Помоги проекту - поделись книгой:
— Ничего не получится, — возразил молодой инженер Глеб Бочков. — Без специального образования не одолеть эту стройку,
— Правильно! — поддержал его Григорий Уралов. — Без нужных знаний не одолеть. А ты, дорогой Глеб, и возьмись с инженерным-то образованием. Пора свой спортзал и клуб иметь. Предлагаю начальником штаба этой стройки назначить Дмитрия Царева, а его заместителем по строительству Глеба Бочкова!
— Предлагаю эту нашу стройку считать комсомольской! — воскликнула Люда Сенцова.
Так еще задолго до того, как строительство алюминиевого завода в Шелехове было объявлено Всесоюзной ударной комсомольской стройкой, появилась своя небольшая ударная комсомольская стройка.
Молодежь горячо поддержала эту идею. Строили во внерабочее время: на субботниках и воскресниках. Шофер Ерема Дядюков сделал металлический флажок, приварил его к кабине: треугольник, на нем красной краской: «КС».
Машину отправили за кирпичом.
На одном из таких воскресников Дмитрий Царев познакомился с Женей Воскобойниковой. Они были чем-то похожи. Она в детстве не знала ласки, и его не баловала судьба. Может быть, именно поэтому они скоро стали совсем неразлучны.
«Давно я не брала в руки дневник. А произошло много событий.
Как-то пришел Григорий Уралов и сказал, что бригаду нашу разобьют, потому что очень трудно на земляных работах. Да и техника подошла. А нас отправят учиться на каменщиков. Мы сразу, как один:
— Нет!
Он оторопел. А мы так сдружились, так не хотелось расставаться.
Но он убедил нас, что дружба хороша только тогда, когда от нее всем хорошо: и нам и стройке. Мне показалось, что он хотел сказать: «И Родине хорошо», но удержался. Он умеет как-то негромко и потому так убедительно говорить о высоком.
Мы четверо попали к молодому, но очень опытному каменщику Климу Зыкову. В его бригаде ни пьяниц, ни прогульщиков. Мата — никогда! Его не боятся, а уважают. Сначала подносили мы раствор, кирпич на второй этаж на носилках. Потом подошел грузоподъемник. Я очень люблю с грузом подняться. Тут как-то раз шел парторг «Иркутскалюминстроя» да и увидел, как я возношусь. Такой Иисус Христос в телогрейке и в юбке поверх лыжных брюк. Ну и попало же этому Иисусу Христу!
Клим Зыков — парень честный и скромный. Не случалось, чтобы он соврал или поступил вопреки совести. В нашей многотиражке о нем напечатали очерк и назвали его «Один из оптимистов». Так он такой хай поднял. Жаловался в райком на автора.
Как-то раз были мы в комитете комсомола. Пришел Клим и говорит:
— Новый жилой дом построен. Уважаемый директор ЖБИ товарищ Дворин раздобрился и решил вселить туда работников продсклада, и орса, и прочих. Это незаконно: дом полагался вам!
И Клим вместе с Григорием Ураловым и парторгом стройки добился своего. Так мы и вселились. И вымпел, полученный за лучшую работу, повесили в своей комнате.
Вымпел! В нем что-то от пионерского галстука... А трудно мне без школы. Когда на воскреснике на строительстве клуба и спортзала я увидела школьников под знаменем с горном, так и защемило сердце. Люблю детей. Но нельзя было приехать и сразу стать преподавателем. Построим городок, тогда и буду преподавать. Так я и сказала директору школы, когда он предложил мне вести класс.
Я полюбила землю, которую и долбила киркой, и ворочала ломом, и кидала лопатой. И эта земля стала моей. Мы ночами оттаивали ее, но еще больше мы отогревали сердца друг друга. Здесь много ребят и девчат, чье детство изуродовано войной. Они были скрытны, хмуры, порой жестки. А прошли месяцы, и на лютом морозе люди стали теплей, мягче, сердечней.
Мы вроде бы землю копали, а докопались до дружбы, до спайки.
В начале 1957 года было очень холодно. Морозы до 47, до 50 доходили. При 43 дни были актированы. И вдруг в сорокаградусный мороз привезли раствор. А обещают дальнейшее понижение температуры. Холод такой, что чулки к ногам примерзают, а класть надо на втором этаже.
— Пришел раствор. Что будем делать? — спрашивает Клим, и вижу, жалеет нас, глаза отвел, чтобы нам не так стыдно было промолчать или отказаться.
— Будем работать! — Эллка шагнула к нему, а у самой и ресницы заиндевели, прямо хлопьями, и края платка стали ледяными.
Никто не работал. Но мы взялись. Минут по двадцать на втором этаже. Потом бежим греться. Часть раствора все же пропала, много примерзло к ящикам. Но основную массу использовали, Эллка работала лучше всех, может оттого, что Григорий появился и угол помог выложить.
Девчата влюбляются, некоторые вышли замуж. У Жени и у Димки, по-моему, настоящая любовь. А Элла к Григорию очень и очень неравнодушна. Но он к ней только дружеские чувства питает. У него, говорят, невеста в Куйбышеве в институте учится. У Григория такой цельный характер, тут уж и Эллкина красота не подействует.
Взаимная любовь складывается не из того, что он красавец или она красавица. Тут основа основ — духовная близость. Она создает настоящее крепкое чувство. Когда оно есть, не надо играть в заботливость, внимательность, сердечность. А если нет настоящего чувства, все равно любви или дружбы, то всегда прорвется что-то грубое, злое. Ну вот, к примеру, однажды Женя входит в комнату, а я стою у зеркала и протягиваю ей ножницы:
— Отрежь косы.
Она и руки не подняла.
Тут Элла заявилась. Она добрая, но бывает, что на нее находит. Это, наверное, детство ее исковерканное дает о себе знать. В тот день увидела она, что со мною Григорий разговаривал. Побледнела...
Услышала, что я прошу косы отрезать, и сразу за ножницы. Спрашивает торопливо:
— А жалеть не будешь?
— Нет!
И тут звякнули ножницы. Мне стало легко. Оглянулась, а косы мои, косоньки милые лежат как отрубленные. Я упала на колени, схватила их. Да разве привяжешь? И не выдержала я: разревелась.
— Людка! Погоди! Не плачь! — Эллка хвать ножницы и, не глядя, отхватила свои косищи. А у нее лучше моих: гуще, с золотым отливом. И упало это золото. А Эллка ко мне, обняла, шепчет:
— Прости!»
Долой одиночество!
В комнате комитета комсомола «Иркутскалюминстроя» за столом, на котором лежит большой лист бумаги, сидит группа ребят.
— Ну как, министр пропаганды, возражения есть? — спросил Дмитрий Царев Клима.
Тот скользнул глазами по плану и поднялся.
— Товарищи министры! Обращаю ваше высокое внимание на обязательность небольшого балкона для зрителей, ибо недостатка в них не будет. И они разнесут нашу славу по градам и весям.
— Ну ладно, ладно, только без трепа, — поторопил его Григорий Уралов.
— И когда слава о наших спортивных победах разнесется по градам и весям, — продолжал Клим, — я не хотел бы, чтобы по градам и весям разнеслась весть, будто у нас нет ни туалета, ни раздевалок, ни душевых, ни комнаты для врача, а врач бы отпаивал валерьянкой потрясенных зрителей, которые не смогли выпить воды из незапроектированного титана.
Клим потер свой курносый нос, которым он умел вынюхивать совершенно неожиданные строительные резервы.
Дмитрий Царев обратился к Люде Сенцовой:
— Министр финансов, как ты?
— Хорошо, что у нас есть бесплатный консультант по строительству в тресте, а то бы дорого нам это стоило.
— А что же министр снабжения Григорий Уралов, — снова включился Клим, — не подумал об освещении? Нам необходимо приобщить тайгу к передовой технике. Предлагаю в большом зале расположить семьдесят светильников ламп дневного света. А теперь прошу рассмотреть и утвердить плакат и сатирический листок.
На плакате крупными буквами было написано: «Шелеховец, ты отработал на нашей ударной стройке свои часы?» Художник сатирического листка изобразил лентяев. Те подглядывали в щелку за группой строителей с лопатами на плечах. Внизу — подпись: «Опять уходят, идиоты? А мы не сдохнем без работы». Крупные черные буквы гласили: «Позор Петренко, Заколову и Фетисову, которые не вышли на комсомольский воскресник!»
— Ребята! — Клим несколько охрип от понятного всем волнения. — Благодаря хорошей работе моих заместителей (Клим врал: заместителей у него не было!) нам удалось связаться с органами разведки и установить, что щиты для строительства клуба в настоящее время прибыли на станцию. Это, правда, обязанности министерства снабжения, но я думаю, что Уралов на меня не рассердится.
«Министры» спешно поднялись и отправились смотреть щиты. Они знали, что, если Клим говорил: «Будут пять машин с кирпичом», — они появлялись. Если обещал, что привезут бревна, их привозили. «Министр снабжения» Григорий Уралов на Клима, конечно, не обижался.
Сергей Миронов стоял у открытого капота самосвала и с некоторым торжеством следил, как шофер «приводит в чувство» заиндевевший мотор.
Сергей ободряюще кивал ему, подавал инструменты (он любил технику и сам неплохо разбирался в моторе), а в голове Сергея точно сами собой складывались строки:
Самосвал уехал, и Сергей отправился по своим делам. Дорога шла мимо стадиона. Там металлическими граблями сдирали мерзлый кустарник с окаменелой земли. Сдернули и верхний слой. Это место «министры» отвели под каток.
Сергею вспомнилось детство и развороченная войной земля Орловщины. «Если бы я был один, — думал Сергей, — я бы не выжил».
Сергей удивлял людей своей начитанностью. Всегда мог посоветовать товарищам, что читать, а если речь заходила о стихах, то часто приводил на память строки, а иногда и целые стихотворения.
— И что ты хорошего в этих стихах находишь? — спросил его как-то директор ЖБИ Дворин.
— Вот я правым глазом почти не вижу, — ответил ему Сергей. — Как закрою свой левый, так все серым становится, мутным. А если левым смотрю, то мир в красках встает.
— Что ты несешь, Сергей? — Они были в приемной треста, и Дворин нетерпеливо посмотрел на дверь управляющего трестом, ожидая своей очереди. — При чем тут твое зрение?
— А при том, что поэзия — это второе зрение. Мне стихи раскрыли и красоту людей и красоту природы. И силы мне дают.
Дворин пожал плечами.
— План, план, брат, надо выполнять. Вот такие коврижки. Машины нужны, грузовики, а ты — стихи.
Сейчас, шагая по скрипящему снегу, Сергей повторял стихотворение, которое он сочинил и долго отшлифовывал. Никто, кроме Григория, не слышал его, потому что на людях Сергей или напевал, или читал стихи современных поэтов. И лишь для себя он повторял свои строки, хорошо помогавшие ему в пути:
Через три года
Пролетело три года. Шел год 1960-й...
Григорий Уралов шагал по улице, с наслаждением вдыхал чистый весенний воздух. Его догнала Элла.
— Вам письмо.
И Элла передала Григорию конверт.
Не глядя на него, Григорий уже знал: от Ирины. И чувствовал, что Элле больно вручать этот конверт.
Ирина! Она запечатывала свои письма в конверты с изображением летящего самолета. И оттого, что письма всегда на гладкой бумаге и сложены вдвое, оттого, что на конвертах все тот же рисунок, Григорию стало казаться, будто получает он одно письмо, будто, не отрываясь, читает одно письмо, которое кончится только их встречей.
Григорий услышал вибрирующий, сверлящий бледную синеву неба гул. Подняв голову, он увидел откинутые назад крылья самолета, и небо представилось ему голубым конвертом — весточкой от нее.
Ирина училась уже на четвертом курсе. Они редко виделись. В прошлое лето Ирина даже в летние каникулы не смогла приехать: мать начала прихварывать, и отца все чаще беспокоили до сих пор сидящие в теле осколки и контузия.
Редкие часы отдыха Ирина посвящала воспоминаниям о своем Грише и мечтам об их будущей жизни. Писала она ему часто, получала в ответ теплые письма, и весточки стали тем необходимым для них запасом тепла, который согревает человека в любую жизненную стужу.
Часто письма Григорию передавала Элла. И чем радостнее при виде письма вспыхивало его лицо, тем грустнее становилась она, обычно такая веселая и беспечная. Григорий делал вид, что не замечает этого.
Уралов работал мастером на строительстве водоочистного объекта.
Элла тоже перешла работать в бригаду каменщиков на строительство водоочистных сооружений. Ее фотография с Доски почета смотрела на Григория, когда он выходил из конторы.
...Григорий торопливо разорвал конверт, вынул сложенный вдвое, исписанный тесными строчками лист бумаги. И пальцы, касаясь строк, будто касались рук Ирины. И уже не видел этих светло-синих, точно у неба заимствованных чернил, — видел ее узкие брови, большие ласковые глаза и две милые морщинки, идущие от крыльев ее прямого носа к краям губ. Эти морщинки возникали при улыбке.
Он читал и слушал ее голос:
«Косынку — твой подарок ношу и ношу. Мама говорит, что скоро я буду с косынкой спать ложиться... Может быть... Я рассматривала на ней рисунок. Голубые такие, ясные точки... Так и жизнь для меня ясна: закончить институт, быть вместе. Зарядку делаю каждый день. Да что я пишу чепуху?.. Папа часто говорит о твоей талантливости. Откуда он о ней знает? Наверно, думает, что его дочке могут нравиться только талантливые люди.
Вот сейчас отчетливо, до мельчайшей черточки вижу твое лицо, твои голубые глаза, твой волевой подбородок, строгие губы со шрамиком справа, у самого угла губ... Ну ладно, а то я начинаю заговариваться. Пиши мне чаще. Целую. Твоя Иринка».
Григорий пришел домой, переоделся, умылся и сел за ответ Ирине, но перед этим снова достал из спецовки ее письмо. И ее строки стряхнули с него усталость.
Писал он, по-мальчишески высунув язык и помогая себе усиленной мимикой. Буквы выводил старательно, но потом вдруг сорвался и застрочил, зачастил, заторопился:
«Брось, брось все и приезжай. Учиться можно и здесь. Но мы будем вместе. Я жду тебя! Тут столько дел для тебя! Так нужны знающие люди! Если маме необходимы лекарства, каких нет в Куйбышеве, черкни, я бываю иногда в Иркутске, постараюсь достать. Целую тебя, целую, целую».
Не перечитывая, запечатал письмо, вышел из общежития.
Сегодня свадьба Дмитрия и Жени. «Счастливый Дмитрий, дождался, — думал Григорий, — а мне, сколько мне еще ждать?»
Свадьбу Дмитрий справлял не у себя (тесно было), а у Клима.
Когда Григорий пришел в ярко освещенную, полную шума и смеха квартиру, Дмитрий в знак особого уважения усадил его между Женей и Эллой.
— Штрафную! Штрафную! — требовал Серафим Иннокентьевич Дворин.
— Штрафную! — поддержала Элла.
Придвинули стакан водки. Григорий обхватил его пальцами, ощутил приятный холодок, приподнял и глянул на невесту.
Нарядная, смущенная Женя со счастливой улыбкой сидела на краю стула, все еще не веря, что это она — Женька, выросшая в детдоме, уехавшая в тайгу, сидит за свадебным столом и что она — невеста!
Поделиться книгой: