Новые кошки в доме

Шерл, надо объяснить, была девушкой Берта, сына миссис Бинни. Двадцать лет назад она жила бы с родителями в приморском курортном городке неподалеку, где работала парикмахершей, а Берт по вечерам уносился бы туда на мотоцикле, чтобы ухаживать за ней, — и на целый день в воскресенье. Однако в наши дни, когда парочка, едва познакомившись, тут же поселяется под одной крышей, Шерл и Берт обосновались в жилом прицепе на шоссе позади гаража, где Берт работал механиком, и подыскивали себе что-нибудь более перманентное.

Двадцать лет назад миссис Бинни объявила бы, что Берт ей больше не сын, а Шерл объявила бы распутной тварью, если не дщерью Иезавели, но поскольку они лишь подражали тому, что показывали по телеку и что, если верить слухам, творилось в некоторых богатых домах в окрестностях, так что же она, вопрошала миссис Б. соседок не без гордости за своего такого передового Берта, может поделать?

Конечно, меня это не касалось, однако платье, фиолетовая прическа и игра на рояле внушили мне некоторые подозрения о ее намерениях относительно мистера Тутинга. А что, если она кажется себе Сверхсовременной Мод и намерена поселиться в его бунгало, как Шерл поселилась с Бертом позади гаража? И если так, то она же состоит в Материнском союзе, а он — церковный староста, так что скажет наш священник?!

Но пока для меня наступила передышка. Она перестала навещать меня чуть ли не каждый день, чтобы поскорбеть о том, до чего я довела коттедж, или сообщить мне, что Шани — не жилица на этом свете. И Шани как по волшебству начала набираться сил.

У нее все еще случались приступы медвежьей болезни по малейшему поводу, но ветеринар Полины — он жил в двадцати милях от деревни, но зато сам держал сиамских кошек и понимал их — посоветовал подмешивать ей в корм капсулки древесного угля и белой глины. Это купировало медвежью болезнь, и Шани начала набирать вес.

И она начала давать отпор Сессу. Дома, где ему не требовалось изображать для посторонних глаз Надменного Монарха Из Сиама, он завел обыкновение пугать ее, когда, по его мнению, я за ними не наблюдала: опускал голову, прижимал уши и начинал угрожающе описывать вокруг нее круги, а она отчаянно вжималась в ковер. И вот в один прекрасный день она не стала вжиматься, а легла на бок, выставила против него длинную черную ногу, чтобы отталкивать его точно багром, а передней лапой нацеливалась нанести ему удар. И она, когда он начал кружить, поворачивалась вокруг своей оси так, чтобы все время оставаться мордочкой и лапами к нему. Он так и не сумел найти позицию для прыжка, а потому оставил свое намерение и сделал вид, будто просто проходил мимо по пути к своей миске.

И еще одно. Подкрепленная древесным углем с белой глиной, она начала в мгновение ока очищать свою миску, а затем принималась за его порцию, так что мне пришлось кормить их поодиночке, чтобы он мог поесть спокойно. И вот как-то утром я спустилась вниз, поставила Сессу его завтрак в гостиной, а Шани — на кухне и выскочила во двор сменить землю в их ящиках, захлопнув дверь, чтобы она не выскочила следом за мной, — обычные утренние обязанности владелицы сиамских кошек — и тут, услышав щелканье замка, сообразила, что ключа-то у меня с собой нет.

На этот случай у меня всегда хранится запасной ключ в дровяном сарае. Да только накануне я ездила на машине за покупками и на обратном пути бросила сумку на заднее сиденье так, что ее содержимое высыпалось на пол. Я подобрала вроде все, поставила машину в гараж, подошла к задней двери и тут обнаружила, что ключа в кармашке сумочки нет. Решив, что он остался на полу машины, я, чтобы сэкономить время, воспользовалась запасным ключом.

И теперь он покоился на кухонном столе рядом с ключами от машины, так что и доступ к первому ключу был для меня закрыт.

В ужасе при мысли, что натворят кошки, оставшись в доме одни, — они же привыкли выходить в сад сразу после завтрака — я сходила за приставной лестницей, вооружилась отверткой, забралась на покатую крышу крыльца, радуясь, что, против обыкновения, некому осведомиться, что это я затеваю, и подползла к окну свободной комнаты. Бешеный восторг! Как мне и казалось, я оставила окно чуть открытым для проветривания, когда несколько дней назад кончила там уборку. Я повернула шпингалет отверткой, влезла в окно и скатилась с лестницы вниз к большому недоумению Сесса, который только что кончил завтракать и не мог взять в толк, каким образом я появилась из этой двери, хотя ушла в ту. Я проскочила мимо клаустрофобки Шани, которой очень не понравилось сидеть одной-одинешенькой в закрытой кухне, ринулась во двор за ящиками, зная, что в них уже возникла срочная необходимость… И осознала, что опять проделала то же. Ключа не взяла, а дверь за собой захлопнула.

Второй раз забираться на крышу крыльца смысла не имело: окно теперь было надежно заперто изнутри. Я перенесла лестницу к окну кладовой над кухней. Могла бы и не трудиться. Чарльз давным-давно обезопасил его от непрошеных гостей, замотав проволокой шпингалет и задвижку. Я слезла на землю, в замочную скважину велела Шани быть умницей. Я сейчас вернусь к ней, сообщила я. И Мне Лучше поторопиться, проверещала она в ответ с угрозой в голосе, сулившей незамедлительное расстройство желудка. Где Сесс? Где Ее Ящик? Голос перешел в высокое сопрано.

Я кинулась к окну гостиной предупредить Сесса. Где Шани? Так я повела ее гулять Без Него, завопил он с подоконника, угрожающе вздернув хвост у самой занавески.

— Только не это! — простонала я вслух. — Не допусти!

У Сесса была прискорбная манера прыскать, чуть что-то выводило его из равновесия.

Понятия не имею, к кому я воззвала о помощи. Не думаю, что Творца сколько-нибудь заботило, что я осталась без ключа перед запертой дверью, как не заботило и намерение Сесса взбрызнуть занавеску. Когда я что-то теряла или оказывалась в затруднительном положении, то просила Чарльза помочь мне, и поразительно, если не сказать сверхъестественно, как часто все кончалось благополучно. Но теперь Чарльз помочь мне не мог, а судя по хвосту Сесса, дело отлагательств не терпело. Я побежала к Ризонам. У старика Адамса телефона не было.

Дженет Ризон уже отправилась на работу в соседнем аэропорту, и Питер тоже уже собрался уйти. Можно, я позвоню по их телефону в полицию, попросила я, объяснив, что случилось. Однако в местном участке автоответчик сообщил мне, что там никого нет, и посоветовал позвонить по 999, если вопрос срочный.

Еще какой срочный! Во всяком случае, с моей точки зрения. Я позвонила, сообщила ответившему голосу, что была бы крайне признательна, если бы кто-нибудь приехал открыть мою машину, где лежит ключ от коттеджа. Мне назвали номер тонтонского полицейского участка, а там ответили, что у них ключей от машин практически нет, и порекомендовали обратиться в Автомобильную ассоциацию вот по такому-то номеру. Там женский голос объяснил, что мне нужно их бюро проката, но оно откроется только в девять. А что мне требуется? Я объяснила с ударением на ситуацию с кошачьими ящиками. Она горячо мне посочувствовала. Может, они потерпят, сказала она и тут же переключила меня на аварийную помощь, и там обещали прислать ко мне кого-нибудь в течение часа.

Ждать час! Я, пошатываясь, побрела назад к коттеджу, представляя себе разгром, который Шани способна учинить в кухне, и состояние, в какое Сесс приведет занавески за этот срок. Питер, несколько минут спустя проезжая мимо, затормозил и высунулся из окна, чтобы спросить, все ли у меня в порядке. Я ведь сказала ему, что вернусь ждать аварийку, а сама вновь забралась на крышу крыльца, орудуя молотком и отверткой.

— В полном, — ответила я с уверенностью, которой не ощущала. — Мне пришла в голову мысль. Я уже почти там. Еще немножко.

Я вспомнила, как поступал Чарльз в тех редких случаях, когда мы оказывались перед коттеджем без ключа. И правда, я еще не договорила, как шпингалет вышел из гнезда, я всунула отвертку, подняла раму… и очутилась внизу, снабжая кошек чистыми ящиками. В Последнюю Секунду, заявила Шани, с видимым облегчением впрыгивая в свой, а я вставила ключ в замок, чтобы обезопаситься на ближайшее будущее.

Теперь мне оставалось просто позвонить в аварийку и предупредить, что приезжать ко мне не нужно. От волнения мне никак не удавалось найти их номер в телефонной книге, а потому я решила заглянуть в машину, благо ключи от нее — вот они, и отыскать номер в справочнике Автомобильной ассоциации, который хранился в кармане на дверце, а заодно забрать ключ от двери. Причину всей этой кутерьмы. Но, к полному моему недоумению, в машине его не оказалось. Я позвонила в аварийку, в отчаянии вывернула сумку над столом… Так вот же он! Застрял в уголке, где и пролежал все это время.

Следующей моей глупостью была путаница со стерилизацией Шани. Оперировать ее следует, когда ей исполнится шесть месяцев, сказал ветеринар, лечивший ее от нервных расстройств желудка. Она родилась в конце января, шестой месяц года — июнь, вычислила я, и записала ее на конец июня. И уже почти проехала в назначенный день двадцать пять миль, как вдруг меня осенило, что шестой месяц после января — июль. А Шани еще только пять месяцев.

Я все-таки доехала до ветеринара, чтобы объяснить свою ошибку. Некоторые кошки достаточно подрастают и до шести месяцев, сказал ветеринар, осматривая ее. Но только не Шани. Она еще слишком мала, ей следует стать постарше. Но все равно она прелестная девочка, добавил он, нежно ее потискав, так что она вообразила, будто приехала к нему только ради этого. Ну, я отправилась с ней домой выждать еще месяц, опрометчиво сообщила о случившемся мисс Уэллингтон, толкнув ее в очередной раз на тропу войны — теперь во имя того, чтобы избавить Шани от стерилизации, — пусть у нее будут котята!

Мисс Уэллингтон, как должны помнить мои читатели, была пожилой дамой, принимавшей близко к сердцу все, что происходило в нашей деревне. Если ручей в долине разливался, она — хотя ее коттедж был на холме и ей ничего не угрожало, — по доброй воле несла дежурство у Промоины — большой трещины в известняковом ложе ручья выше по течению в лесу: считалось, что избыток воды должен изливаться в трещину, но довольно часто она оказывалась засоренной. И миссис Уэллингтон звонила надлежащим властям, а потом второй раз, потому что никто не появлялся в мгновение ока прочистить сток. Она предвидела катастрофы всякий раз, когда шел снег, лил дождь или задувал сильный ветер, и сновала тут и там, сплачивая силы, чтобы противостоять опасности, какой бы эта опасность ни оказалась. Предпочтительно мужские силы, а потому мужская половина местного населения обычно пряталась, завидев ее приближение. Впрочем, как-то раз она пригласила меня вместе с ней сдвинуть огромное бревно, чтобы повернуть разлившуюся воду от тропы. Тщетно я утверждала, что обязательно надорвусь. Не успела я оглянуться, как уже ухватилась за конец бревна, тщась приподнять его подобно Самсону.

В давние дни, когда Аннабель была молода, мисс Уэллингтон настойчиво уговаривала нас позволить бедной девочке обзавестись осленком. Всякий раз, когда она отправлялась погостить к своей подруге в Девонширском приморском городке, мы получали от нее открытки, на которых ослицы со своими мохнатыми отпрысками прогуливались по пляжу, а поперек них размашистая надпись гласила: «Когда-нибудь — это?» Мамаша Уэллингтон опять за свое, сообщал почтальон, доставляя нам эти курортные весточки. А когда мы решили-таки получить осленка… Веселая эта вышла история с ее талией (то есть Аннабели) обхватом в пятьдесят четыре дюйма! Хлопнулась как-то посреди дороги, заявив нам, что Больше Не Может Сделать Ни шагу — она же В Положении! И не желала разминаться, и продержала нас три месяца на горячих угольях, пока мы ждали запоздавшего разрешения, хотя вовсе не была беременна. Так многие люди считали, что нас принудила мисс Уэллингтон, хотя мы просто надеялись, что Аннабель обзаведется малышом.

И теперь, когда миссис Бинни была занята тем, что высматривала из-за занавесок мистера Тутинга, к калитке начала являться мисс Уэллингтон, стоило мне высунуть нос наружу, и сообщала мне, какая прелестная кошечка милочка Шантун, и какая очаровательная из нее выйдет мать, и каким чудесным обществом будут для меня котята.

Я вспомнила единственных котят, которых нам подарила Саджи, — Соломона, Шебу и двух голубеньких мальчиков. Под водительством Соломона, самоназначившего себя их атаманом, они в те давно прошедшие дни терроризовали всю долину. Играли в салочки вокруг труб на крыше, потому что тогда мы еще не перестроили коттеджа, и со склона холма за ним можно было прыгнуть на покатую крышу одноэтажной кухни и помчаться маленьким конным отрядом шерифа к ее коньку.

Мне вспомнилось, как Соломон, не способный взобраться на дерево выше чем на фут, хотя он и считал себя первым во всем, как-то чисто по инерции взлетел на сливу у калитки и свалился на голову священника, который с тех пор, намереваясь нанести нам визит, останавливался в нескольких шагах от калитки, вытягивал шею и всматривался в крону, проверяя, не сидит ли там в засаде Вельзевул, как он его называл. И та же сила инерции помогла Соломону взобраться на сосну у вершины холма, когда за ним погналась собака. До Самой Вершины, наставляла их Саджи, ну он и добрался до самой вершины, откуда его пришлось снимать пожарным. Он увенчивал макушку, точно звезда — рождественскую елку, и орал на всю долину, взывая о помощи. А вся их компания прогрызала дыры в носках и одеялах, дралась, падала в бочки с дождевой водой и в свои миски, постоянно требуя «Еще», точно взвод Оливеров Твистов.

Нет, второй раз я такого не выдержу, сказала я. Тем более одна. И как же я потом расстанусь с котятами? Ведь именно это было главной причиной, почему мы тогда решили больше котятами не обзаводиться. Какой мучительной была разлука с Голубыми Мальчиками, и как мы почувствовали себя убийцами от того, что не оставили их себе вместе с Соломоном и Шебой, а один из них попал под машину. И ведь Шани не ограничится одним-двумя, с которыми я могла бы не расставаться. С моим счастьем она родит их восемь, если не больше, и все они будут хором стрекотать, чуть я сяду за машинку, так что я неминуемо свихнусь.

А потому в шесть месяцев она была стерилизована. И если не считать того, что мисс Уэллингтон несколько недель со мной не разговаривала, а Сесс зашипел на Шани, когда она вернулась от ветеринара, — от нее Разит, заявил он. (На следующий день, так как она чувствовала себя великолепно, я посадила их в вольеру, чтобы они погрелись на солнышке, но тут налетел внезапный летний ливень, и когда я проходила мимо, направляясь в гараж, то Шани не увидела — несомненно, она уютно устроилась в их домике, который любила, зато Сесс сидел под хлещущим дождем, объявляя, что он Внутрь Не Пойдет, от нее Разит, и больше он никогда рядом с ней спать не будет.) Так, если не считать одной-двух невзгод вроде этих, в коттедже царили мир и благодать.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Длились они недолго. Мисс Уэллингтон приютила семейство голубей, от которых отказался кто-то в соседней деревне, и вновь вершина холма превратилась в бедлам.

Увидев выкрашенный розовой краской коттедж с обомшелой крышей, частый переплет его окон, сад, полный лаванды, шпорника и роз, а посреди них старую даму в соломенной шляпке с белой горлицей на руке, почти всякий случайный прохожий сказал бы, что они — истинное воплощение Сельской Англии. Увы! Да, сад мисс Уэллингтон, бесспорно, выглядел именно так, а ее шляпка с цветами вносила необходимый штрих, создавая атмосферу милой старины, беда была в том, что ее коттедж выходил прямо на дорогу, а голубятню она поместила между окнами спальни, обращенными туда же. Птицы освоились с новым жилищем мгновенно, однако вместо того, чтобы любовно спархивать на ее руку среди шпорника, они проводили почти все свое время, расхаживая по дороге, поклевывая гравий и мешая людям ездить по ней.

Совершенно очевидно, что там, где они жили раньше, дороги рядом не имелось, и им были неведомы опасности. Они просто сновали по ней, играя в игру «Кто Боится», когда подъезжали машины. Практически всякий раз, когда я отправлялась в деревню, мне приходилось вылезать вспугивать их, а затем прыгать на сиденье, чтобы успеть проехать, пока они снова не опустились на дорогу. А однажды я увидела, как развозчик угля стоял перед своим грузовиком и яростно махал на них мешком, а мисс У. верещала, повышая и понижая тон, что у него Нет Души, абсолютно Нет Души, и теперь она будет покупать уголь у кого-нибудь другого, на что он ответил «подумаешь, напугала», а голуби знай себе прогуливались перед грузовиком. Кульминация наступила, когда в одно прекрасное утро миссис Бинни проходила мимо и остановилась, чтобы осведомиться у мисс Уэллингтон:

— Так чего с ними-то будет, а?

Это был один из ее обычных зачинов, всего лишь предлог, чтобы завязать разговор. Фред Ферри, проживающий напротив мисс Уэллингтон, как раз стоял, положив локти на верх своей калитки, и тут же заорал:

— А пирог с голубятиной! — И так громко заржал над своей шуточкой, что вспугнул голубей, они, трепеща крыльями, взмыли в воздух и унеслись в голубятню, но в спешке кто-то из них слегка попачкал фиолетовую прическу миссис Бинни.

Фред Ферри хлопнул себя по колену и чуть не повалился на землю от хохота, а миссис Бинни выкрикнула слова, которые, безусловно, подхватила не в Материнском союзе, и мисс Уэллингтон сказала, что женщина, способная пользоваться подобными выражениями, меньше всего истинная леди, после чего миссис Бинни удалилась, оскорбленная до глубины души.

В тот же день, когда коттедж на вершине холма утопал в золоте заходящего солнца, а голуби вновь бродили по дороге, из-за угла «Розы и Короны» выехала машина и медленно проследовала мимо фермы — так медленно, что еле ползла. Когда она поравнялась с коттеджем мисс Уэллингтон, из окошка высунулась рука и швырнула что-то на дорогу впереди.

Раздалось громовое «бу-у-ум!», голуби взмыли кто куда, машина покатила вниз по склону, а внизу — там, где я выглядывала в окно, недоумевая, что произошло, — развернулась и неторопливо двинулась обратно. Когда она проезжала мимо коттеджа мисс Уэллингтон, ни единого голубя на дороге не было. Фред Ферри сообщил, что они еще кружили в небе. Все остались целы и невредимы. Видимо, это была просто шутиха. Однако все обитатели коттеджей поблизости выскочили из дверей и успели узнать и машину, и ее водителя. Как я слышала, вечером в «Розе и Короне» все наперебой угощали пивом Берта Бинни. И в следующий вечер, и в следующий, потому что с этих пор голуби начали уважать машины и уступать им дорогу. Мисс Уэллингтон была вне себя, но сделать ничего не могла, только, встречая миссис Бинни в деревне, проходила мимо, гордо вздернув голову, как вздергивала голову миссис Бинни, едва завидя мисс У. Два сапога — пара, сказал старик Адамс.

Разумеется, виноват в первую очередь был Фред Ферри, дернуло же его разразиться этим своим хохотом. Прямо-таки чертова гиена, как утверждал старик Адамс. Да я и сама часто слышала этот хохот, когда Фред отпускал дурацкое замечание по адресу кошек, и еле удерживалась, чтобы не отвесить ему оплеуху. Именно это желание охватило меня как-то вечером на лесной тропе. Я старательно выбрала время для прогулки — сразу после ужина, когда мало шансов встретить кого-нибудь с собакой. Сесс был на поводке, с которым совершенно свыкся. И Шани вышла на свою первую прогулку за границами коттеджа в легоньком эластичном ошейничке с длинным поводком. Я сочла нужным приучить ее к этой сбруе, которую сама изготовила, ну а кроме того, при появлении собаки я могла сразу подхватить малютку на руки, не опасаясь, что она заберется куда-то, откуда ее будет очень трудно извлечь.

Ну и вела она себя довольно прилично. Поизвивалась, попробовала высвободиться из ошейничка, пятясь назад, но мы дошли почти до ворот заказника, и она начала двигаться нормально, но тут мы наткнулись на Вонь.

И воняло, надо признаться, весьма и весьма. Примерно за полчаса до этого с холма спустилась всадница на незнакомой лошади, попыталась повернуть ее через ручей, чтобы подняться по лесной тропе, а лошадь заартачилась. За некоторыми лошадьми это водится, когда от них требуют пересечь незнакомый поток. Она пятилась, вздыбливалась, брызгала пеной. Естественно, никогда не следует допускать, чтобы лошадь взяла верх в таких случаях. Уступишь, повернешь — и она уже никогда не пересечет этого ручья. А потому всадница ударила ее пятками, я выскочила из калитки и громко затопала позади. Так что лошадь сдалась и затрусила по тропе… только, чтобы напустить лужу величиной с наш садовый прудик перед воротами заказника. После чего встряхнулась, фыркнула и продолжала путь.

Лошадь позволяет себе облегчиться на дороге только в экстремальных случаях. Она предпочитает солому в стойле или сходит на траву. Шани никогда прежде ничего подобного не видела, но явно поняла, что натекло. Да и кто не сообразил бы при таком запашке. Прежде ей приходилось наблюдать только Сесса, и она сочла, что это его работа, ведь он мальчик, небрежен, ну и не озаботился выбрать место поудобнее. Вот так! Я стою перед слякотным и вонючим пятном на дороге, Сесс беззаботно устремляется вперед, натягивая поводок, а Шани, крохотная такая мышка у меня за спиной, яростно скребет задними лапками, чтобы присыпать подобное безобразие.

Я потянула поводок, но она уперлась, а вернуться к ней я не могла, потому что Сесс тянул в свою сторону. И в этот момент позади меня с холма деловито спустился Фред Ферри и свернул на тропу. (Фред всегда появляется вот так, с рюкзаком на плече, откуда у него и репутация нашего местного браконьера.) Он сказал, округляя глаза в два блюдечка:

— Черт, это она напрудила?

И ведь прекрасно знал, что она тут ни при чем! Что не помешало ему сообщить о рекорде Шани в «Розе и Короне» как о доказанном факте, так что еще немало дней люди проходили мимо специально, чтобы спросить, правда, что у меня есть кошка, которая льет, как пожарная кишка?

Они останавливались и ждали, не продемонстрирует ли она это свое качество, а ей это крайне не нравилось. Она убегала в дом, пряталась за кушеткой, утверждая, что Похитители Девочек, которых она всегда опасалась, наконец явились ее схватить.

Вносила сложности в наше существование и моя тетя Луиза, которой скоро должно было исполниться восемьдесят. В молодости она помогала бабушке растить меня, а теперь пришла моя очередь заботиться о ней. Она по-прежнему жила в старом доме нашей семьи в Бристоле и благодаря гордому духу независимости, добрым соседям и моей помощи в нужные моменты управлялась со всем прекрасно.

«Управлялась» — наиболее точное слово. Она была бойкой как птичка, выглядела шестидесятилетней, командовала местными делами, как до нее — моя бабушка. Ну, просто королева-мать! Ближайшую ее подругу, женщину заметно моложе нее, жившую совсем рядом, звали Дорин, как меня, хотя писала она свое имя иначе: с двумя «эн» на конце.

Каждый день, пока Доринн была на работе, Луиза являлась выпустить Нортона и Лепесток, двух ее кошек, в сад, после прогулки забрать их обратно, ну и вообще присматривала, чтобы все было в порядке. Доринн в свою очередь каждый вечер приходила к Луизе поболтать: сообщить, что происходит вокруг, и описать собственные занятия, довольно-таки разнообразные. Чтобы покрывать расходы на свой большой старинный дом, она вдобавок к основной работе сдавала комнаты двум-трем студентам, учившимся на специальных курсах при политехническом институте поблизости. Обедали они в колледже, на выходные отправлялись домой, и это хорошо согласовалось с распорядком недели самой Доринн. Им у нее жилось удобно, и ей приходилось кормить их завтраками и ужинами только по будним дням, а заботы о них с ней разделяла Луиза. Например, именно Луиза, застав кого-нибудь из студентов в постели с простудой или расстройством желудка, принималась ухаживать за ним. А Доринн поставила на место нераскаянного грешника, который объявил, что не терпит кошек, и был застигнут на месте преступления, когда вознамерился наградить Нортона увесистым пинком. О нем сообщили в колледж, и ему пришлось переехать в общежитие. И все-таки я еле устояла на ногах, когда в один прекрасный день обнаружила на кухне Луизы целую полку, тесно заставленную бутылками с кетчупом, и Луиза объявила, что прячет их от студентов Доринн. Накануне Доринн явилась, меча молнии и прижимая к груди сумку с бутылками, и заявила, что эта компания (поселенные у нее студенты) — предел пределов. Они льют томатный соус на все подряд — даже на деликатесы, которыми она угощала их раз в неделю, когда ужинать приходил ее приятель. Она подобного не потерпит, так не согласится ли Луиза поставить бутылки у себя, чтобы она, Доринн, могла, не кривя душой, утверждать, что у нее в доме нет ни капли кетчупа?

И мстительно добавила, что спрятала у них в спальне освежитель воздуха, и они только зря комнату обыскали — им его в жизни не отыскать. Она не поскупилась на освежитель, потому что один из них курит не переставая и в спальне дышать нечем. Луиза осведомилась, почему они ищут освежитель. Куда Доринн его запрятала? А потому, что им его запах не по вкусу, ответила Доринн. А где он спрятан? Так в матрасе куряки. Засунула "его в маленькую прореху. Рассказывая мне это, Луиза смеялась буквально до слез, даже не подумав, какими странными иногда выглядели ее собственные поступки.

Среди ее соседей был Эдвард, холостяк, примерно мой ровесник. Мы с ним были знакомы с детства. После смерти своей матери он перестроил часть дома в очень удобную квартиру для себя, а остальное начал сдавать. Приходящая уборщица поддерживала чистоту в квартире, Луиза по-матерински приглядывала за ним и пекла ему пирожки, а Доринн, всегда готовая подзаработать, иногда стирала для него, что-то чинила, что-то штопала. А потому я совсем растерялась, когда Луиза сообщила мне, что Эдвард просил ее попросить меня покрасить его занавески для ванной. Они были голубые, полотняные, но заметно вылиняли. Да и вообще он предпочел бы темно-коричневые и был бы весьма благодарен, если бы я…

Но почему он не попросил Доринн? Неужели… Мы ведь примерно одного возраста, а теперь оба одиноки… Да нет же, не может быть, сказала я себе. Он — закоренелый холостяк, я ни о чем подобном и не помышляю, что прекрасно известно Луизе. И вот я их по-дружески перекрасила. Правду говоря, красить я умею хорошо. Вероятно, Луиза как-то упомянула про это в разговоре с ним, решила я. И занавески теперь выглядели чудесно. Я отвезла их, мы с Луизой пошли к Эдварду, пока его не было дома, повесили их, и я поехала домой, блаженно радуясь хорошо сделанному доброму делу… И только для того лишь, чтобы Эдвард позвонил, едва я вошла в дверь, и принялся извиняться с таким усердием, что я просто увидела, как он весь вспотел. Он не мог понять, почему Луиза попросила покрасить занавески именно меня.

