Помоги проекту - поделись книгой:
Разговор принял довольно острый характер. Но, естественно, он не мог привести к какому-то результату, ибо эта проблема должна была решаться коллективно, на высшем уровне, при наличии положительных позиций руководства всех стран, имевших отношение к событиям 1968 года. Кто бы мог предположить, что менее чем через месяц в обстановке массовых выступлений ЦК КПЧ и правительство пересмотрят прежние оценки августа 1968 года и осудят акцию союзных стран, а руководители этих стран соберутся в Москве и дезавуируют прежнее решение о вводе своих войск в Чехословакию.
Сразу после нашей беседы Фойтик вернулся в Прагу, где события принимали все более массовый и крутой характер. Властями было принято пагубное решение подавить силой выступление студенческой молодежи. Оно вызвало бурю возмущения в обществе, которая смела существующий режим, привела к отстранению партии от власти, а затем и ее развалу. Власть перешла в руки оппозиции.
Начался спонтанный, обвальный процесс распада старой общественной системы, который потряс общество, открыл перед ним новые пути, но породил немало перехлестов, болезненных явлений и потерь. Не мог он не затронуть и сферы межнациональных отношений, федеративного устройства чехословацкого государства.
Могу на основе личных впечатлений засвидетельствовать, что национальный вопрос в Чехословакии был очень чувствительным на протяжении всех последних десятилетий. Словаки считали свое положение в едином государстве если не ущемленным, то, во всяком случае, неравноправным, подчиненным. Возник своего рода комплекс национального самоутверждения: ни в чем в Братиславе не хотели отставать от Праги. Отсюда престижные объекты и резиденции, наличие всех атрибутов государственной власти, ритуалы и т. д. Ревностно следили за тем, чтобы все зарубежные делегации, прибывавшие в страну, обязательно посещали и Братиславу.
Слов нет, в рамках федеративного государства Словакия сделала мощный рывок в экономическом и социальном отношениях, сократилось ее отставание от развитых чешских областей. А в Чехии в обыденном сознании это воспринималось подчас как обуза, как решение проблем Словакии за чужой счет. Для выражения национальных интересов чехов постепенно был создан полный набор чешских государственных институтов, дублировавших федеральные структуры.
К этому надо добавить национально-исторические и культурные особенности Чехии и Словакии, религиозные различия, более характерное для чехов тяготение к западноевропейскому менталитету и, напротив, большее взаимодействие с восточнославянским миром – для словаков.
Все это не могло не сказываться на жизни двух народов в едином государстве, возникшем в 1918 году. Каждое осложнение общественно-политической ситуации в стране сопровождалось и обострением национального вопроса. Например, события 1968 года вызвали такой взрыв национальных чувств, который поставил под вопрос сохранение целостности чехословацкого государства. Требования самостоятельности двух республик громко зазвучали со стороны различных политических сил. Тогда распада страны избежать удалось.
В более или менее нормальных условиях развития сепаратистские настроения приглушались и отодвигались на второй план. А вот испытания «обвалом» 1989 года федеративное государство уже не выдержало и через три года перестало существовать. Произошло это в мирных, конституционных, цивилизованных формах в соответствии с волеизъявлением обоих народов.
Конечно, не случайно разделение Чехословакии на два государства более или менее совпало по времени с распадом Советского Союза и югославской федерации. Оно отражает в какой-то мере общую тенденцию к национально-этническому самоопределению, столь отчетливо проявившуюся во второй половине XX столетия не только в распаде прежних, многонациональных империй, но и в подъеме национально-сепаратистских движений в развитых странах (Бельгия, Канада, Испания и др.).
И все же главной причиной распада Чехословакии, СССР, равно как и Югославии, стали общественно-политический и экономический кризис, крах советской модели социализма с ее тенденцией к тоталитаризму, к унитарному государству под флагом пролетарского интернационализма и все большего сближения и единения народов. В результате обвальных перемен не только сметены извращения и перекосы в межнациональных отношениях, но пострадали и живые, здоровые ткани этих отношений.
Была ли фатальной неизбежность распада федераций? На этот вопрос даст ответ только история. Сейчас можно лишь рассуждать по этому поводу, выдвигая те или иные аргументы и контраргументы. С моей точки зрения, ссылки на печальный опыт колониальных империй прошлого неубедительны. Ведь то были насильственно созданные конгломераты, державшиеся в основном на военно-административном принуждении, а не на естественно возникшей экономической и этнокультурной общности. Напротив, именно последняя была характерна для отношений между народами бывших СССР, СФРЮ и ЧССР.
Не подтверждается фатальная неизбежность распада многонациональных государств и новейшим западноевропейским и североамериканским опытом. Ведь при всей остроте межнациональных отношений это не привело к распаду ни одного из указанных государств. Факторы интеграционные, центростремительные, здесь, по-видимому, все же превалируют. Нет оснований полагать, что при более или менее нормальных, некризисных условиях развития соотношение этих факторов в Советском Союзе, Югославии или Чехословакии было бы иным. Сожительство народов этих стран в рамках одного государства складывалось десятилетиями и даже веками, оно вовсе не порождение одной общественной системы – того, что называли социализмом, имеет глубокие корни в различных сферах общественной жизни.
Впрочем, история может корректироваться только самой историей. Волю народов, их законное стремление к самоуправлению надо уважать. Но, конечно же, очень важно, чтобы она не выливалась в односторонние, стихийные и тем более насильственные акты, не вела к конфликтам и войнам, а осуществлялась в русле согласованных легитимных действий. Конституционное разделение чехословацкой федерации на два независимых государства показывает в этом отношении хороший образец.
Несгибаемый Эрих
Ключевая роль в послевоенной советской политике в Европе отводилась Германской Демократической Республике. Это был западный форпост советского блока. Она рассматривалась и как доказательство жизнеспособности социализма в условиях развитой страны, и как его страж в Восточной Европе. В ГДР была сосредоточена наиболее мощная группировка советских вооруженных сил. Республика была самым крупным торговым партнером СССР.
От ситуации в ГДР во многом зависела прочность послевоенного устройства в Центральной и Восточной Европе, да и на континенте в целом. И отнюдь не случайно, что обвальные процессы 1989-1990 годов начались с краха режима в ГДР и разрушения Берлинской стены.
Должен сказать, что отношения с ГДР, которая в течение нескольких десятилетий считалась наиболее ревностным союзником СССР, у горбачевского руководства складывались сложнее, чем с другими странами советского блока, кроме, может быть, Румынии. И мне, как секретарю ЦК КПСС, ответственному за связи с партиями социалистических стран, приходилось уделять работе с коллегами из СЕПГ значительно больше внимания и времени, чем с партнерами из других стран.
Летом 1988 года я решил воспользоваться приглашением руководства СЕПГ провести часть своего отпуска вместе с семьей в Германской Демократической Республике.
Как я уже говорил, поездки партийных и государственных работников с семьями на отдых были обычным явлением в практике взаимоотношений между соцстранами. Но я рассматривал свою поездку в ГДР прежде всего с точки зрения возможности получше узнать жизнь республики, настроения в партии и обществе, в неофициальной обстановке пообщаться с коллегами, работниками местных партийных комитетов, встретиться и со старыми немецкими друзьями. Тем более что по разным каналам из ГДР шла тревожная информация о подспудном нарастании критического отношения общественности к существующим в ГДР порядкам и особенно к тогдашнему руководству, возглавляемому Эрихом Хонеккером.
Вначале друзья восприняли мое согласие на проведение в ГДР части отпуска в буквальном смысле и предложили программу ознакомительно-оздоровительного характера, но потом при активном участии посла В.И. Кочемасова и работников Международного отдела ЦК СЕПГ программа была составлена заново в соответствии с моими пожеланиями.
Наши близкие друзья из ЦК СЕПГ точно уловили цель моей отпускной недели в ГДР. Об этом говорит следующий факт. За несколько дней до моего отъезда в ГДР попросился на встречу со мной в Москве заведующий Международным отделом ЦК СЕПГ Гюнтер Зибер, находившийся в Советском Союзе на отдыхе. Видимо, с учетом предстоящей поездки он дал беспрецедентную по остроте и откровенности информацию о положении в ГДР и СЕПГ, не сглаживая углы и не скрывая серьезнейшего беспокойства и тревоги за судьбу партии и социалистического государства на германской земле.
По его мнению, перемены в ГДР неизбежны, но в каком направлении они пойдут, зависит от ситуации в руководстве – останется ли в нем Хонеккер и его группа.
Подробную запись беседы я направил Горбачеву, и она была разослана для ознакомления членам Политбюро. В ходе последующего изложения я буду неоднократно обращаться к этой беседе и ссылаться на оценки и выводы Зибера. И тогда я понимал, и сейчас считаю, что за ними стояла позиция группы прогрессивно мыслящих людей в руководстве СЕПГ.
Итак, мы в ГДР. Разместили нас (со мной были жена, дочь с мужем и внук) в особняке в живописном местечке Либенберг, расположенном в 30- 40 км севернее Берлина на берегу небольшого озера с очень теплой водой и, как говорили, богатого рыбой. Вокруг – небольшие холмы, перелески, изумительной чистоты и аккуратности городки и поселки, которые деревнями трудно назвать, настолько разительно они отличаются от наших.
В общем природа чудесная. Но насладиться ею как следует так и не удалось. Лишь два неполных дня – субботу и воскресенье – мы провели в Либенберге, а остальное время было заполнено поездками, встречами, беседами.
На следующий день после приезда мы отправились в Дрезден, где раньше мне приходилось бывать неоднократно. Хотелось встретиться с Хансом Модровым и возобновить личное знакомство с ним, начавшееся лет 15 назад, когда он работал заведующим отделом ЦК СЕПГ. За эти годы Модров превратился в крупную политическую фигуру. Он отличался независимым характером и самостоятельностью суждений. Он был главным «возмутителем спокойствия» в СЕПГ и воспринимался в общественном мнении республики, да и за рубежом, как соперник и возможный преемник Хонеккера.
Мы встретились как старые и добрые друзья. Правда, беседа в окружкоме была хотя и интересной, но достаточно сдержанной. И вообще Ханс избегал острых тем в присутствии сопровождавших нас сотрудников из Берлина. А вот во время прогулки по городу и поездки в Саксонскую Швейцарию, когда мы оставались вдвоем, разговор был совсем иным – непринужденным и откровенным. Я услышал примерно те же оценки ситуации в партии и республике, что прозвучали в беседе с Зибером.
В дальнейшем мы встречались с Хансом и когда он стал главой правительства ГДР после свержения Хонеккера, и летом 1990 года на отдыхе в Крыму, проведя немало часов в прогулках по горам и беседах о бурных событиях последних лет, и на других встречах в Москве, в которых Ханс принимал участие как общественный деятель и депутат бундестага.
В Дрездене мои маршруты с членами семьи разошлись на целый день. Они поехали в Веймар, а я направился в Карл-Маркс-Штадт (такое название тогда носил Хемниц). Это был, пожалуй, один из немногих окружных центров, в котором я раньше не бывал. Но для меня важно было другое – лично познакомиться с первым секретарем окружного комитета З. Лоренцем, тоже авторитетным и перспективным деятелем СЕПГ.
В тот день здесь проходил республиканский пионерский слет. Город был расцвечен флагами и транспарантами. Музыка, радостные лица ребят, праздничное настроение у горожан. Немцы любят и умеют хорошо организовывать массовые манифестации и праздники.
Встреча в окружкоме с Лоренцем была непродолжительной, но собеседник мне показался прогрессивным, современно мыслящим руководителем, человеком, вызывающим симпатию. Посетил я также головное предприятие крупнейшего станкостроительного объединения имени Фрица Геккерта – предмет гордости ГДР и убедился в том, насколько важны связи между нами на уровне предприятий. Да об этом говорили и сами работники объединения.
Лишь на следующий день мы собрались с семьей в Майссене и к полночи возвратились в Либенберг.
Еще два дня прошли в контактах с коллегой по международным делам Германом Аксеном, членом Политбюро и секретарем ЦК СЕПГ. Он приехал в Либенберг, и мы вместе совершили поездку в город Нойштадт-на-Доссе, а на следующий день в Потсдам, где состоялась встреча с первым секретарем окружного комитета Г. Яном. В беседах с Аксеном мы касались самых разнообразных тем – от общей ситуации в мире, в СССР и ГДР до таких конкретных проблем, как регулирование денежных переводов из ФРГ в ГДР. Но разговор ни разу не зашел о положении в руководстве СЕПГ. И это, конечно, не случайно: ведь Аксен типичный представитель «старой гвардии», начинавший свой политический путь с антифашистской борьбы. Международными делами в партии он занимался еще при Вильгельме Пике и Вальтере Ульбрихте, а потом стал близким человеком Хонеккера. Я думаю, со своим опытом и информированностью он многое видел и понимал, держал в Международном отделе людей новой формации (Гюнтера Зибера, Бруно Малова, Гарри Отта, бывшего одно время послом ГДР в СССР, и др.), но вместе с тем верой и правдой служил Хонеккеру, строго проводил его линию.
В эти же дни я побывал в Академии общественных наук и Институте социалистического управления, где встретился со своими друзьями и коллегами, видными обществоведами Отто Райнхольдом и Хельмутом Коциолеком. Немало мне дала встреча с руководящим составом советских представительств в ГДР, организованная послом Кочемасовым, на которой, впрочем, больше обсуждались внутренние проблемы нашей страны.
Наконец 24 августа состоялась развернутая трехчасовая беседа с Эрихом Хонеккером в его кабинете в здании ЦК СЕПГ. Это была моя третья встреча с руководителем ГДР за последние полтора года. Первый раз меня как секретаря ЦК КПСС Хонеккер принял после окончания съезда Социалистической единой партии Западного Берлина, на котором я возглавлял делегацию КПСС. Второй раз спонтанная беседа с ним получилась в аэропорту Шенефельд в ожидании прибытия Горбачева на встречу руководителей соцстран из Вашингтона, где он встречался с Рейганом. Мне довелось участвовать практически во всех встречах Горбачева с Хонеккером, на всех многосторонних совещаниях с участием руководителя ГДР. Во всех этих и других случаях он придерживался стереотипа – львиную долю времени уделял пропаганде успехов ГДР.
В определенной мере это было оправданно для того времени, когда шла борьба за международно-правовое признание ГДР, но потом это стало восприниматься как хвастовство, самодовольство, отрыв от реальной жизни, в которой возникало все больше проблем. В связи с советской перестройкой и самокритикой в его действиях стал проявляться и такой подтекст: посмотрите, как у нас решаются проблемы, по которым в Советском Союзе развертывается критика и самокритика. Вот каких успехов можно добиться, если не мудрить, не поддаваться перестроечной лихорадке, а идти верной марксистско-ленинской дорогой.
Общая тональность рассуждений Хонеккера оставалась неизменной практически в течение всех этих лет, несмотря на то что обстановка в ГДР, особенно в 1988-1989 годах, стала быстро ухудшаться. Делалась, правда, оговорка, даже ссылка на программу СЕПГ о том, что социалистическая система в ГДР нуждается в качественном совершенствовании. Но это тонуло в победных и бодряческих утверждениях об успехах первого «социалистического государства на германской земле».
Хонеккер обильно оснащал свои рассуждения цифрами и статистическими выкладками о темпах экономического роста, повышения благосостояния народа, которые на поверку оказывались довольно сомнительными и скрывали действительную картину или, во всяком случае, приукрашивали ее. Он обычно держал под рукой папку материалов, как бы намекая, что им сказано еще далеко не все, чем он располагает.
Очень любил Хонеккер рассказывать о выдающихся успехах ГДР в научно-технических вопросах, в особенности в области электроники и микроэлектроники, каждый раз считал необходимым подробно останавливаться на успехах сельского хозяйства ГДР, повторял данные о средней урожайности в стране (45-50 ц зерновых с 1 га), говорил о реальной перспективе выхода урожайности на средний уровень в 70 ц с гектара и т. д.
В таком же духе Хонеккер построил свой разговор со мной и на этот раз.
После взаимных приветствий он отметил, что информирован о беседах, проведенных мною с немецкими друзьями во время пребывания в ГДР на отдыхе, и выразил уверенность, что они будут полезными для обеих сторон.
«Мы всегда представляли себе строительство развитого социализма как процесс глубоких преобразований в экономике и других сферах». После такого заявления можно было ожидать рассказа об этих преобразованиях или во всяком случае о планах на будущее. Увы! Не последовало ничего нового. Опять рассуждения об успехах ГДР. На сей раз с акцентом на общественно-политические проблемы.
Чего тут только не было! И «огромное влияние СЕПГ в республике»: при населении 16,9 млн. человек в партии состояло 2 млн. членов, то есть каждый пятый взрослый житель ГДР. Кроме того, 500 тыс.- в союзнических партиях. Это, конечно, не коммунисты, но они входят в блок антифашистских демократических партий, признают решения и руководящую роль СЕПГ. Впрочем, Хонеккер не стеснялся называть эти партии буржуазными.
9,8 млн. человек составляют члены профсоюзов, продолжал сыпать цифрами руководитель ГДР. 6 млн. человек состоят членами общества советско-германской дружбы. В республике 3 млн. спортсменов. Упомянута была и система потребительских кооперативов, и даже общество садоводов и животноводов. А в итоге 2/3 взрослого населения ГДР выполняют общественные функции в политической системе страны.
По мнению Хонеккера, ГДР уже тогда выступала как правовое государство, имевшее прогрессивную избирательную систему. На меня был выплеснут обширный перечень принятых в последние годы законов: гражданский кодекс, законы о Совете Министров, о сельскохозяйственных кооперативах, о молодежи, местных органах народной власти и т. д.
Переходя к вопросам экономики, Хонеккер подчеркнул, что созданные в ГДР комбинаты – наилучшая форма организации производства, обеспечивавшая высокие темпы научно-технического прогресса и экономического роста. Он признал, что в народном хозяйстве возникают и определенные трудности, но свел их, по существу, к конкретным вопросам, локальным ситуациям и диспропорциям. Например, накопился запас кинескопов в 200 тыс. штук.
Смысл всех этих излияний ясен: вопреки словесным заверениям о приверженности преобразованиям руководитель ГДР считал, что ни политическая, ни экономическая системы республики в перестройке не нуждаются, пребывают чуть ли не в идеальном состоянии. Слушая все это, я чувствовал себя крайне неловко. Из того, что довелось видеть и слышать в ГДР, складывалась совсем другая картина, но я чувствовал, что при такой запрограммированности Хонеккера обсуждать с ним эти вопросы бесполезно. Мы ведь сами провозгласили принцип, что оценка развития страны представляет только ее прерогативу и целиком лежит на ее ответственности.
