владелец что-то жевал.

— Черт его знает, если не… что? — повторил он. — Странный способ выражения даже у… даже у так называемого ученого! Да, я говорю: так называемого. Только как такового я и согласился принять вас. Принимая вас, я принимаю депутацию знахарей всей нашей страны. К вам, главе депутации как в том смысле, что вы первый были приняты мной, так и в том, что вы являетесь представителем самой отвратительной формы современного знахарства, — к вам я обращаюсь с приветствием, с каким нахожу нужным обратиться ко всем этим господам: берегитесь! Закон, представителем которого я являюсь, не потерпит какого-либо надувательства с вашей стороны. Руки закона длинны, если бы даже…

— Если бы даже руки представителя были коротки, — прошептал с другой стороны почтительный голос.

Министр юстиции подскочил со своего места.

— Что вы сказали? Я сказал, что рука правосудия длинна, хотя иногда может показаться, что ваши пальцы длиннее. Вот это приветствие я и прошу вас передать вашим коллегам.

Господин Рейнбюрх надавил кнопку и остановил диктофон. Он привстал. Было бы невозможно дать понять яснее, что аудиенция кончена. Но министр ошибся в своих предположениях.

Доктор Циммертюр продолжал неподвижно сидеть на месте. Выражение его лица представляло собой неподражаемую смесь раздражения и добродушия.

— Я пришел не для того, чтобы передать потом от вас какое-либо приветствие тем господам, которых вы называете моими коллегами. Я должен сказать вам одну вещь. Вы, который поносите мою науку, который называет ее знахарством, пробовали ли вы когда-нибудь… изучать ее?

Министр юстиции презрительно выпятил губы:

— Мое время слишком дорого для того, чтобы…

— Вы судите, не ознакомившись с ней?

— Я достаточно читал о ней…

— Книг?

— Если не книг, то газет, чтобы…

— Газет? Разве по газетам вы судите о других вещах? Вы принимаете решения, основываясь на сплетнях, или вы вникаете в дело?

Рот министра юстиции сохранял прежнее презрительное выражение, но, отвечая, он несколько отвел в сторону глаза:

— У меня нет никакой возможности заниматься всякими пустяками…

— Пустяками! Неужели вы считаете пустяком изучение законов нашей душевной жизни — той части нашего существа, которая ставит нас на более высокий уровень в сравнении с животными? Вы назвали меня знахарем и мошенником. Я мог бы — и с большим правом — ответить вам тем же, но я этого не делаю, хотя у вас нет свидетелей, — доктор, улыбаясь, показал на остановленный диктофон, — а будь он, я имел бы бесспорного свидетеля того, что вы позволили себе выражение, позорящее мою честь. Но зато я требую удовлетворения!

На лице министра юстиции отразилась целая гамма настроений — начиная с гнева и кончая изумлением. Его рука протянулась к кнопке диктофона, но остановилась на полдороге. Наконец он разразился смехом, как человек, который осрамился и готов признаться в этом всем, кроме себя самого.

— Удовлетворения? В какой же форме должно быть это удовлетворение?

— Вы должны согласиться, чтобы я проанализировал вас.

Господин Рейнбюрх широко раскрыл глаза; они стали похожи на маленькие бусинки из каменного угля.

— Я должен согласиться, чтобы вы проанализировали меня? Уж не считаете ли вы меня уголовным преступником?

Скрестив руки на груди, доктор Циммертюр произнес глухим голосом:

— Я отвечу вам цитатой из Гамлета: «Я сам, пожалуй, честен, дорогой Горацио, но я могу обвинить себя в таких вещах, что кровь застынет в твоих жилах!»

Его голос непроизвольно приобрел тот горловой оттенок, какой всегда слышался в нем, когда доктор начинал говорить с пафосом. Господин Рейнбюрх разразился почти искренним смехом.

— Вы цитируете неверно, — клохчущим голосом проговорил он, — констатирую это как филолог, но все равно, вы — забавный шутник! Случайно у меня есть свободных полчаса. Анализируйте меня, как вам это заблагорассудится, а результат сообщите в печать! Снять мне сюртук?

Доктор тихо и глубоко вздохнул. Вступление было тяжелым, но он достиг большего, чем смел надеяться. И во всяком случае, он на небольшой, небольшой шаг ближе к самой сущности проблемы!

Он начал производить анализ обычным способом, попросил пациента следовать ассоциациям, не заботясь о том, куда они приведут его, и тотчас же рассказывать обо всем, что всплывает в сознании. Господин Рейнбюрх беспрекословно слушался. Было заметно, что эта процедура забавляла его. Доктор закидывал умело выбранные словечки, как закидывают леску, но тщетно — ничто не попадалось на его удочку. Господин Рейнбюрх отвечал не колеблясь на все вопросы, и спокойный поток его речи свидетельствовал о том же, что и обстановка конторы, что и свет из окна: integer vitae. Вдруг доктор прервал сеанс.

— Довольно! — сказал он. — Диагноз таков: первоклассное психическое равновесие, необыкновенная наблюдательность, большая наклонность к порядку и изумительная память. Позвольте поздравить вас с такими необычайными преимуществами, а страну с таким министром юстиции.

Господин Рейнбюрх улыбался, видимо польщенный. Доктор раздумывал, и его мысли были очень невеселы. Тот шаг вперед, который, как ему казалось, он сделал, не привел ни к чему; анализ, на который он возлагал все свои надежды, не привел ни к какому результату; он топтался на месте, кинулся в атаку и был разбит. Доктор как бы в тумане увидел личико со смелыми серыми глазами, увидел, как они потухли, как они наполнились безграничным отчаянием. Может быть, решиться заговорить о деле Герарда Рейсбрука? Есть ли у него какие-нибудь шансы достигнуть удачи там, где он потерпел поражение? Конечно нет — но если он не сделает этого и если ничего не случится, выражение отчаяния неизбежно появится в серых глазах.

Что-то случилось.

Господин Рейнбюрх сидел с таким довольным видом, какой бывает у человека, который только что совершил свой первый полет и остался целым и невредимым.

— Вы поздравляли меня с моей памятью, — начал он, — и вы были правы. У меня великолепная память, но…

Он остановился, сдвинул брови и вдруг резко переменил тему:

— Какое сегодня число?

— Двадцать шестое, — не задумываясь, ответил доктор. — Запамятовали, ваше превосходительство?

Взгляд министра юстиции устремился в угол, и одними губами он произнес слово:

— Суббота, — пробормотал он, но пробормотал достаточно громко, так что доктор мог уловить его. — Ранее понедельника специалист из Лондона не может быть здесь, а Донкебек… Черт возьми!

И опять его взгляд устремился в угол комнаты. Из-за книжных полок виднелся небольшой кусок дубовой панели. Что это? Действительно дубовая панель? Доктор стал думать с интенсивностью одержимого. Если это не дубовая панель, так что же такое? С быстротой молнии он мысленно представил целый ряд возможностей и остановился на одной из них. Но если допустить, что он не ошибся, подводило ли это ближе к цели? Никто не мог знать этого, — но во всяком случае, у него не было времени, чтобы разыгрывать Гамлета.

— Ваше превосходительство! — сказал он. — Разрешите мне помочь вам открыть несгораемый шкаф?

Если бы мы сказали, что министр удивился, это не соответствовало бы истине; казалось, министра поразила молния.

— Несгораемый шкаф? — пролепетал он. — Что?

— Смею думать, что у меня есть глаза и уши, — сухо ответил доктор, но его пульс участился. — Вон там, в углу, у вас несгораемый потайной шкаф, вы забыли сочетание букв, а специалист лондонской фирмы, который устанавливал шкаф, может приехать только в понедельник. Так как шкаф ценный, то было бы непростительно взламывать его, да к тому же это повело бы к другим неприятным осложнениям. Я повторяю свое предложение: ваше превосходительство, разрешите открыть шкаф!

Министр юстиции выпрямился на стуле.

— Вы сыщик?

— Нет.

— Вы слышали что-нибудь о…

— Нет.

— Или о сочетании букв?

— Нет.

— Как же вы тогда сможете открыть шкаф?

— Это уже мое дело.

Рейнбюрх рассмеялся, но его веселость казалась несколько неестественной.

— Вот и говорите о чудесах! — сказал он. — Сочетание букв, необходимое для того, чтобы открыть его, вы не могли слышать, так как только я один знал его; если вы сможете открыть шкаф, которого никогда не видали, если вы сможете это сделать, то я готов удостоверить черным по белому, что видел чудо собственными глазами. Я как безумный рылся в своей памяти, но, хоть умри, не могу вспомнить слова. А Донкебек…

Он осекся и, подойдя к углу комнаты, открыл тоненькую металлическую дверцу, расписанную под дуб. Затем он отошел в сторону, чтобы пропустить доктора.

— Пожалуйста, не стесняйтесь!

Доктор молча стал вертеть подвижные штырьки. Министр юстиции наблюдал за ним со смешанным чувством недоверия и ожидания. Как доктор передвигал штырьки — он не видел: было ли это преднамеренно или случайно, но пухлые пальцы ученого постоянно мешали ему видеть. Ну разумеется, это было шарлатанство! Разумеется, и не могло быть ничего иного! Он-то знал, что нужное слово не могло быть никому известно, он менял его ежедневно и, в надежде на свою хорошую память, никогда не записывал сочетания. Как же мог этот так называемый ученый — пожалуй, по-своему он и был ученым — найти это слово? Правда, он догадался о существовании шкафа, но…

Но есть предел счастливым случайностям, на которые можно рассчитывать. А здесь счастливой случайности было недостаточно. В алфавите двадцать четыре буквы, и он однажды слышал, сколько триллионов комбинаций они могут давать, но он забыл цифру, подобно тому, как забыл соче…

Дзинг-линг, дзинг-линг!

Послышался серебристый сигнал, похожий на звон тонкого стекла: откуда это? Из шкафа? Не может быть! Значит, найдено сочетание, значит, ток должен был разомкнуться — не может быть! Нет, может! Доктор сделал движение рукой, и тяжелая дверь пошевелилась. Министру юстиции показалось, что он видит, как заколыхалась на петлях дверь в святая святых. Каким образом…

Произошло нечто неожиданное. Рука, открывшая дверцу, снова захлопнула ее, и пухлые пальцы, как бы играя, повертелись один момент вокруг комбинированного замка. Рейнбюрх привскочил:

— Вы с ума сошли! Зачем вы запираете?

Доктор обернулся. Он улыбался, но был очень бледен.

— А потому, что мы забыли условиться насчет гонорара за мою услугу.

Лицо министра юстиции моментально изменилось. Последние полчаса он обращался с доктором вежливо, почти почтительно. Теперь же он разразился сухим ироническим смехом.

— Я думал, что вы работаете в интересах науки.

— Да, но не исключительно.

— Вот этого я никак не могу понять!

— Моя сегодняшняя работа была направлена в значительной степени на пользу правосудия. Вам, как высшему представителю правосудия в стране, надлежит оценить ее. Вы легко согласитесь на мой гонорар, когда узнаете, каков он.

— Каков же он?

Доктор отошел от несгораемого шкафа, тяжелая дверь которого была снова так же непоколебимо заперта, как вход в святая святых. Он медленно и незаметно стал подходить к большому письменному столу.

— Мой гонорар за вторичное открытие шкафа, — сказал он, — таков: разрешите просмотреть находящиеся там документы.

Если бы он потребовал, чтобы министр выпрыгнул из окошка на улицу, то не произвел бы большего впечатления. Тонкие губы Рейнбюрха стали синеватыми от возмущения, когда он вскричал:

— До сих пор я считал вас безвредным шарлатаном, но теперь я вижу, что мне придется переменить мнение.

— Донкебек, — сказал доктор. — Помните про Донкебека!

— Ч-ч-что, что вы сказали? Я, право, не понимаю.

— Донкебек, — повторил доктор. — Я только сказал: помните про Донкебека.

Министр юстиции опустился в кожаное кресло. Его рука пошарила во внутреннем кармане и нашла сигару.

— Вы сумасшедший, — пробормотал он. — Еще минута, и я прикажу…

— Будь я на месте вашего превосходительства, я не делал бы этого. Помните, каким образом я открыл шкаф.

— Но какого… черта, каким образом вам удалось это?

— Путем подбора пяти уступительных союзов нашего языка. Теперь понимаете, как это неслыханно компрометирует вас!