— Мне подобное и в голову бы не пришло, — повторял он. — Никогда бы не пришло.

И объяснил, что хотел, чтобы она отнесла занавески Доринн дальше по улице, и почему она вдруг вообразила…

Ну, это-то я понять могла. Ведь наши имена произносятся одинаково, а уж если кто-то мог напутать, то именно Луиза, которая всю жизнь лихо занималась словотворчеством. Например, когда в розыгрыше Кубка мира национальная сборная Англии играла против сборной Камеруна, Луиза с восторгом сообщала мне и всем, кого ни встречала, что смотрела по телевизору матч нашей сборной с макаронами. Ну, точь-в-точь ее мать, моя бабушка, которая, когда я была девочкой, называла Гитлера не иначе как геррпес Гитлер, а Сталина — старым Столбом. Как ни странно, Луиза, когда была моложе, так в словах не путалась. Или эта наследственная черта развивается с возрастом, подумала я в ужасе…

Ну, случай с окраской занавесок я все-таки уладила к собственному удовлетворению — если не к удовлетворению Эдварда, который еще недели и недели продолжал рассыпаться в извинениях, — и вернулась к главному моему занятию тех дней: я пыталась приучить кошек к прицепу, чтобы потом брать их с собой в путешествия.

Когда Чарльз был еще жив, мы намеревались взять с собой Сесса и Шебалу. Но эти планы так и остались планами. Нет, мы несколько дней отвели практике, поставив прицеп на собственном лугу, но попытка оказалась столь катастрофической и настолько утвердила наших соседей во мнении, будто мы слишком чокнутые даже для нашей деревни, что мы отказались от этой идеи. Однако Сесс с тех пор повзрослел, Шани была еще робкой крошкой, а я так нуждалась в их обществе во время короткого отпуска… Мое воображение рисовало картины, как мы втроем гуляем по пляжу моей любимой корнуоллской бухты и, уютно свернувшись на наших постелях в прицепе, читаем при свете лампы… И я начала брать их с собою в прицеп, когда ходила проветрить его. Они сидели слева и справа от двери и смотрели на проезжающих всадников и всадниц, точно парочка цыганских кошек — им не хватало только пестрых шалей да болтающихся серег в ушах, — или же Шани обследовала шкафчики, а Сесс, как в давние дни, забирался повыше проверить, можно ли вылезти через световой люк. Зачем ему это требовалось, когда дверь стояла открытая настежь, понять трудно, но Сесс никогда не уставал изображать Гудини. И вот как-то в летнее утро, когда валки травы, которую я скосила, прокладывая Г-образный путь, чтобы облегчить буксировку прицепа туда и назад, достигали почти до моих плеч, — кипрей, ромашки и золотарник, перебравшийся на луг из сада, — они исчезли. То есть кошки. Исчезли без следа.

Я не могла поверить. Я заглянула в шкафчик под мойкой — на месте ли свечи, но тут же повернулась, проверяя, сидят ли кошки по-прежнему у двери, а их и след простыл!

Я выскочила наружу, в панике оглядывая луг. Ничего, кроме высокотравья, в которое они нырнули. Если, конечно, не выскочили на дорогу. Я кинулась туда. Их нигде не было видно. Назад, точно пловец по волнам кипрея, ромашек и золотарника, к деревьям и уходящему вверх склону, выкрикивая их имена. Нигде никого. Возможно, они находились на расстоянии вытянутой руки, но как было разглядеть их в гуще растений? И дальше за деревья по более низкой траве на склоне, где еще сохранились тропки: там их полностью выкашивала Аннабель. Опять ничего. Но я-то знала, что на солнышко выползли гадюки. Когда Сили был котенком, одна укусила его именно здесь. Я старалась топать погромче, чтобы спугнуть змей, и пыталась выкинуть их из головы. Вперед — туда, сюда, но беглецов нигде не оказалось.

В конце концов пришлось оставить поиски и вернуться в коттедж, надеясь, что они сами добрались домой. Они же всегда сами возвращаются, подбодрил меня отец Адамс, с которым я столкнулась на дороге, пока старалась найти их. Нет, не всегда. Сили ушел однажды утром много лет назад и исчез бесследно. И вот, когда, ругая себя, что на секунду выпустила их из вида, гадая, что с ними приключилось, я уныло начала варить кофе, они проследовали гуськом к двери гостиной, даже не взглянув на меня. Я не верила своим глазам. Где они пропадали? С этим вопросом я упала на колени и сгребла их в охапку. Гуляли, смотрели, что там и как, сообщил Сесс, как обычно шествуя впереди с таким видом, будто гуляли они минут пять, не больше. Приглядывала за ним, объявила Шани, следуя почти вплотную к его хвосту. И я просто не поверила бы, расскажи она, где он ее таскал!

Еще как поверила бы! Я решила, что брать их с собой в путешествия нельзя никак, и поклялась больше глаз с них не спускать. И за этим занятием, ответами на письма и созерцанием происшествий в Долине миновало лето.

Писем я получала больше обычного. «Ожидание за кулисами», опубликованное совсем недавно, побудило многих читателей написать мне, что они нашли в этой книге чувства, которые испытывали сами после утраты кого-то близкого или старого четвероногого друга. И она помогла им, писали они, а затем многие рассказывали о загадочных происшествиях, которые наталкивали их на мысль, что те, кого они потеряли, живут и после физической смерти, ожидая их где-то.

Случай, который произвел на меня самое большое впечатление, произошел, когда я разговаривала с одной женщиной на собрании в Лондоне, очень практичной, чуждой всяких фантазий юристкой, для развлечения разводившей сиамских кошек. Она тоже сказала, как ей понравилось «Ожидание за кулисами», а я сказала, что уж она-то, казалось мне, сочтет, что я немножко рехнулась.

— Но все так и было, — заверила я ее. — Мой муж правда видел призрак Соломона.

А она заверила меня, что нисколько в этом не сомневается, и сказала это, глядя мне прямо в глаза. По ее убеждению, и люди и животные продолжают жить и после смерти. Когда какая-то из ее кошек умирает или ее приходится усыпить, духовная сущность, несомненно, остается в доме еще несколько дней. Она всякий раз это чувствовала. Было только одно исключение — сиам, чей первый владелец умер. Кот прожил у нее много лет, а когда его пришлось усыпить из-за неизлечимой болезни, он пробыл с ней только около часа.

— Но почему? — спросила я. — Как вы это объясняете?

— После всего, чем он был мне обязан! — произнесла она с притворным негодованием. — Сразу умчался к своему первому хозяину, естественно.

Но когда Сесс умер через год после Шебалу, ничего похожего не случилось. У меня не возникло ощущения, что он оставался со мной. Нет, я знала, что один из самых моих близких друзей, последнее живое существо, которое я растила вместе с Чарльзом, исчезло и мы с Шани остались одни.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Сессу было всего восемь лет, когда он умер от нераспознанной опухоли желудка. Тогдашний мой ветеринар не сумел определить причину его недомогания и направил его в клинику Бристольского ветеринарного института в Лэнгфорде неподалеку от моего дома. Один из их отделов занимался специально кошками, и там поставили диагноз инфекции прямой кишки, но это только затуманило картину, а когда истинная причина была установлена, положение оказалось безнадежным и оставалось только усыпить его.

Я даже не думала, что после смерти Чарльза что-то способно так меня потрясти. В конце концов, чувствуя себя совсем раздавленной, я отправилась к моему врачу. И она, хорошо меня зная, отодвинула бланки рецептов со словами:

— Вам требуется новый сиамский котенок. И безотлагательно.

Я поехала прямо домой и тут же позвонила Полине Фэрбер.

И вновь у Полины не оказалось собственных котят, но ее Барди, сводный брат Сесса, недавно спарился с кошкой ее знакомых, и котята как раз готовы к продаже. Я поехала с Полиной посмотреть их.

Когда нас проводили в гостиную, там, как всегда бывает в домах тех, кто разводит сиамов, кишмя кишели котята. Взлетали на занавески, перепрыгивали через ручки кресел, падали, точно перезревшие сливы, с абажуров настольных ламп и мчались вопящими мохнатыми отрядами по полу. Изящная блюпойнт прогуливалась среди кутерьмы и призывала их к порядку, но, как я догадывалась, на самом деле поощряла их. У одной стены стоял выстланный мелкоячеистой металлической сеткой большой детский манеж, накрытый такой же сеткой. На доске, положенной поперек сетки, сидел в клетке серый африканский попугай, наклонив голову, следил за котятами и повторял: «Давай же! Давай! Давай!»

Он помогает воспитывать котят, сообщила хозяйка, и, увидев, как у меня глаза полезли на лоб (я на своем веку наслушалась множество невероятных историй о сиамах, знавала немало чудаковатых их владельцев, но чтоб такое!), она объяснила, что работает, хотя и не каждый день, и когда уходит, то сажает мать с котятами в манеж, чтобы они ничего не натворили. Остаются они там не очень долго, а попугай составляет им отличную компанию. Разговаривает с ними, а они верещат в ответ.

— Особенно вот этот, — добавила она, указывая на плотненького силпойнта, который носился по комнате с бешеной скоростью, хлопая по задику сестричку-блюпойнт, словно подгонял палкой обруч. Он, сказала хозяйка, и когда не сидит в манеже, часто забирается на него поближе к клетке и общается с Синдбадом.

— С Синдбадом? — переспросила я.

— С попугаем, — ответила она, и я кивнула, будто получила исчерпывающее объяснение.

Да так оно, наверное, и было. Настал момент, когда этот котенок перестал лупцевать сестричку, метнулся ко мне, сел и уставился на меня глазами такой яркой голубизны, какой я еще никогда не видела даже у сиамов. Затем под громкие одобрения Синдбада: «Давай же, давай!» (любимая его фраза, по словам хозяйки) — котенок вскарабкался по моей ноге, уселся у меня на колене, устремил взгляд на мое лицо, и я поняла, что он — мой.

Я увезла его домой и познакомила с Шани, которая из принципа зашипела на него, прошла мимо, будто он был жалким ничтожеством, а затем принялась полностью его игнорировать. А он игнорировал ее. И не прятался от нее, как она когда-то от Сесса. Видимо, котята, воспитанные попугаем по кличке Синдбад, не знали, что такое страх, и он расхаживал по коттеджу, словно котенок-пират с головой, повязанной невидимым платком, и невидимым же кортиком на боку. Он окончательно подтвердил это сходство, когда через одно-два утра познакомился с деревенским почтальоном.

Это был дюжий молодой человек с могучей черной бородой, золотой серьгой-обручем в ухе и буйными черными кудрями, которые он никогда не накрывал форменной фуражкой. Короче говоря, внешность достаточно грозная, и он ни с кем не разговаривал — просто вручал письма или бросал их в ящик. В это утро его красный пикап подъехал, когда я была с котенком в верхнем саду. Когда я побежала по дорожке мимо коттеджа, чтобы взять почту, котенок (я решила назвать его Сафрой, так как он был сыном Сапфиры, но он уже приобрел куда более подходящее имя Гроза) промчался мимо меня, повернул и влетел во двор. Сначала я подумала, как бы почтальон его не напугал. Потом подумала, что встреча с Чернобородым научит его не торопиться здороваться с незнакомыми людьми. Я в свою очередь галопом завернула за угол и — не поверила своим глазам. Почтальон стоял на коленях, адресованные мне письма рассыпались по плиткам, а Гроза стоял на задних лапах, упираясь передними в грудь почтальона. Оба разглядывали друг друга с нескрываемым восхищением.

— Хочешь, поехали ко мне? — спросил почтальон.

А почему бы и нет! Можно мне Прокатиться В Пикапе? — осведомился Саф.

Остерегаться незнакомых людей это его ничуть не научило. В следующее воскресенье посмотреть на него приехала Луиза. Ди, моя двоюродная сестра, обычно привозившая ее, уехала отдыхать, а потому я отравилась за ней в Бристоль. Подъехав к коттеджу, мы вошли через заднюю дверь, чтобы плотно закрывать за собой все двери до гостиной.

К этому времени котенок и Шани стали друзьями навек. Ей очень не хватало Сесса, Сафра по натуре был абсолютно непрошибаемым, и они поладили гораздо быстрее всех кошек, каких мне довелось знавать. А потому я оставила их вместе в спальне. Для разминки у них была лестница и прихожая — дверь оттуда в гостиную я закрыла особенно плотно, чтобы оберечь еще целые безделушки. А теперь я распахнула ее со словами: «Вот он — Гроза!» И он вошел, не влетел стремглав, как котенок, готовый поразвлечься, но как Глава Дома, задрав хвостишко, точно личный штандарт, готовый величественно и непринужденно познакомиться со своей гостьей.

Шани нигде не было видно, но я не сомневалась, что она наверху на кровати разыгрывает свою любимую сцену — прячется под покрывало у стены на случай, если за ней явились похитители. Он, однако, размеренным шагом прошел посередине комнаты, точно августейшая особа — по красному ковру, прямо к Луизе. А она, прослезившись от умиления, опустилась на колени, чтобы потискать его.

— Ах ты, дусик! — сказала она.

Уже многие вставали на колени и называли его дусиком, не подозревая при этой первой встрече, каков он за кулисами. В свой первый день в коттедже он взобрался на бюро, цепляясь коготками за резьбу, смахнул на пол деревянного гарцующего коня, так что у того отломилась нога, и отправил туда же фарфоровую статуэтку бретонской пряхи, которая в результате лишилась головы. (Впрочем, голова была приклеена после того, как много лет назад отлетела, когда статуэтку атаковали котята Саджи. Но, имея дело с сиамами, к подобному привыкаешь очень быстро.) На второй день он покорил высокую резную спинку кресла, как будто бы восходившего к эпохе Стюартов и очень ценного, встал на ней, чтобы дотянуться до картины, которую тоже наметил для покорения, и вместе с картиной слетел на пол. А на третий день он свалился в рыбный прудик — верный знак, что он освоился. Со времен Соломона, который угодил в прудик, едва он был выкопан, в погоне за зайцем, все наши сиамские мальчики непременно в детстве сваливались в него. Чарльз выкопал его посередине двора между задней дверью и боковой калиткой, но, хотя я тут же напророчила, что в прудик постоянно будут вляпываться почтальон или молочник, по сей день бултыхались в него только сиамские коты. Обычно, когда гнались за чем-нибудь, и всего один-единственный раз. В дальнейшем они ловко его избегали.

Однако Сафра побывал в нем дважды. В первый раз случайно, когда гулял с Шани. Я полагаю, что случайно, не могла же она его подначить?

Но факт остается фактом: после утренней прогулки они под моим присмотром возвращались по садовой дорожке, прошли через двор, обогнули деревянный сарай, а за ним — каменный, где хранились дрова: он требовал обследования, чтобы установить, кто посетил двор ночью. Я знала, что среди ночных гостей бывали барсуки — я часто видела там следы барсуков, словно отпечатки детских ладошек.

И вот, зная, где кошки, я забежала в кухню привернуть газ под кастрюлькой с их крольчатиной и сразу же вернулась — чтобы увидеть Сафру посреди двора, больше всего смахивающего на утопшую крысу. Я догадалась, где он побывал, подошла проверить — и действительно, сбоку от прудика красовалось большое мокрое пятно, а вода все еще волновалась. Я поискала взглядом Шани. Она сидела у дровяного сарая, погруженная в размышления. Она Тут Ни При Чем, что бы это Ни Было, было написано на ее мордочке.