К тому же нельзя не сказать, что в опыте ГДР было для нас и немало поучительного, в том числе в формах связи производства с научными исследованиями и разработками, в организации работы по ресурсосбережению, в поощрении того, что мы называем индивидуальной трудовой деятельностью, в формах общественной самодеятельности населения на муниципальном уровне и т. д. Правда, все это находилось под постоянным пристальным контролем партии и ее руководства, что считалось показателем степени влияния партии и реального осуществления ее руководящей роли.
Оставалось одно – излагать наше понимание обновления социализма на примере собственной страны. Так я и поступил, информируя о проблемах экономической и политической реформ в Советском Союзе и не вступая в полемику с Хонеккером по оценкам ситуации в ГДР. Но там, где разговор касался общих проблем, высказывались прямые возражения, формулировалась наша точка зрения. Это относится, например, к путям углубления экономической интеграции. Мы связывали ее с развитием прямых отношений между предприятиями, исследовательскими организациями, а руководство ГДР – с решениями центральных экономических органов.
Диалог принял особенно острый характер, когда коснулся идеологических проблем. Хонеккер пустился в рассуждения о том, что в отношении позиций Запада не должно быть эйфории, что оттуда идет массивный идеологический нажим, особенно на ГДР. Любопытна трансформация тона западной пропаганды в отношении ГДР, добавил он. Раньше она объявляла ГДР рукой Москвы, а теперь обвиняет нас в том, что мы не следуем во всем Москве.
Далее пошли рассуждения об ошибочности и вредности выступлений ряда советских авторов по вопросам теории и истории советского общества. Хонеккер оправдывал запрет на распространение в ГДР некоторых советских изданий, в частности журнала «Новое время», стремлением «оградить читателей ГДР от неверных трактовок и утверждений», сетовал на соотношение материалов о ГДР и ФРГ в советской печати, меняющееся якобы в пользу ФРГ. Не смог обойти Хонеккер и общефилософскую тему о соотношении общечеловеческих и классовых интересов, не скрывая своего несогласия с точкой зрения руководства КПСС.
Пришлось подтвердить выражавшееся ранее наше недоумение по поводу запретительных действий гэдээровских властей, еще раз изложить нашу позицию в отношении свободы печати и гласности, заявить, что ограничения гласности, запретительные меры в отношении советских изданий, публикаций советских материалов в ГДР не способствуют укреплению наших связей, по моему убеждению, не повышают авторитет руководства СЕПГ.
В беседе были обсуждены и некоторые конкретные проблемы контактов ГДР и Советского Союза, КПСС и СЕПГ. С нашей стороны, например, был поднят вопрос о работе среди советских граждан немецкой национальности, о привлечении к этой работе общественности ГДР, о развитии туризма, об обновлении программ научно-технического прогресса и некоторые другие. Конечно же, я изложил Хонеккеру и свои впечатления о пребывании в республике, подчеркнув важность обмена опытом и обсуждения тех крупных проблем, которые встают перед нашими партиями и странами на нынешнем исключительно важном этапе.
Надо сказать, что встреча с Хонеккером довольно подробно, но в традиционном для СЕПГ приглаженном стиле, была изложена в газете «Нойес Дойчланд».
Моя поездка не осталась незамеченной и в зарубежных средствах массовой информации. Би-би-си в передаче от 29 августа прокомментировала ее так.
Как видно, это – комментарий, характерный для западной прессы, полный домыслов и основанный на привычке смотреть на отношения между нашими странами через старые очки доктрины Брежнева: из Москвы якобы по-прежнему всем руководят и всем управляют, определяют политику, смещают и назначают руководителей и т. д. Но за всем этим угадываются и реальные проблемы: отношение к советской перестройке, проблема омоложения руководства.
25 августа я возвратился на родину, а оставшуюся часть отпуска провел в Пицунде. Представилась возможность не торопясь осмыслить все увиденное и услышанное в ГДР, обобщить свои впечатления и доложить Политбюро об итогах поездки в пространной записке. Не хотелось сводить все к общим рассуждениям, в общем-то известным Политбюро, и, напротив, представлялось важным поделиться живыми наблюдениями. В записке я ссылался на разнообразные мнения и суждения многих людей, в большинстве случаев существенно отличавшиеся от позиций, которых упорно придерживался первый руководитель страны.
В записке была дана оценка ситуации в ГДР, как она вырисовывалась из бесед с друзьями, выделено несколько коренных проблем, по которым развертывался острый диалог между нами, выявились серьезные разногласия, доходившие время от времени до опасной черты.
В беседах с друзьями во время пребывания в ГДР я не затевал полемики вокруг оценок ситуации в республике. Но полемический момент появился сам собой, ибо анализ, который давали реалистически мыслящие деятели СЕПГ, разительно отличался от того, что нам преподносил Эрих Хонеккер.
Практически у всех наших собеседников, кроме его самых верных адептов, был гораздо более критический настрой, причем в широком спектре: от осторожной, деликатной критики до резко негативных оценок, нередко с указанием конкретных виновников допущенных просчетов и ошибок. Даже такой верный сторонник Хонеккера, как Герман Аксен, отмечал, что в ГДР не обольщаются достигнутыми результатами, существующим ныне уровнем производства и снабжения населения.
Взвешенно-критический, но фундаментальный анализ экономической ситуации дал Коциолек, подчеркнув, что «при всех успехах эта ситуация сейчас довольно напряженная. Особенно серьезные проблемы возникли с пропорциями распределения национального дохода, платежным и внешнеторговым балансом, капиталовложениями и снабжением населения».
По словам Модрова, интересы интенсификации экономики требуют дальнейшего снижения удельного расхода сырья и энергии, а также компенсации прогрессирующей нехватки в ГДР рабочей силы. Последняя, по мнению собеседника, может приобрести драматический характер, хотя и сегодня в народном хозяйстве страны уже работают около 100 тыс. трудящихся из других стран. Особое беспокойство вызывают в последнее время трудности в снабжении населения товарами народного потребления, которые провоцируют растущее недовольство людей. Не в последнюю очередь эти трудности связаны с вывозом лучших товаров в другие страны в целях привлечения конвертируемой валюты.
Пожалуй, наиболее определенные и резкие оценки ситуации в ГДР высказал Зибер. Он считал, что в социально-экономической области обостряются крупные проблемы, но какого-либо объяснения им не дается, обсуждение их в руководстве носит очень узкий, неглубокий и некритический характер. Весьма незначителен эффект от огромных капиталовложений в экспортное производство, в развитие микроэлектроники. Все более тяжким бременем становится внешняя задолженность. Надежды на получение солидной валютной выручки не оправдываются, поскольку изделия ГДР трудно продавать на мировом рынке. Доля накопления в национальном доходе постоянно снижается. В настоящее время она дошла до 14-15%.
В экономике нужна серьезная программа действий по решению насущных проблем, в том числе по переходу предприятий на хозрасчет, самофинансирование и самоокупаемость. Политбюро в свое время принимало решение на сей счет, но оно не выполняется.
Некоторые собеседники (Модров, Зибер) говорили о негативном влиянии на структуру спроса населения искаженной системы цен (чрезмерно низкие цены на продовольствие – дотации государства на эти цели измеряются многими миллиардами марок), об изжившей себя практике чрезмерно низкой и недифференцированной квартирной платы.
Явным диссонансом оптимистическим заявлениям Хонеккера о политической устойчивости в ГДР, да к тому же с намеками на отсутствие таковой в других странах, звучали высказывания о росте социальной напряженности в различных слоях населения республики, критических настроений, недовольства теми или иными сторонами реальной действительности. Это относилось и к экономическому развитию, и особенно к степени развития демократии и гласности.
По словам Зибера, в обществе, в народе и партии растет чувство неуверенности, разочарования и опасности за будущее республики. «Прямо скажу, – заявил Зибер, – что все это – предвестники кризисного состояния. Возрастает недовольство среди рабочего класса из-за неритмичности производства, что имеет для трудящихся, может быть, большее значение, чем недостатки в торговле. Среди технической интеллигенции все настойчивее выдвигаются требования обеспечить более эффективное внедрение достижений научно-технического прогресса.
Конечно, уровень материальной обеспеченности населения ГДР сравнительно высокий, но здесь есть свои проблемы. Ведь все познается в сравнении. В народе, например, сетуют на то, что машину в ГДР купить значительно труднее, чем, положим, в Чехословакии».
Как будто заранее зная, что мне будет внушать Хонеккер об успехах ГДР в демократии, Модров высказал мысль о том, что имевшаяся вроде бы в ГДР разветвленная система демократических институтов могла давать эффект, если бы была заинтересованность в нем руководства, возможность для проявления инициативы самих граждан. «Не числом органов характеризуется демократия, а тем, как они работают. Только приобщив массы к реальному управлению государством, – отметил он, – предоставив каждому возможность высказать свое мнение и видеть воплощенным его в жизнь, можно по-новому, как это требуется, связать партию с массами».
По мнению собеседников, в ГДР назревала потребность в переменах, осознание этого в различных слоях общества. Прежде всего ждали перемен в руководстве. Обстановка в нем, по мнению Зибера, ненормальная, нездоровая. Все сосредоточено в руках одного лица – Хонеккера, но он оторвался от жизни, от народа, от партии, жил в мире иллюзий.
На заседаниях Политбюро не было настоящих дискуссий, почти никто не выступал с возражениями и собственными суждениями. Конечно, Хонеккер привержен Советскому Союзу и сам говорил об этом, но он никак не мог освободиться от антиперестроечного синдрома. Он – за Советский Союз, но без перестройки, демократизации и гласности. В своем неприятии перестройки лидер республики дошел до того, что стал отступать от своих прежних позиций по вопросам разоружения и экономической интеграции, обставлял их различными оговорками и условиями.
Надо было отказаться от самовосхваления и самолюбования, укрепить связь с массами, усилить внимание к работе с конкретными людьми, изменить стиль работы Народной палаты ГДР, повысить роль депутатов. Вдохнуть новую струю в деятельность дружественных партий, изменить к ним отношение со стороны СЕПГ, подмявшей и лишившей их самостоятельности и специфики. То же самое касалось Союза молодежи, пионерского движения. Надо было освободить их от государственного регламентирования, от карьеристских и мещанских настроений, развивать самоуправление.
В качестве первого шага следовало удалить из руководства Г. Миттага и И. Хермана. Но и тот и другой по-прежнему находились в тесных отношениях с высшим руководителем и оказывали на него определяющее влияние. Незначительный, но характерный факт. Международный отдел ЦК СЕПГ подготовил содержательный, теплый и сердечный проект приветствия в адрес XIX партконференции, но Херман отредактировал его до неузнаваемости.
Надежды на большие перемены, по словам Зибера, связывались в ГДР с очередным съездом СЕПГ. Но хонеккеровское руководство и тут стало маневрировать. В частности, готовилось решение о досрочном проведении съезда. Мотивировалось оно необходимостью заблаговременного принятия очередной пятилетки. Но за этим в действительности скрывалось нечто иное, и прежде всего желание руководства СЕПГ провести свой съезд до очередного съезда КПСС и таким образом в какой-то мере развязать себе руки, сохранить прежние позиции.
Таким образом, ситуация в ГДР была далеко не такой безоблачной и стабильной, как она оценивалась Хонеккером. Напротив, проблемы обострялись, внутреннее напряжение нарастало, отрицательное настроение в отношении руководства становилось все более явным. К сожалению, хонеккеровское руководство не замечало и не хотело замечать того, что все происходившее вело к неизбежному взрыву и бурным потрясениям.
В центре политической жизни ГДР все эти годы была проблема отношения к советской перестройке.
Хонеккер и близко стоявшая к нему группа членов Политбюро (Миттаг, Херман, Аксен, Долус) проявили не просто сдержанное, а негативное отношение к новому курсу советского руководства. Объяснить это нетрудно. Ведь сложившаяся в ГДР общественная система была едва ли не адекватным воплощением командно-административных принципов, которые отрицались перестройкой. Немецкая специфика не меняла ее сути, а, пожалуй, даже придавала более изощренный характер. Политической и идеологической основой существования ГДР была непримиримость двух военно-политических блоков в мире, и только на противопоставлении западному миру, и в первую очередь ФРГ, при поддержке Советского Союза мог держаться восточногерманский режим в том виде, в каком он реально сложился.
Возможен ли был другой, демократический вариант социализма на германской земле?
Я думаю, да. И такая возможность открывалась перестройкой в Советском Союзе, прекращением «холодной войны», воплощением нового мышления в международные отношения. Но для этого надо было осуществить пересмотр всей концепции социализма, всей политики СЕПГ и линии ее поведения, к чему хонеккеровское руководство оказалось неспособным: им ведь надо было переступить через самих себя или просто уйти, уступив место другим людям, понимающим необходимость перемен.
Вместо этого Хонеккер и его группа вообразили, что они, и только они, выражают истинные интересы народа и германского социализма, и избрали путь отстаивания жестких, догматических позиций, встали в позу защиты социализма от якобы угрожавшей ему опасности.
Конечно, Хонеккер не мог не учитывать огромного авторитета перестройки в мире, широкого интереса к ней населения республики, и особенно интеллигенции, да и партийных кругов. Он не мог не чувствовать, что и значительная часть членов руководства не разделяет его позиции. Это и Штоф, и Кренц, и Модров, и Шабовский, и Фельфе. Да и другие члены Политбюро, кроме двух-трех особо доверенных лиц, не безоглядно шли за Хонеккером.
Все это вынуждало Хонеккера лавировать. Он нервничал, колебался, что-то признавал, о чем-то умалчивал, но при всех условиях подчеркивал свою верность «незыблемым принципам». Каждая встреча с Горбачевым, казалось, вносила успокоение в мятущуюся душу Эриха, но проходило какое- то время, и опять руководитель ГДР оказывался во власти сомнений, настроений отторжения перемен.
Такая позиция Хонеккера проявилась уже на XI съезде СЕПГ весной 1986 года, в работе которого приняла участие делегация КПСС во главе с Горбачевым. В ее состав входил и я. Внешне все было по-прежнему. В докладе, выдержанном в традиционном для Хонеккера духе «твердых» идеологических позиций, подчеркивались успехи ГДР как форпоста социализма в борьбе двух систем на международной арене, выражались заверения в верности марксизму-ленинизму, единству с КПСС. При этом очевидно было явное несоответствие: с одной стороны, восторженная оценка советской внешней политики, а с другой – молчание в отношении внутренней политики Советского Союза. В речи Горбачева на съезде, на всех его встречах, естественно, проблемы обновления советского общества занимали центральное место, хотя каждый раз подчеркивалось, что это наши проблемы, что каждая социалистическая страна сама определяет путь своего развития.
Болезненную реакцию, открытое неприятие со стороны Хонеккера и его сторонников вызвал январский пленум ЦК КПСС 1987 года, который стал переломным моментом в перестройке, положив начало обновлению политической системы страны, включая партию, углубив критический анализ прошлого – не только застойного брежневского времени, но и сталинских порядков, критика которых в свое время не была доведена до конца. Всем стало ясно, что перестройка – не просто широковещательная декларация, а практическая задача, реальность.
Пленум вызвал взрыв негативной реакции в Берлине. Была запрещена публикация материалов пленума в печати ГДР. Возникла абсурдная, неслыханная в отношениях между двумя странами ситуация: источником информации для населения ГДР о пленуме ЦК КПСС, который вызвал громадный интерес, стали телевидение, радио и печать ФРГ! Номера «Правды» и других советских газет с докладом Горбачева на пленуме шли нарасхват, превратились в бестселлеры. На черном рынке их продавали и перепродавали за 20 марок. Мгновенно разошлась и поступившая в ГДР брошюра агентства печати «Новости» с текстом доклада Горбачева на немецком языке.
Лишь через неделю-две руководство СЕПГ поняло, в какое глупое положение оно себя ставит. От Хонеккера поступило указание издательству «Диц ферлаг» срочно – за семь дней – издать брошюру с материалами январского пленума ЦК. (Кренц в беседе с послом заверил, что примет все меры к тому, чтобы издать ее еще быстрее – за три дня.)
Одновременно при личном участии Хонеккера была развернута целая контрпропагандистская кампания. В его выступлениях перед партийным активом утверждалось, что вот уже 15 лет (намек на приход к руководству его, Хонеккера), как ГДР встала на путь преобразований, особенно в экономическом механизме, в ускорении научно-технического прогресса. Этим самым давалось понять, что проблемы перестройки, поставленные в Советском Союзе, для ГДР не представляются актуальными. Был снят один из центральных политических лозунгов СЕПГ: «Учиться у СССР – значит учиться побеждать!»
Из уст ведущего идеолога СЕПГ Курта Хагера, человека опытного, но придерживавшегося традиционной линии, в ответ на вопрос об отношении к советской перестройке прозвучал такой пассаж: «Если сосед решил сменить обои, то это не значит, что я должен переклеивать обои в своей квартире».
Спору нет: ремонтировать или не ремонтировать квартиру и как это делать, каждый решает сам. Но к тому времени для советского руководства да и для всей общественности было ясно, что перестройка – не косметический и даже не капитальный ремонт, а серьезная реконструкция всего общественного здания – от экономического фундамента до идеологической надстройки. Для чего понадобилось Хагеру сравнивать перестройку с переклейкой обоев?
Осторожные и половинчатые публичные высказывания с одобрением политики КПСС и критические установки по этим вопросам по внутрипартийным каналам, ограничение информации о процессах в Советском Союзе, плохо скрываемое раздражение выступлениями в советской прессе и даже демарши по тем или иным публикациям – вот что характерно для позиции и действий Хонеккера в этот период.
В сложном настроении Хонеккер приехал в Москву для участия в торжественном заседании по случаю 70-летия Октябрьской революции и во встрече левых партий и движений.
Выступил он в своем обычном духе, в котором декларативность и напыщенность доминировали над глубиной анализа реальных проблем. Прослушав юбилейный доклад Горбачева, в котором была дана критическая, но взвешенная оценка основных этапов исторического пути нашей страны, пообщавшись с советскими руководителями, с лидерами левых сил и движений, немецкие друзья успокоились и уехали домой в неплохом настроении. По прибытии в Берлин Хонеккер заявил, что все вопросы сняты, теперь они понимают, что происходит в Советском Союзе. Доклад Горбачева был полностью опубликован в ГДР.
Но прошло несколько месяцев, и вновь пришлось столкнуться с антиперестроечным синдромом группы Хонеккера. На сей раз чудеса оперативности проявила газета «Нойес Дойчланд», быстро перепечатав пресловутую статью Нины Андреевой. Причем в отделе мы узнали об этом, лишь получив номера газеты. Уверен, что дело не обошлось и без вмешательства из Москвы со стороны тех, кто пропагандировал эту статью как эталон партийности. Несомненно, это была не просто оплошность, а осознанный шаг, предпринятый с ведома руководства СЕПГ. Правда, ответный материал в «Правде», который появился после обсуждения статьи на Политбюро ЦК КПСС, был также перепечатан в «Нойес Дойчланд».
Поделиться книгой: