Десять сигм и другие невероятные истории

Силач бросил взгляд на неподвижных собратьев. На самом деле он не испытывал к ним особой любви. Кто сказал, что добро и зло диаметрально противоположны? Если сжать нравственную шкалу до размеров микрона, супергерои и суперзлодеи окажутся рядом.

— Согласен.

— Не знаю зачем, но я повторяю вопрос. Это противоречит кодексу злодея… эй, что ты сказал?

— Согласен. Пятьдесят на пятьдесят, — повторил Доктор Силач. — И героев отпускаем.

— Дай мне взглянуть на твои пальцы.

Доктор Силач опустил Машину Судного Дня на землю и пошевелил пальцами.

— Правда? — переспросил Спрут. — Ты хочешь стать моим… партнером?

— Конечно. — Он сам до конца не понимал, почему согласился, но точно знал, что ему надоело геройство. Спрут по крайней мере был революционером, а мир нуждался в революции.

— Превосходно. — Гибкое, похожее на резину щупальце Спрута обвило плечи Силача. — У меня никогда не было партнера. Даже не знаю, что сказать.

— Только обойдемся без смерти и разрушения, — объявил Доктор Силач. — Я сторонник социальных реформ.

— Проблема яиц и омлета — сам знаешь. Однако я согласен, согласен. Мы должны обсудить работы Маркса и Энгеля. У меня есть парочка любопытных идей, которыми я хочу с тобой поделиться. Доктор Силач… — Спрут умолк. — Нет, так не пойдет. Тебе позарез нужен новый псевдоним. И новый костюм. — Он подергал за плечи хирургического халата Курта. — Практично, но не модно. А что касается имени… Как насчет «Проктолога»?

— Нет. Слишком мрачно.

— «Зловещий Пинцет»? — Нет.

— Ага! «Злодей Хирург»!

Весь штат Огайо и половину Индианы они захватили с помощью бескровного социалистического переворота, используя агитацию среди широких слоев населения и аппаратуру для промывания мозгов. Курт убедил партнера не применять кобальтовую бомбу. Спрут орудовал излучателем, настроенным на волну мозга, а Злодей Хирург следил за тем, чтобы по возможности не причинять вреда людям, и отражал атаки супергероев. Если знаешь их образ мыслей, это совсем нетрудно. Скармливаешь криминальным компьютерам ложную информацию, отвлекаешь похищением губернаторов, и дело в шляпе — ты уже живешь в Социалистической Республике Конского Каштана.

Некоторое время Злодею Хирургу нравилась жизнь суперзлодея. Очень легко издавать законы, когда вся исполнительная ветвь власти состоит из тебя самого и болтливого головоногого моллюска. Никто не спорит — он изменял общество насильно, без какой-либо демократии, и все-таки перемены есть перемены, и Курт искренне верил, что они к лучшему. Он помогал фермерам и городской бедноте, по-царски журил большой бизнес. Обошлось почти без жертв.

Три месяца все шло отлично — поначалу Курт был так занят составлением однолетнего, трехлетнего и пятилетнего планов, что не заметил подступающей депрессии. Он начал пропускать парады гусиным шагом и церемонии сожжения книг. План захвата Мичигана при помощи ультраправой милиции уже не казался таким забавным, как месяц назад. Клонирование потеряло всякую привлекательность. Три сотни сверкающих мраморных статуй его самого и Спрута, украшавшие капитолий Спрутополиса, уже не радовали глаз.

С Куртом по-прежнему было что-то не так.

Ему очень хотелось поговорить по душам. С тем, кто поймет, как скучно быть суперзлодеем. Разумеется, он не мог довериться Спруту, от которого не скроешь малейшее проявление слабости. Простые люди не понимали его проблем, все они полагали, что быть диктатором — предел мечтаний. Однажды, когда Злодей Хирург несколько часов лично наблюдал за зимней поставкой товаров в долину Огайо, он вдруг вспомнил о других замороженных продуктах.

Он нашел Леди Ледышку в концлагере на острове Келли, куда сослали всех психически больных. Она сидела у окна женского барака и наблюдала за прыгающими на волнах птицами. Из уголка рта стекала струйка слюны. Несмотря на холодный мартовский день, она была одета в шорты и футболку.

Он опустил маску.

Несколько секунд Леди Ледышка пристально вглядывалась в Злодея, потом заморгала и улыбнулась.

— Привет, док.

— Привет, Ледышка. — От нее исходили волны холода. — Как ты?

Она не ответила, и хотя он просидел рядом целых полчаса, женщина больше не произнесла ни слова.

Вернувшись в столицу, в Спрутополис, Курт подписал закон о ликвидации концентрационных лагерей. Затем выпустил из Спрута его синюю кровь, а тело в гигантском панцире омара отослал в районное отделение Гильдии в Питтсбурге. Маску и хирургический халат он выбросил в мусорное ведро и устроил себе долгие каникулы на западе, наблюдая, как медленно рассыпается его диктатура, и Огайо вновь занимает свое место в Союзе.

— Я подозревала, что это ты, — сказала женщина. — Вот, значит, под каким именем ты прячешься.

Курт смотрел на беременную женщину на каталке. Черные и прямые волосы вместо запомнившихся ему кудрей С синеватым отливом. Она прибавила несколько фунтов, на лице играл румянец.

— Ледышка?

— Гвен Йо-хо, — с улыбкой поправила она. — Прости, я не хотела раскрывать твою тайну.

Он покатил ее в смотровую и сам измерил ей давление, отстранив медсестру.

— Я больше этим не занимаюсь.

— Тоже лишился своих способностей? — Она протянула руку и потрогала его бицепс.

— А ты больше не замораживаешь? — удивился он и сунул термометр ей в рот. Тридцать шесть и шесть.

Она пожала плечами.

— Я нашла врача, который согласился удалить термопоглощающий блок. Теперь он у меня в холодильнике. Нам даже не нужно включать аппарат в сеть.

— А где твой… — Он указал на ее живот. — Миссис Йо-хо? Ты?..

— Я замужем за Йо-хо-хо Кидом. Он внизу, привязывает лошадь. — Ледышка покраснела. — Кид был очень добр ко мне, когда рухнула Ужасная Спрутопия.

— Это хорошо. — Сердце у него упало.

— Ой! Ой! Ой! — вскрикнула она. Курт отметил время схватки.

— Когда была последняя?

— Минут десять назад. Кид записывал. В парке — мы развлекали там детей. Я изображала корову, а он набрасывал на меня лассо.

— В твоем-то состоянии?

— Ну, я была не бегущей коровой, а скорее, прогуливающейся. — Ледышка засмеялась и погладила свой большой живот. — Порой мне кажется, что суперзлодеем быть легче.

— Думаю, ты станешь хорошей матерью, — сказал он. — А Кид хорошим отцом.

— Боюсь, я не умею заботиться о ребенке. Мне всегда было на всех наплевать.

— Неправда, и мы оба об этом знаем.

Она провела ладонью по лицу и посмотрела на него.

— Я помню, что видела тебя на острове. Фу! На том пляже много чего появлялось. Титаник. Джим Кэри. Духовой оркестр пожарников. Но тебя я тоже помню.

Курт промолчал.

— Привет, дружище! — с порога крикнул Йо-хо-хо Кид. — Как поживает наша маленькая леди, док?

Он стиснул руку Курта, и тот ответил крепким рукопожатием.

— Ого! Ну и хватка у тебя, дружище. Послушай, а мы раньше не встречались?

Курт пожал плечами и посмотрел на Гвен.

— Это мой старый знакомый, — с улыбкой сказала Гвен. — Ты ведь тут интерном, так?

— Да.

— Доучился, наконец?

— От тебя ничего не скроешь.

— Ты умеешь найти подход к пациенту.

— Думаю, здесь от меня будет больше пользы.

— Ты счастлив?

— Я… ну… — Он не знал, как ответить на вопрос, потому что не задумывался об этом. — Не счастливее, чем прежде, зато мудрее. Мне так кажется.

Она улыбнулась, потом крепко зажмурилась. Курт посмотрел на часы.

— Шесть минут. Пора тебя готовить.

Он подождал прихода акушера-гинеколога и вернулся к своим обязанностям. Никто заранее не знает, сможет ли он заботиться о таком беззащитном и беспомощном существе, как ребенок, но обычно все утрясается. Курт подумал, что супругам Йо-хо выпал хороший шанс это проверить. И мысленно пожелал им удачи.

— Доктор Курт! Там мальчик просунул голову между прутьев лестничных перил. Пожарные привезли целый пролет!

— Иду!

Он больше не Доктор Силач. Но стальные бицепсы могут пригодиться и врачу.

Инопланетянин моей мечты[4]

Я все время мысленно повторяю слова, которые скажу инопланетянину, когда он будет забирать меня с собой. Именно «когда», я не оговорилась. Понимаете, у меня было озарение. Рано или поздно это обязательно произойдет: я поднимаю голову от бумаг, разложенных на моем столе в офисе банка, и вижу серебристую гриву наподобие львиной, которая колыхается над перегородками. У меня нет никаких сомнений.

Думаю, я сумею сохранить хладнокровие — как будто инопланетяне каждый день подходят к моему письменному столу и предлагают межгалактический флирт. Я поправляю очки на носу и спрашиваю самым что ни есть официальным тоном: «Чем могу вам помочь?» Он отдает должное моей, скромности, хотя мы оба знаем, зачем он здесь. Инопланетянин улыбается, обнажая крупные клыки, откидывает гриву влево и спрашивает: «Не хотите ли присоединиться ко мне на борту корабля-матки, Дженнифер?» «Не сегодня, — отвечаю я. — Мне нужно забрать Габриэллу из балетной школы».

Нет, не так.

Я всегда собиралась взять Габриэллу с собой. У инопланетян должны быть какие-то условия для детей: игровые площадки, школы и все такое. Подросткам нелегко приспосабливаться к смене обстановки — новые друзья, отсутствие солнца. Впрочем, дети никогда не унывают. Пока я училась в школе, мои родители переезжали семь раз.

Или я могу оставить ее с Ником. Но привыкать к жизни на корабле-матке лучше, чем жить с отцом. В последний раз, к примеру, Ник швырнул мне в лицо стакан с кока-колой. Что он будет делать с Габби? И вообще — он нас бросил. Ему нельзя доверять.

Я собрала две сумки: маленькую все время носила с собой, а большую оставила дома, в шкафу в коридоре. Меня устроила бы любая, но в той, что хранилась дома, лежали два комплекта одежды, зимний и летний. Пришельцы удивительно немногословны, когда речь заходит об их родной планете, и я понятия не имела, как одеваться.

В каждую сумку я упаковала несколько старых книг, подростковую фантастику Хайнлайна. Не знаю зачем — ведь больше всего времени, если не считать ток-шоу, инопланетяне проводили в библиотеках, копируя все книги для архивов корабля-матки. Наверное, мне эти книги не понадобятся — у них в заархивированном виде имеются все библиотеки Земли. Но я буду скучать по запаху переплетов и пожелтевшим страницам. Габриэлла это оценит.

Не подумайте, что я могу заставить ее хоть что-нибудь прочесть. У современных детей другие интересы. Хотя я сама до встречи с Ником могла весь день просидеть в кресле, уткнувшись носом в книгу.

День закончился без происшествий, то есть Сильвия не требовала от меня отчета за время, проведенное в мире грез.

Я умею работать — просто не люблю. Больше всего мне нравится дорога домой на автобусе из центра города. Ни обязанностей, ни клиентов, ни начальника, ни воплей дочери-подростка, которая не может найти трико.

Когда мы проезжали по мосту над Мононгахилой, я увидела экскурсионный корабль, зависший над Инклайном. Не самый большой — меньше, чем тот, в Вашингтоне, — но все же размером с небоскреб.

Может, сдержанность не лучшая тактика? А если так: сначала с трудом скрываемое удивление, потом нерешительность, затем полное согласие. «Корабль-матка? Ну, не знаю. Я достойна быть представителем своей расы? Неужели? Тогда, конечно, берите меня с собой! Я ваша!»

— Извините. — Я невинно улыбаюсь мужчине, которого случайно толкнула.

Черт. Кажется, путь между нерешительностью и полным согласием должен быть чуть длиннее.

Дома собака жует балетное трико Габриэллы и только после пинка понимает, что я не играю с ней в перетягивание каната.

— Габби! Габби! Спустись сюда! — кричу я наверх.

Она появляется на лестнице, уперев руки в бока и изобразив на лице презрение. Так и хочется съездить ей по физиономии, чтобы стереть эту самодовольную ухмылку. Я размахиваю трико.

— Смотри, что жует Космо. — Ну?

— Оно дорогое. Разоришься каждый раз покупать новое.

— Я не хочу заниматься балетом, мать, — говорит Габриэлла. — Сэкономлю тебе кучу денег, если не буду туда ходить.

— Габби!

— Мама!

Я вздыхаю, и злость внезапно проходит, уступая место усталости.

— В твоем возрасте я была точно такой же.

— Только я не беременна, — отвечает она, и у меня вытягивается лицо.

— Марш к себе! — ору я.

Габриэлла исчезает за дверью своей комнаты. Остаток вечера мы не разговариваем.