Потерянный рай

— Я имел в виду, — миролюбиво уточнил Брайан, прислушиваясь, как коньяк тёплыми сильными волнами смывает ё души всё дерьмо последних часов, — что в обществе голых людей скорее одетая задница вызывает законное раздражение.

— Как ты можешь философствовать, — визгливо вскрикнул Клифски, — когда сам…

— По уши в дерьме? — благодушно подхватил Брайан.

— Да! — сказал, как плюнул, Клифски, но тут же сжался, словно сам испугался звука собственного голоса, и тоскливо залепетал: — Ты не обижайся… Я думаю, это временное явление…

— Ну вот, — вздохнул Брайан вставая, — в кои веки собрался с духом и сказал то, что думал, но тут же всё испортил… Профессия, что ли, наложила на тебя неизгладимый отпечаток?

— А ты думаешь, легко быть редактором такого солидного журнала, как наш?! — вяло огрызнулся Клифски, затравленно стараясь не смотреть в глаза Брайану.

— Могу себе представить, — саркастично хмыкнул Брайан. — Это надо уметь одновременно угождать: непосредственному начальству — самому господину Главному Редактору; потом издателю, который, собственно, и оплачивает всю эту мышиную возню. Кроме этого, соответствовать непритязательным вкусам дорогого массового читателя; не забыв вдобавок потрафить своим собственным… Воистину подвиг, достойный Геракла. — Брайан насмешливо окинул взглядом щуплую фигурку Клифски. — Борец наш неистовый… с авгиевыми течениями современной литературы!

— В тебе говорит оскорблённый автор, — надменно изрёк Клифски, пытаясь важно расправить хилые плечи. — Ты злишься потому, что мы отвергли твою последнюю рукопись. Или у тебя ещё до конца не выветрилось…

— Насчёт последней, — ядовито хихикнул Брайан, — и не надейся! Это была всего лишь очередная. Но вообще-то ты отчасти прав: меня порою просто бесит, что под маской заботы о достославном читателе — за его спиной — присваивается право решать, что ему, собственно, читать, а без чего он только счастливее будет. Будто он, этот гипотетический читатель, глухонемой и безрукий. И без вашей руководящей роли (на кой ляд безрукому руководящая?!) не разберётся кого, и по какому адресу послать! Что-то это всё мне жутко напоминает. Ковать читателя по образу своему и подобию! Не много ли на себя берём, уважаемый господин редактор?! А сомнений никогда не возникало: с чего куём-то?

— На себя посмотри, — зло огрызнулся Клифски. — Пи-са-тель!!! Кому нужно твоё ковыряние грязным пальцем в нечистой душе?!

— Ага! Таки достало!

— Вы писаки, меня достали! Пишете-шастаете! Заразу разносите!!! От вас, небось, и подцепил. Я уже давно почуял, ещё как только идиосинкразия к печатному тексту появилась… Суки!

Брайан, собравшийся было уходить, удивлённо застыл в дверях, недоверчиво разглядывая Клифски, который даже стал как-то выше и шире в плечах.

— Всё верно, — всё ещё удивлённо сказал Брайан, — идиосинкразия — первый признак…

— Уйди! — хрипло выдавил Клифски, медленно обретая свой обычный затюканый вид. — Христом богом прошу: УЙДИ!

— И давно у тебя идиосинкразия? — спросил Брайан.

— Уже больше трёх лет.

— Ого! Но тогда как же ты работаешь редактором? Ведь это значит…

— Ничего это не значит! Ты уйдёшь когда-нибудь?! Или…

— Хорошо-хорошо, я уйду… Только позволь, я воспользуюсь твоей машиной, ночь всё-таки… А завтра утром пригоню обратно.

— Пользуйся чем хочешь, только оставь меня в покое! — Клифски всхлипнул, сполз на пол и, свернувшись как зародыш, закрыл глаза.

Брайан покачал головой и вышел из квартиры.

Он не видел, как Клифски, едва за Брайаном захлопнулась дверь, вскочил на ноги и метнулся во вторую комнату…

Глава 3

«Сейчас самое время нанести Берту визит, — подумал Брайан, заводя машину, — он как раз должен быть уже дома».

По дороге свет фар дважды выхватывал из тьмы жуткие оскаленные хари с выпученными глазами и пеной на губах, но вообще-то поездка прошла без приключений.

Берт был дома.

Невозмутимо окинув Брайана спокойным взглядом (практикующий врач-психиатр в наше время и не такое видел), Берт буркнул:

— Чего встал столбом? Заходи.

Брайан хмыкнул и зашёл, изучая по дороге свои ободранные колени.

Берт, перехватив направление взгляда, преувеличенно равнодушно спросил:

— Что, грехи замаливал?

— Скорее, новые плодил, — мрачно ухмыльнулся Брайан.

Берт был полной противоположностью Клифски. Грузный, медлительно-мощный, саркастичный, с обманчиво сонным взглядом прищуренных холодных глаз. Взглядом усталого прожигателя жизни, внезапно и резко сменяющимся на мимолётный профессионально-пронизывающий, словно мгновенно фиксирующий полный анамнез душевного расстройства собеседника.

— Я пью коньяк, — объявил Берт, погружаясь в огромное кресло, стоящее так, что бра — единственный источник света — направленное Берту в затылок, оставляло его лицо в тени, озаряя не поредевшую с годами шевелюру нимбом. Зато собеседник был вынужден щуриться от яркого света, бившого прямо в глаза.

«Ему бы в полиции работать, а не в клинике», — подумал Брайан, невольно отводя глаза.

— Так сложилось, что сегодня я тоже постоянно пью коньяк, — стараясь оставаться серьёзным, сказал Брайан.

— Тогда принеси себе рюмку, — невозмутимо буркнул Берт, прикуривая сигарету.

«Да, это не Клифски», — подумал Брайан, поднимаясь и топая к бару за рюмкой.

Потом они сидели, пили коньяк и молчали. Берт пыхтел сигаретой, а Брайан просто бездумно разглядывал корешки книг на полках, полностью закрывавших одну из стен комнаты.

— Неужели ты всё это прочёл? — лениво спросил Брайан.

— Более или менее, — почти так же лениво проворчал Берт. — Конечно, тебя, как профессионального писателя, это удивляет — ты ведь привык в основном писать, а не читать.

— Ну почему же, — глуповато ухмыльнулся Брайан.

— А это болезнь такая… профессиональная.

— Вроде как необоримое желание постоянно ставить диагнозы?!

— Вот-вот, — невозмутимо кивнул Берт, — или как жажда того, чтобы твоё слово было последним. Своеобразный такой симптомокомплекс.

— Кстати, насчёт симптомокомплекса, — Брайан плеснул себе и Берту коньяку, выпил, «пожевал» губами и нехотя произнёс:

— У меня сегодня опять…

— Это написано у тебя на лице, причём крупными буквами.

Брайан осторожно пощупал опухший глаз и невесело усмехнулся:

— А там не написано, как с этим бороться?

— А ты у Клифски спроси. Это он у нас заранее знает все вопросы и к ним все ответы, только не всегда чётко ориентируется, какому ответу соответствует какой вопрос.

— Уже спрашивал.

— Это результат ответа можно видеть на твоём лице?

— Нет. Это, собственно, сам вопрос. — Брайан вытянул ноги во всю длину, отставил опустевшую рюмку и лениво спросил:

— А если серьёзно, что ты можешь сказать по этому поводу?

— Что ты хочешь услышать?

— Всё! От истории возникновения до отдельных историй болезни.

— Зачем тебе это, — Берт внимательно посмотрел на расслабленно развалившегося в кресле Брайана, — собираешься накропать очередной бессмертный шедевр на фактическом материале?

— Кстати, о шедеврах, — ухмыльнулся Брайан, — Клифски считает, что его заразили. И что заразу разносят люди умственного труда.

— Ну, это если считать то, чем ты занимаешься, трудом и при этом допустить, что он умственный, — добродушно ухмыльнулся Берт. — Но, как ни парадоксально, он, похоже, прав. Первые случаи странного заболевания, которое явилось предшественником теперешних Приступов, были зарегистрированы года два назад, и именно в вашей среде. Высоковероятно, что люди, считающие себя причастными к сфере деятельности, которую они высокопарно именуют литературой и искусством (сразу возникает здоровый вопрос, в чём коренное отличие первого от второго?) каким-то образом, если не разносят инфекцию, то, как минимум, её провоцируют.

— Ты это серьёзно? — неуверенно ухмыльнулся Брайан. — Или ты это придумал только что, чтобы очередной раз надо мной позубоскалить?

Берт вдруг стал серьёзным, и его глаза, словно когти хищной птицы, безжалостно впились в лицо Брайана. Брайан попытался не смотреть в эти жуткие бездонные глаза, но не смог отвести взгляд. На мгновение Брайан полностью утратил контакт с реальностью, а потом внезапно ощутил себя беспомощным зародышем, безвольно зависшим в густой вязкой жидкости.

— Перестань! — хрипло вьщавил Брайан.

Берт прикрыл глаза тяжёлыми припухшими веками (Брайан сразу же почувствовал, как стало легче дышать) и устало сказал:

— Я хотел продемонстрировать тебе наглядно, что на информационном уровне легко могут передаваться вещи чисто соматического плана, вызывая, на первых порах, функциональные нарушения, а в дальнейшем, возможно, и органические.

— Как это? — не понял Брайан.

— Очень просто, — буркнул Берт. — Я, например, могу внушить тебе «ожог», со всей симптоматикой и дальнейшим некрозом «обожжённого» участка кожи.

— Погоди-погоди, — встрепенулся Брайан, — ты хочешь сказать, что кто-нибудь специально…

— Нет, — сказал Берт, вставая и отправляясь к бару за новой бутылкой, — я хочу сказать: вполне вероятно, что среди обилия штампуемых вами шедевров есть некие подспудные течения, провоцирующие нынешнюю эпидемию. Информационно-интеллектуальная инфекция. Аналог, — на информационном уровне — синдрома иммунодефицита. Или, если тебе так будет понятнее, аналог компьютерного вируса, со всеми вытекающими последствиями. Компьютер — в нашем случае человеческий мозг, получивший дозу заражённой информации, оказывается инфицированным. Теперь к каким бы информационным блокам ни происходило обращение, вновь и вновь вирус будет заражать ранее совершенно безопасные слои информации. Ну и, естественно, при общении с вирусоносителем тоже происходит заражение.

Берт разлил по рюмкам принесённый коньяк и вновь погрузился в кресло. Брайан несколько секунд ошарашенно молчал.

— Но ведь это справедливо для компьютеров, а мы — люди, — наконец не совсем уверенно произнёс Брайан.

Берт хмыкнул и окинул Брайана насмешливым взглядом.

— Какая патетика! Между прочим, эта версия не столь уж оригинальна и неожиданна. Вспомни хотя бы, как легко эти ЛЮДИ (я понимаю, тебя, конечно, как литератора, коробит соседство таких слов, как человек, душа, мышление и компьютер) заражаются всевозможными бредовыми идеями, как-то: национализм, фашизм, охота за ведьмами… Причём заражение происходит тем успешнее, чем более массово ставится эксперимент. Это происходит потому, что один ты ещё как-то можешь противостоять локальному источнику заражения, а в толпе — процесс нарастает лавинообразно.

— Но если это случалось и раньше, — растерянно улыбнулся Брайан, — значит, всё не так уж безнадёжно?

— Я недаром привёл сравнение с синдромом иммунодефицита, — Берт пригубил коньяк и закурил новую сигарету.

Брайан мужественно перенёс паузу, и Берт невозмутимо подытожил:

— Вирусы со временем мутируют, приобретая новые свойства, позволяющие им легче адаптироваться и помогающие им успешнее выживать и размножаться. Поэтому на каком-то этапе для лечения достаточно было всего лишь психотерапевтической беседы, потом в ход пошёл гипноз, а теперь мы сталкиваемся с такими случаями, когда после сеанса мы получаем из больного и здорового (я имею в виду врача) — двух больных, а не двух здоровых.

— Но тогда, — Брайан мучительно помассировал виски ладонями, — тогда единственный выход — добровольная самоизоляция.

— Это не выход, — мрачно буркнул Берт, — а тупик. Политика страуса.

— Если всё это правда, это же ужасно!

— А кто здесь говорил, что это прекрасно? Хотя, как ни парадоксально, некоторые умудряются извлекать и из этого пользу… для себя.

— Но, — как сомнамбула, уставившись в одну точку, произнёс Брайан, — неужели не существует других версий, не столь безнадёжных?

— Почему не существует, — нехотя проворчал Берт, прихлёбывая коньяк, словно остывший чай, — существует. И не одна. Например, тебе, без сомнения, должна понравиться версия о каменном лабиринте.

Глава 4

— О каменном лабиринте?

— Не повторяй за мной окончания фраз, — буркнул Берт, — потому что ты начинаешь напоминать мне больного попугая.

— Почему больного?

— Потому, что здоровая птица не выглядит столь ощипанной.

Брайан невольно глянул на свои ободранные колени игриво выглядывающие из дырявых штанин.

— Так что там за каменный лабиринт? — нетерпеливо спросил Брайан.

— Ходят упорные слухи, в основном, правда, поддерживаемые моими пациентами, что под нашим городом находится огромный лабиринт. Его стены будто бы выложены из серого камня. Когда и кем он построен, неизвестно. Может, он был в недрах ещё до того, как над ним начали возводить город. Но камень этот, якобы, обладает удивительным свойством: вместе со сложной системой коридоров он способен впитывать и гасить информационные потоки. То, что попало в эти серые коридоры, гибнет в них навсегда… Возможно, весь лабиринт когда-то был задуман как своеобразное хранилище информации, а вовсе не как кладбище или монстр, пожирающий всё на своём пути. Но с недавнего времени кто-то может случайно, а может, и нет, открыл несколько люков в вентиляционных шахтах, и жадные рты стали всасывать потоки информации, оставляя на поверхности лишь интеллектуальный вакуум…

— А я и не знал, что ты не только врач, но и поэт, — ухмыльнулся Брайан.

Берт молча уставился на него тяжёлым оценивающим взглядом, а потом сухо сказал:

— Зная тебя, я почти уверен, что ты сам докопаешься до истины. И тогда мы поглядим, кто из нас поэт, кто врач, а кто… пациент. Только боюсь, что в этот раз даже твоего таланта — по костям идти к истине — может оказаться недостаточно. Да и жизнь тебя уже основательно потрепала… Силёнок может не хватить.

— Тогда обещаю, — слабо улыбнулся Брайан, — что первым врачом, который будет допущен к моим бренным останкам, будешь — ты. Ты придёшь и спасёшь меня.

— Я могу не успеть, — спокойно сказал Берт.

— Ничего, я постараюсь не загнуться до твоего прибытия.

— Ну-ну, — скептично буркнул Берт.

Брайан встал и устало пробормотал: