Царственная блудница

Распалив его таким образом и распалившись сама (о, темперамент у нее был бешеный!), Елисавет проводила ночи в объятиях Бутурлина, в то время как Петр искал удовлетворения своим неистовым желаниям среди распутных девок, к которым его тайно водил Иван Долгорукий – делаясь ему таким образом необходимым. Куда более необходимым, чем Александр, сын Меншикова, приставленный к императору светлейшим князем! Алексашка подсовывал императору и сына, и дочь, даже не замечая, что Петр сторонится их и даже избегает. В конце концов все, что связано с Меншиковыми, стало юному царю невыносимо. И грянул гром.

Да, кого боги хотят погубить, того они лишают разума. Всесильный Алексашка рухнул с высот, на которых считал себя непоколебимо утвердившимся. Лишенный чинов и званий, лишенный всего на свете, в одних сапогах, одетый в чем был, даже без пары сменного белья, он оказался загнан в далекий северный Березов, где умер спустя два года, вслед за смертью своей дочери, государевой невесты Марии.

Разумеется, интрига по свержению Меншикова разворачивалась в таких верхах, куда простушку Елисавет не пускали, и измышлялась такими титанами авантюристами, по сравнению с которыми она была просто девочка из церковного хора. Однако Елисавет на всю жизнь осталась в убеждении, что противнейший Меншиков вместе со своей ледяной куклой Машкой оказались низвергнуты не без ее помощи. Что ж, отчасти так оно и было, потому что, когда б молодой государь не оказался распален страстью к Елисавет, он вряд ли поступил так беспощадно со своей нареченной невестою.

Забавно: все вокруг про себя и в голос называли Елисавет шлюшкой да потаскушкой. Она давала для этого все основания! И все же не пустила в ход свой последний козырь, чтобы одним махом вернуть себе все утраченные со смертью родителей позиции и штурмовать твердыню трона. Для достижения сего необходимо было только одно: затащить племянника в постель. Именно этого Елисавет не сделала.

Почему? Предпочитала более взрослого и опытного любовника? Опасалась потерять Бутурлина, которого между делом ввела в государево окружение, – в своих донесениях саксонский посланник Лефорт называл его «министром священных тайн развлечений императора»? Или все, что она могла вытерпеть от Петра, – это нескромные взгляды и мимолетные касания, а на большее решиться ей было противно? Или ей просто нравилось кружить ему голову – она ждала, чтобы мальчик повзрослел? А потому беззастенчиво кокетничала на его глазах то с Бутурлиным, то с Ванькой Долгоруким, даже в голову не беря мысль о том, что это слишком больно ранит Петра, что не одна же она красавица при дворе и не одной же ей хочется сделаться императрицей.

Будь у нее в голове хоть капля разума, она вела бы себя хоть чуть чуть иначе. Будь у нее в голове хоть капля разума, она не забеременела бы!..

Нет, не от Бутурлина – в очередном приступе ревности Петр сообразил, что его пассия обманывает его на глазах у всех, и отправил – собственно говоря, сослал! – «министра священных тайн развлечений» в Киев, где тому пришлось пробыть несколько лет. Но если кто то думает, что Елисавет смертельно опечалилась, он ошибается. Свято место не бывает пусто, а спать в одиночестве Елисавет отвыкла очень давно. Место Бутурлина заступил другой красавец. Это был троюродный брат Елисавет, Семен Кириллович Нарышкин. Он был на год младше кузины, тем паче – младше Бутурлина, однако выгодно отличался от него. Александр Борисович, добрый малый, весельчак, что называется, рубаха парень – мушкетер, гвардеец, сразу хватал милую женщину на руки и волок в укромный уголок, где приступал к боевым действиям, даже не озаботясь нежным словцом. А потом одобрительно похлопывал царевну по голеньким пухленьким ляжкам, словно это была норовистая, с трудом объезженная лошадка.

Семен Кириллович был совершенно другим. Про него говорили, что в его красоте (а он и впрямь был удивительно красив!) соединялся внешний облик утонченного барина, чрезвычайное изящество и княжеское великолепие. Его не зря сравнивали со знаменитым французским щеголем минувшей эпохи – эпохи Людовика XIV – шевалье де Лозеном, в которого была до безумия влюблена Великая Мадемуазель – кузина Короля Солнце – и которого она заполучила в мужья только на склоне жизни.

Елисавет была не столь терпелива. Едва запорошило первым ноябрьским снежком 1728 года след уехавшего в Киев Бутурлина, как она принялась отчаянно кокетничать с Нарышкиным. Утонченный галант, Семен Кириллович был немало огорчен, что не мог долго, как и подобает истинному кавалеру, вести осаду неприступной Прекрасной Дамы. Какая там осада, его самого взяли нетерпеливым штурмом! – однако он несколько откорректировал интимные пристрастия Елисавет, привил ей вкус не только к неутомимым и длительным скачкам, но также и к затейливым фигурам «верховой езды», а кроме того приучил перемежать любовные ласки стихами и изысканной музыкой. Вдобавок ко всем своим достоинствам, Семен Кириллович был недурной стихотворец и приличный музыкант. В его нежных и чувственных руках Елисавет пела от счастья, словно флейта, и в угаре страсти даже не сразу заметила, что некоторые таинственные дни ее женского календаря никак не наступают.

О ее связи с Нарышкиным, само собой разумеется, стало известно императору. Семену Кирилловичу было предписано немедля отправиться в путешествие. Новая потеря Елисавет…

Поскольку Нарышкин приходился дальним родственником не только Елисавет, но также и юному царю Петру, с ним обошлись милостивее, чем с Бутурлиным, и не закатали в киевскую глухомань, а отправили в Париж, где он довольно долго прожил под фамилией Тенкин и выполнял дипломатические поручения. Семен Кириллович был, кроме всего прочего, очень умен и потому оказался полезен России даже тогда, когда ее отношения с Францией казались безнадежно испорчены.

Итак, Нарышкин отбыл в Париж, Елисавет осталась одна. Одна – и беременна…

Это было последней каплей, погасившей любовь к ней Петра. Страсть стала угасать еще некоторое время назад, когда тщеславный, избалованный мальчик понял, что не желает быть игрушкой в руках своей беззастенчивой тетки. Ревность одолела любовь и убила ее. К тому же в это время на свободное место на троне проворные руки стали подталкивать другую женщину.

Екатерина, дочь ближайшего к Петру человека – князя Алексея Григорьевича Долгорукого, была одной из красивейших женщин своего времени, однако Петр долгое время оставался к ней совершенно равнодушен. Она напоминала ему Марию Меншикову – своей холодностью и надменностью. Однако чувства вовсе не холодной по натуре Екатерины были отданы щеголю и красавцу Альфреду Миллесимо, секретарю австрийского посольства и родственнику австрийского посла Вратислава. Молодые люди были помолвлены, однако отец Екатерины спохватился, что вполне может устроить дочери другой, более выгодный брак. Уж, наверное, есть разница: быть австрийской графиней или русской императрицей!

Миллесимо вернули слово и отказали от дома, а когда он попытался увидеться с Екатериной, едва не выслали из России.

По сути дела, Екатерина Долгорукая попала в такую же историю, как Елисавет: она могла взобраться на вершины власти только с помощью мальчишки, к которому была, строго говоря, равнодушна. Разница между нею и Елисавет заключалась только в темпераменте: в одной он переливался через край, другая была внешне сдержанна. Да и тщеславия у Екатерины оказалось не в пример больше, чем у беспутной Елисаветки. Кроме того, у царевны не имелось никакого наставника, кроме не слишком то разумной головы, а с Екатерины глаз не спускал ее деспотичный и властолюбивый отец. Точно так же он не спускал глаз и с Петра. Беспрестанно приглашал его в свое имение в Горенки, где все охотились, скакали верхом да бражничали, то есть занимались любимым времяпрепровождением государя. Остерман, который в союзе с Долгоруким свалил Меншикова, чтобы получить молодого императора в свое полное и единоличное распоряжение, хватался за голову. Однако он не знал, что главный удар еще только ждет его впереди. В один из октябрьских дней 1729 года Петр вернулся в Москву мрачнее тучи и сообщил, что женится на Екатерине Долгорукой.

Ходили слухи, что предприимчивый папенька просто напросто подложил свою не в меру тщеславную и уже давно не девственную дочь в постель пьяного императора. То есть Петру, застигнутому поутру рядом с Екатериною, просто ничего не оставалось делать, как жениться на ней.

Конец 1729 года прошел для Елисавет в глубочайшем унынии. Она словно бы впала в спячку, однако в первых же числах января ее разбудила поразительная новость: Петр простудился и умирает! Народ, любивший своего юного государя с тем пылом, с каким всегда любили своих властителей простодушные и наивные русские, веками верившие в доброго царя , день и ночь толпился у Кремля, молился, надеялся на лучшее. Однако сын злополучного Алексея Петровича, видимо, тоже, как и отец, не был создан ни для счастья, ни для долгой жизни. Он умер (загадочная это была история – его смерть!), и русский престол освободился для…

Для Анны Иоанновны, дочери царя Иоанна, брата Петра Великого, герцогини Курляндской.

И при наступлении ее царствования пришло для Елисавет время еще одной потери – самой большой, самой, быть может, трагической.

Санкт Петербург, дом английского посла Гембори, 1755 год

Сэр Уильям, являвшийся знатоком русских поговорок, разумеется, знал и английские. В числе знакомых ему была, очевидно, и такая, пришедшая в Англию из Индии: «Не может леопард изменить пятна свои». Иначе говоря, каким ты родился, таким и умрешь, не меняется суть и натура человеческая.

Особа, именовавшая себя Лией де Бомон, вполне с этим соглашалась. Она не могла перестать заниматься тем, для чего некогда родилась на свет, – шпионить. Вроде бы при русском дворе все складывалось так, как надобно для интересов французского короля, и императрица относилась к своей новой лектриссе более чем благосклонно, однако Лия понимала, что «черно бурая лиса» так просто не сдастся и непременно попытается оказать какое то противодействие подписанию договора. Пока все было тихо, но сия прожженная в политических играх особа готова была поклясться: в недрах английского посольства что то готовится… но что именно?! Особенно подозрительным казался этот внезапно объявленный прием, который должен будет состояться в честь скоропалительной помолвки племянника сэра Гембори. Русская императрица, подзуживаемая Бестужевым, дала слово засвидетельствовать англичанам свое расположение и быть на сем приеме.

Лия де Бомон чуяла какой то подвох, но в чем он крылся?! Догадаться об этом было немыслимо, тем более – вызнать наверняка. А как хотелось… Вот если бы у нее имелся свой человек в этом вражеском гнездилище…

А что, если попытаться проникнуть туда самой? Послушать, подсмотреть… иной раз самая малость, внешне незначительная, может сыграть роль поистине решающую.

Лия де Бомон с трудом отыскала в своем довольно роскошном гардеробе одежду попроще, решив в случае, если с кем то столкнется при попытке проникнуть в дом, выдать себя за служанку, которая ищет места. Лия прекрасно понимала, что прикинуться русской ей даже и думать нечего (сэр Гембори слыл знатоком туземного наречия), и намеревалась изображать из себя польку, ибо немножко знала этот язык (была у нее одна добрая знакомая – польская дама, которая и научила ее своему шипящему говору), а впрочем, она от души надеялась, что англичане польский не учили и того десятка слов, которым она владела, ей вполне достанет для маскировки. Лучше всего у нее получалось «пся крёв», самое ужасное польское ругательство, а также выражение благодарности – «дзенькуе бардзо». В репертуаре было также слово «урода», что означало красавица, «вонявки», то есть духи, ну и еще пара тройка столько же остро необходимых выражений.

В сумерках она подошла к большому посольскому дому и немного побродила по берегу Невы, дожидаясь темноты. Пора белых ночей, которые так раздражали ее в Петербурге, уже кончилась, скоро прошли по набережной фонарщики со своими шестами. За все это время из парадных дверей никто не выходил, да и с черного хода, насколько Лия могла заметить, тоже. А она так надеялась остановить кого нибудь из слуг! Но посольский дом словно вымер. Наконец в высоком деревянном заборе отворилась малая калиточка и вышел какой то человек, по виду – садовник, но Лия оказалась в это мгновение слишком далеко и не успела с ним заговорить.

Она воротилась к забору и прошлась вдоль него. Право, не знай она точно, что калитка существует, ни за что не заметила бы ее, тем паче в сумерках! Это было настоящим подарком судьбы. Bon Die, добрый боженька, сегодня определенно находился на стороне Франции!

Лия нашла неплотно пригнанную планку, через которую рука могла проскользнуть внутрь, к засову, отодвинула его – и проникла в сад посольства.

Она бывала в Англии прежде и прекрасно знала (и недолюбливала, между нами говоря!) вылизанные и выстриженные английские лужайки, которые, к ее огорчению, весьма успешно переползли и в Версаль, однако здесь был самый настоящий старый, заросший и весьма заброшенный сад. То есть перед фасадом, само собой, лежали тщательно ухоженные и распланированные клумбы, но с торцов растительность еще не была тронута прилежными руками садовника. Здесь то и оказалась Лия и, подбирая повыше юбку, чтобы не путалась в траве, побрела к единственному светящемуся поблизости окну – на галерейке.

Наверное, где то имелась лесенка, но Лия решила не тратить время на поиски: засучила рукава, подоткнула юбку уже вовсе за пояс, в одно мгновение ока влезла по столбам подпоркам и припала к окну.

Она увидела помещение с низким сводчатым потолком, освещенное, на манер некоего средневекового зала, факелами, укрепленными в скобах, прибитых к стенам. Однако вместо ожидаемых дубовых столов с разлапистыми ножками и низких скамеек, а также шкур, разбросанных по полу, здесь находились два громадных шкафа, несколько стоек со шпагами и рапирами, а также чучела, на коих фехтовальщики отрабатывают свои хитрые приемы и меткость руки. Одно из таких чучел было яростно атаковано высоким, но хрупким и тонким молодым человеком, чьи русые волосы были завязаны черной бархатной лентой на шее, а костюм составляли белая просторная рубаха, узкие черные штаны и высокие английские сапоги, носившие название «веллингтоны», по имени знаменитого герцога, который ввел их в моду. Даром что английские, они заслужили любовь и во Франции, и в Германии, да и Лия, когда опасная профессия вынуждала ее надевать мужской костюм, сама носила их с охотою.

«А это, очевидно, и есть племянник сэра Уильяма, молодой Гембори, который должен жениться на какой то там русской, – подумала Лия. – Хм, кто бы мог ожидать, что племянник этой противной черно бурой лисы окажется так хорош собой?!»

Она некоторое время полюбовалась отличными выпалами и батманами, отметила несколько ошибок, восхитилась упорством молодого Гембори и немного прошлась по галерее, пытаясь отыскать хотя бы одно окно, которое позволило бы проникнуть внутрь. Однако все они были заперты, кроме второго окна фехтовального зала, при этом, судя по всему, молодой Гембори намеревался дырявить чучело своей шпагою еще довольно долго.

Лия спустилась с галереи по лесенке, прежде не замеченной, и двинулась было в обход дома, пытаясь отыскать еще какой то путь проникнуть внутрь, как вдруг некое чувство, которое часто называют шестым, заставило ее оглянуться – и она остолбенела, завидев некое бледное чудище, которое неслось к ней, сверкая глазами, широко разевая пасть и чуть касаясь земли длинными лапами. Не вдруг Лия поняла, что это не какой то призрак, а собака из породы английских догов: страшный, сильный, жестокий пес, приученный к коварным нападениям сзади, который вот вот настигнет ее. Позади пса маячила высокая мужская фигура. Мужчина покрикивал:

– Take her, hold!

«Возьми ее, держи!» – поняла знавшая английский Лия. У нее был при себе кинжал, которым она владела весьма ловко… однако с детства Лия испытывала оцепеняющий страх перед собаками. И сейчас даже не вспомнила про оружие, а, с трудом разорвав путы ужаса, повернулась – и ринулась наутек.

Страх придал проворства ее ногам, силы рукам, и Лия даже не заметила, как взлетела вновь на ту самую галерейку, с которой спустилась совсем недавно. Пес злобно залаял снизу, однако у Лии было несколько секунд форы, пока дог и его хозяин достигнут лестницы и взбегут по ней. Она побежала к тому самому приоткрытому окну, глянула – фехтовальный зал оказался пуст, какое счастье! – толкнула створку и вскочила внутрь. Ринулась к двери – и нос к носу столкнулась с тем самым молодым англичанином, который никуда не ушел, а был просто не виден из за приоткрытой дверки огромного шкафа.

Юноша остолбенел, а Лия выхватила кинжал из за секретной пластины корсета.

На галерейке послышались тяжелые шаги англичанина и топот дога.

«Двое англичан и собака! – мелькнуло в голове Лии, которая на миг пришла в отчаяние. – Надо же так глупо попасться!»

В это мгновение произошло нечто, заставившее ее вовсе потерять голову – но не от страха, а от изумления.

Молодой англичанин распахнул шкаф, около которого стоял, и сделал приглашающий жест, произнеся:

– Прошу вас, сударыня! Скорей!

Ошеломленная Лия скользнула в шкаф, створка закрылась за ней – и только тут до Лии дошло, что спас ее племянник ее самого страшного врага. Боже мой… сама влетела в западню!

Лия прислонилась к стенке шкафа, ее трясло, глаза постепенно привыкали к темноте, и она разглядела, что на крюках в просторном шкафу висят маски и защитные жилеты, которые используются фехтовальщиками на тренировках.

Раздался звон разбитого стекла, и Лия поняла, что ее преследователи ворвались в зал.

– О, какой кошмар! – закричал юноша пронзительно. – Гарольд, уберите собаку! Вы же знаете, я боюсь собак! Уберите!

Бешеный лай раздался рядом с дверцей шкафа, в котором пряталась Лия, в ответ слышался истошный визг, и Лия догадалась, что пес, взяв ее след, рвется в шкаф, а юноша, этот странный англичанин, благородный спаситель шпионки французского короля, тщится его не пустить.

– Стой, Брекфест! – неохотно окликнул хозяин дога. – Стой, иди ко мне!

– Ах, он вас не слушается! Оттащите его! – визжал юноша.

Лия подумала, что голос у него какой то слишком мягкий. Так визжать могла бы до смерти испуганная женщина.

Послышалась какая то возня, и ворчанье, и лай пса отдалились. Пес хрипел от ярости, бил лапами по полу, но к шкафу больше не рвался.

– Что это значит?! – с очень натуральным изумлением закричал юноша. – Да вы с ума сошли, Гарольд! Почему вы ворвались в зал так ужасно? Вы разбили окно! Неужели забыли, где дверь?

– Это не я, это Брекфест, – буркнул хозяин зловещего дога, который носил такое странное и мирное имя: ведь breakfast по английски – завтрак. – Где она? Куда побежала?

– Кто – она? – удивленно спросил юноша. – О ком вы говорите?

– О женщине в черном платье, которая ловка и проворна, как кошка, вернее, как бес. Она успела взлететь на галерею прежде, чем я сказал «one, two, three», а потом исчезла. Она могла только проникнуть в дом, а сделать это можно лишь через это окно.

– Здесь никого не было, – быстро сказал юноша. – Никого! Поэтому, ради бога, возьмите вашего ужасного пса и уведите его отсюда.

– Ужасного пса! – обиженно проворчал англичанин. – Знаете, как говорят у нас в Англии? Любишь меня – люби и мою собаку. А поскольку вы теперь невеста Гарольда Гембори, вы должны…

– Вы прекрасно знаете, что наша помолвка заключена отнюдь не по любви, – закричал юноша… впрочем, нет, Лия уже понимала, что была введена в заблуждение только одеждой… то то он выглядел таким хрупким и изящным, то то у него был такой мягкий голос! Ведь это была она , а не он ! А Гарольдом Гембори, племянником сэра Уильяма, оказался хозяин Брекфеста… – А коли так, я вовсе не обязана смотреть с приязнью на вашего слюнявого дога. И если вы его немедленно не уберете, то…

– Ну что, – с издевкой спросил молодой Гембори, – что вы сделаете?

– А вот что!

Раздался звон шпаги, потом жалобный визг. Лия, терзаемая любопытством, на полдюйма приотворила дверь, приникла к малой щелочке и увидела, что ее спасительница наступает со шпагой на Брекфеста, который, огрызаясь, пятится к двери.

– Чертова девка! – крикнул молодой Гембори. – Если бы не дядюшкин приказ, я бы на вас ни за что не женился, уж лучше в Индию к туземцам, чем с вами под венец!

– Можно подумать, я уж так жажду выйти за вас замуж! – выкрикнула девушка. – Если бы не жизнь моих родителей, только бы меня здесь и видели! А впрочем, наш разговор бессмысленно затянулся. Вы бы лучше поторопились, Гарольд, не то женщина, которую вы ловите, непременно стащит столовое серебро вашего дядюшки!

– Oh, damn! Черт возьми! – всполошился Гарольд. – Брекфест, ищи! Туда, туда, глупый пес! Скорей!

Хлопнула дверь, и Лия поняла, что ее преследователи отправились искать то, чего невозможно найти.

В щелочку она увидела, что невеста Гембори сунула шпагу в стойку и торопливо заперла дверь зала. Потом вернулась к тому шкафу, где пряталась Лия, и отворила его:

– Вы можете выйти, сударыня.

– Благодарю вас, миледи, – сказала Лия. – Но, может быть, вы говорите по французски? Что то подсказывает мне, что английский язык вам так же неприятен, как мне.

– Вовсе нет, – ответила девушка на столь свободном французском, что Лия де Бомон могла бы подумать, что говорит со своей соотечественницей. – Мне все равно, на каком языке говорить: по французски, по английски, по русски – ведь все эти три языка для меня родные, во мне течет и та, и другая, и третья кровь. Конечно, русской больше всего, именно поэтому, хоть зовут меня Атенаис Сторман, я предпочитаю зваться Афонею и говорить по русски. Но вы, кажется мне, этого языка не знаете?

– Да, вы угадали. Я полька, – вспомнила свою легенду Лия, понимая, что сейчас последует неизбежный вопрос: «Что вы здесь делаете и как сюда попали?» Потому она решила перейти в наступление: – А мне кажется, вы не любите своего жениха…

– Да, вы тоже угадали, – сдавленно выговорила девушка – и вдруг разрыдалась так, что даже покачнулась и упала бы, если бы Лия с сестринской нежностью не обняла ее. Девушка была чуть выше Лии, и ей пришлось пригнуться, чтобы уткнуться в плечико шпионки французского короля.

Лия поглаживала пышные русые волосы и размышляла, что женщина, даже если она переодета в мужское платье, всегда остается женщиной, ибо чуть что – ударяется в слезы, ну а мужчина, к примеру, даже если он окажется переодет в женское платье (это трудно представить, конечно, однако всякое в жизни бывает… ну мало ли зачем мужчине вдруг понадобится переодеться в женское платье!), всегда будет стараться ее утешить.

Конечно, Лия была очень склонна к философским размышлениям, однако они оказались прерваны новыми словами ее спасительницы.

– Я его терпеть не могу, я другого люблю! – прорыдала Афоня отчаянно. – Но он для меня так же недоступен, как звезда на небе! А ужасней всего, что он и сам влюблен в такую же далекую, недоступную звезду!

– Милое дитя, – сочувственно вздохнула Лия, сердце которой тоже не раз бывало поражено безнадежной любовью, – мы не властны в своих страстях!

– И очень плохо! – строптиво выкрикнула девушка. – И очень глупо. Ничего не придумаешь глупее, чем сто лет любить женщину, которая причинила ему одно только зло!

– Сто лет?! – ужаснулась Лия.

– Ну пять, какая разница?! – всхлипнула Афоня. – Все равно глупо – отказываться от своего счастья и делать несчастной меня! Ох, как я ее ненавижу! Если бы могла ей навредить, я сделала бы это! Душу дьяволу продала бы!

– Кто же она? – прошептала Лия, пораженная ненавистью, которой был проникнут голос девушки, но та угрюмо качнула головой:

– Я этого никому не скажу, даже вам, хотя чувствую, что могла бы вам совершенно доверять!

– Мне приятно это слышать, – ласково сказала Лия, – тем паче что я и сама чувствую к вам огромное расположение. Но пора, пожалуй, уходить. Как бы ваш жених не вернулся!

– Да, – отерла глаза Афоня. – Вы правы. Этот его ужасный Брекфест… на самом деле я очень люблю собак, но только не таких безволосых бледных уродов, как английские доги!

– Согласна с вами, – прочувствованно поддержала Лия.

– Спуститесь с галереи и идите вон туда, налево, – указала невеста Гарольда Гембори. – В заборе есть калитка для садовника…

– Я знаю, – улыбнулась Лия. – Именно через эту калитку я и попала сюда. Но… – Она предостерегающе подняла палец. – Но умоляю вас, не спрашивайте зачем. А я не стану спрашивать вас, что означает тайна вашей помолвки с молодым Гембори и кто та дама, которую вы так ненавидите. Но даю вам слово: если бы я могла разрушить вашу ненавистную помолвку и повредить той даме, я бы сделала это без раздумий!

Девушка только вздохнула в ответ – так вздыхают о несбыточном счастье…

Взгляд в прошлое

Возлюбленного, которого Елизавета потеряла на сей раз, звали Алексей Шубин. Встретился он на пути рыжей красавицы именно тогда, когда она вела себя тише воды, ниже травы. После воцарения Анны Иоанновны тем, кто остался в живых и не разделил участь Долгоруких, пришлось притихнуть – так притихают шаловливые птички, когда на ночную охоту вылетает из гнезда огромная, свирепая, громко ухающая сова с неподвижным взором больших желтых глаз.

Правда, глаза у новой императрицы были не желтые, а карие – маленькие, исподлобья. Но сути дела это не меняло.

Притихла и Елисавет. Конечно, она была очень легкомысленна, однако не настолько, чтобы не понять: малейшая оплошность, малейшее подозрение в том, что она лелеет какие то честолюбивые замыслы, что помнит о своем происхождении и праве на престол, – и все! Либо клобук, либо виселица. Наилучшим выходом представлялось замужество, однако Елизавета заранее содрогалась, воображая, какого супруга ей, цветущей, легконогой, изящной, прельстительно полноватой, голубоглазой и рыжеволосой хохотушке, сможет сыскать неуклюжая, громоздкая, мрачная, с тяжелым подбородком и нечистой кожею кузина Анна.

Поэтому Елисавет всячески уверяла, что замуж не хочет, что вообще никуда не желает уезжать из России, а вполне счастлива той жизнью, которую ведет: жизнью веселой девицы.

Благодаря неунывающему нраву, унаследованному от матушки Екатерины, точнее говоря, Марты Скавронской, ничто Елисавет (в кругу императрицы ее пренебрежительно кликали Елисаветкой) и в самом деле особо не заботило.

Нет денег на туалеты – ладно, станет круглый год ходить в легком белом платьице с подкладкой из темненькой, немаркой тафты («Чтоб не делать долгов, – объясняла она, – потому что, если бы я делала долги, я могла бы погубить свою душу: если бы умерла, никто не заплатил бы моих долгов, и я попала бы в ад, а я этого не хотела!»).

Нет у нее дворца, в котором можно жить, – ну что ж, поселится либо в Александровской слободе, под Москвой, либо, когда Анна Иоанновна велела переехать в Петербург, в маленьком домике на далекой окраине. Все равно она лучше всех танцевала на придворных балах, особенно менуэт, и благословляла при этом свою матушку Екатерину, по настоянию которой выучилась исполнять его с блеском. Ну а уж если надобно было рядиться на модных маскерадах, то Елисавет всех с ума сводила своей великолепной фигурой, когда одевалась в мужское платье.

Но фигура фигурой, а все же всерьез ее никто не принимал. Придворные, искавшие милостей у императрицы, с ее легкой руки презирали Елисавет: и за «незаконное» происхождение, и за образ жизни.

А как же ей следовало жить на те скудные средства, которые отпускались? И не могла же царевна всегда хранить на лице ту постную мину, которой желала от нее Анна Иоанновна и которая свидетельствовала бы, что Елисавет совершенно отреклась от своих прав и ни на что больше не претендует.

Коли она не могла позволить себе заморские лакомства и вина, от которых ломился стол императрицы, ну так и ела орехи и маковники, пила домашние наливочки, качалась на качелях с деревенскими девушками в Александровской слободе, плясала с ними, ну а чтоб не было недостатка в мужском внимании, хаживала в гвардейские казармы.

Гвардия обожала Елисавет. Для них ничто не значила «незаконность» ее происхождения – она была дочь Петра… хотя и вела себя больше как дочь своей матери, прошедшей множество солдатских постелей (порою ими служили охапки соломы, а то и простая трава мурава), прежде чем попасть в постель государеву. Елисавет отвечала любовью на любовь. Она крестила солдатских и офицерских детей (за что ее почтительно называли «матушкой»), она строила глазки статным воинам, она танцевала с ними и кружила им головы, она выбирала из их среды любовников…