Доктор Булгаков

«Ах, госпожа моя! Что вы толкуете мне о каких-то знатных младенцах, которых вы держали когда-то в руках! Поймите, что этот ребенок, которого вы принимаете сейчас в покленовском доме, есть не кто иной, как господин Мольер! Ага! Вы поняли меня? Так будьте же осторожны, прошу вас! Скажите, он вскрикнул? Он дышит? Он живет!» — этими словами завершается пролог романа М. Булгакова «Жизнь господина де Мольера» — «Я разговариваю с акушеркой» {105}. Поразительно, что почти те же слова мы встречаем и в рассказе «Крещение поворотом»: «Но вот вдруг не то скрип, не то вздох, а за ним слабый, хриплый первый крик.

— Жив… жив… — бормочет Пелагея Ивановна и укладывает младенца на подушку».

Возможно, набрасывая строки: «Итак, 13 примерно января 1622 года в Париже у господина Жана-Батиста Поклена и супруги его Марии Поклен-Крессе появился хилый первенец», Булгаков вспоминал и те давние уроки медицины. Мы знаем, однако, что «Кабала святош» и «Жизнь господина де Мольера» — трагические произведения. Отправной точкой, предшествовавшей и пьесе, и роману, была сделанная Булгаковым запись слов Мольера: «Ах, боже мой, я умираю». Развязка предрешена самой жизнью. Приведем эти заключительные эпизоды — и в пьесе, и в романе. В них также чувствуется перо писателя-врача.

«… За главным занавесом шумит зрительный зал, изредка взмывают вловещие свистки. Мольер, резко изменившись, с необыкновенной легкостью взлетает на кровать, укладывается, накрывается одеялом… В музыке громовой удар литавр, и из полу вырастает Лагранж с невероятным носом, в черном колпаке, заглядывает Мольеру в лицо.

Мольер (проснувшись в ужасе).

Что за дьявол?.. Ночью в спальне? Потрудитесь выйти вон!

Музыка.

Лагранж.

Не кричите так нахально. Терапевт я, ваш Пургон!

Мольер (садится в ужасе на кровати).

Виноват. Кто там за пологом?!

Портрет на стене разрывается, и из него высовывается дю Круази — пьяная харя с красным носом, в докторских очках и колпаке.

Вот еще один! (Портрету.) Я рад… Дю Круази (пьяным басом).

От коллегии венерологов К вам явился депутат!

Мольер.

Не мерещится ль мне это?!

Статуя разваливается, и из нее вылетает Р и в а л ь. Что за дикий инцидент?!

Р и в а л ь.

Медицинских факультетов

Я бессменный президент!…

Мольер.

Врач длиной под самый ярус… Слуги! (Звонит.) Я сошел с ума! Подушки на кровати взрываются, и в изголовье вырастает М у а р р о н. М у а р р о н.

Вот и я — Диафуарус, Незабвенный врач Фома!…

Мольер.

Но чему обязан честью?.. Ведь столь поздняя пора…

Риваль.

Мы приехали с известьем! Хор врачей (грянул).

Вас возводят в доктора!!… Мольер (внезапно падает смешно). Мадлену мне! Посоветоваться… Помогите!..

В зале: «Га-га-га!..» Партер, не смейся, сейчас, сейчас… (Затихает.)

Музыка играет еще несколько моментов… В ответ на удар литавр в уборной Мольера вырастает страшная Монашка.

Монашка (гнусаво). Где его костюмы? (Быстро собирает все костюмы Мольера и исчезает с ними.)…

На сцене смятение.

Лагранж (сняв маску, у рампы). Господа, господин де Мольер, исполняющий роль Аргана, упал… (Волнуется.) Спектакль не может быть закончен» {106}.

Монашка — это образ смерти, так напоминающий ее видение в «Морфии». Известно, что описывая кончину мадам Бовари, Г. Флобер переживал глубокое волнение, буквально физически отражавшееся на его состоянии. М. Булгаков, хотя как врач он видел много смертей, также писал эти строки, глубоко сопереживая герою, и вместе с писателем хочется помочь Мольеру в трагические последние минуты.

«Два раза клялся бакалавр в верности медицинскому факультету, а когда президент потребовал третьей клятвы, бакалавр, ничего не ответив, неожиданно застонал и повалился в кресло. Актеры на сцене дрогнули и замялись: этого трюка не ждали, да и стон показался натуральным. (….)

В партере ничего не заметили, и только некоторые актеры увидели, что лицо бакалавра изменилось в цвете (значимость этого диагностического нюанса М. Булгаков подчеркивает и в «Стальном горле». — Ю. В.), а на лбу у него выступил пот…

— Вы почувствовали себя плохо? — спросил Барон.

— Как публика принимала спектакль? — ответил Мольер.

— Великолепно. Но у вас скверный вид, мастер?

— У меня прекрасный вид, — отозвался Мольер, — но почему-то мне вдруг стало холодно. — И тут он застучал зубами.

…В доме забегали со свечами и Мольера повели по деревянной лестнице наверх. Арманда стала отдавать какие-то приказания внизу и одного из слуг послала искать врача…

Внизу одна за другой загорались свечи в чьих-то трясущихся руках. Б это время там, наверху, Мольер напрягся всем телом, вздрогнул, и кровь хлынула у него из горла, заливая белье. В первый момент он испугался, но тотчас же почувствовал чрезвычайное облегчение и даже подумал: «Вот хорошо…» А затем его поразило изумление: его спальня превратилась в опушку леса, и какой-то черный кавалер, вытирая кровь с головы, стал рвать повод, стараясь вылезти из-под лошади, раненной в ногу.

Барон……. прыгая через ступеньку, скатился с лестницы и, вцепившись в грудь слуге, зарычал:

— Где ты шлялся?! Где доктор, болван!! И слуга отчаянно ответил:

— Господин де Барон, что же я сделаю? Ни один не хочет идти к господину де Мольеру! Ни один!» {107}.

В начале романа М. Булгаков описывает смерть матери десятилетнего Жана-Батиста Поклена — будущего Мольера. «Весною 1632 года нежная мать захворала. Глаза у нее стали блестящие и тревожные. В один месяц она исхудала так, что ее трудно было узнать, и на бледных ее щеках расцвели нехорошие пятна. Затем она стала кашлять кровью, и в обезьяний дом начали приезжать верхом на мулах, в зловещих колпаках врачи» {108}. И далее в одной из глав писатель отмечает, что с того времени, как Мольер впервые затронул в своих комедиях врачей, он не переставал возвращаться к ним, найдя в медицинском факультете неисчерпаемый кладезь для насмешек.

Медицинская корпорация отомстила ему черной ненавистью.

Поучительны причины этого конфликта, в описании которого видно глубокое знание предмета: «Что же привело Мольера к ссоре с докторами?… Мы уже знаем, что Мольер все время хворал, хворал безнадежно, затяжным образом, постепенно все более впадая в ипохондрию, изнурявшую его. Он искал помощи и бросался к врачам, но помощи от них он не получил… Мольеровские врачи в большинстве случаев лечили неудачно, и всех их подвигов даже нельзя перечислить… Словом, мольеровское время было темное время в медицине» {109}.

Надо отметить, что Булгаков весьма точно отобразил нравы и научный уровень представителей медицинского факультета того времени. Среди множества источников, которыми он пользовался, работая над «Мольером», были, бесспорно, труды по истории медицины, в том числе французских авторов. Как мы полагаем, писатель был знаком также и со статьей своего университетского учителя М. М. Дитерихса «Амбруаз Парэ», опубликованной в 1925 г. в журнале «Новый хирургический архив». В строках М. М. Дитерихса и М. А. Булгакова, касающихся нравов этой корпорации врачей, есть несомненная близость. «Это было застывшее в своей схоластической учености, забронировавшееся в самоуверенном консерватизме учреждение, — писал М. М. Дитерихс о медицинском факультете в средневековом Париже. — Учили только знанию авторитетов и требовали только усвоения книги. Медицина была сама по себе, а больные сами по себе, диагноз ставился и назначалось лечение по виду мочи и кала, приносимого врачу родственниками или знакомыми больного, которого нередко врач и в глаза не видел. Но и теоретические лекции были своеобразного характера. Говорилось много, и все искусство заключалось в том, чтобы в то же время ничего не сказать. Почему опий снотворное? Да потому, что в нем есть снотворные свойства! Категорично, коротко, но мало понятно. Через 36 месяцев такого обучения ученик подвергался экзамену на бакалавра. Итак, эти ученые, но оторванные от живой клинической деятельности врачи, принадлежавшие почти без исключения к духовному званию, составляли как бы аристократию медицинского персонала своего времени».

Эту псевдомедицину осмеял Мольер, и ее высокомерие, самомнение, бессердечие показал спустя два с половиной века Булгаков.

Быть может, современным врачам будут полезны размышления писателя о важности учета душевного состояния больного: «После измены Расина Мольер вновь заболел, и его все чаще стал навещать его постоянный врач Мовилэн, который, по-видимому, не так уж плохо понимал свое дело. Но и Мовилэну было трудно с точностью определить болезнь директора Пале-Рояля. Вернее всего было бы сказать, что тот был весь болен. И несомненно, что, помимо физических страданий, его терзала душевная болезнь, выражающаяся в стойких приступах мрачного настроения духа.

Помогли ли лекарства Мовилэна, или справился с приступом болезни сам организм, но в конце февраля Мольер вернулся к регулярной работе в театре. В течение весенних месяцев он написал новую пьесу, назвав ее «Мизантроп, или Желчный влюбленный». Это была пьеса о честном и протестующем против людской лжи и вследствие этого, конечно, одиноком человеке. Мольеровскому доктору следовало бы хорошенько изучить это произведение: в нем, несомненно, отразилось душевное настроение его пациента» {110}.

Душевное настроение пациента… Вдумаемся в эти слова провидца Булгакова.

«Александр Пушкин»… Среди действующих лиц пьесы Булгакова мы видим врача Даля.

«Даль. Наталья Николаевна, вам здесь нечего делать… (Берет склянку с фортепьяно, капает в рюмку лекарство.) Пожалуйте, выпейте.

Пушкина отталкивает рюмку.

Так делать не годится. Вам станет легче.

Пушкина. Они не слушают меня. Я хочу говорить с вами. Даль. Говорите. Пушкина. Он страдает? Даль. Нет, он более не страдает.

Пушкина. Не смейте меня пугать. Это низко!.. Вы доктор? Извольте помогать!.. Но вы не доктор, вы сказочник, вы пишете сказки… А мне на надобны сказки. Спасайте человека! (Данзасу.) А вы!.. Сами повезли его!..» {111}.

В этой почти бессвязной речи Натальи Николаевны Пушкиной точно отражен ее психологический стресс. Но вот слова Биткова, соглядатая, приставленного к Пушкину: «… Что это меня сосет?.. Да, трудно помирал. Ох, мучился! Пулю-то он ему в живот засадил… Да, руки закусывал, чтобы не крикнуть, жена чтобы не услыхала. А потом стих…» {112}.

Почти то же сказал и В. И. Даль: «Тяжело дышать, давит — были последние слова его. Он скончался так тихо, что присутствующие не заметили смерти его».

В нескольких фразах пьесы, впервые в Пушкиниане, написанной без роли самого Пушкина, зримо, отчетливо переданы его боль и мужество. И первоисточником избраны воспоминания врача и писателя В. И. Даля.

В марте 1941 г., через год после кончины М. А. Булгакова, зрители Ленинграда увидели его пьесу «Дон Кихот» по мотивам романа Сервантеса. Михаила Афанасьевича уже не было, а его удивительные слова впервые прозвучали на сцене Государственного академического театра им. А. С. Пушкина, долетев и до нас.

«Санчо… Сеньор Дон Кихот, что же вы не входите к себе? Куда вы смотрите, сеньор?

Дон Кихот. На солнце. Вот он, небесный глаз, вечный факел вселенной, создатель музыки и врач людей! Но день клонится к ночи, и неудержимая сила тянет его вниз. Пройдет немного времени, и оно уйдет под землю. Тогда настанет мрак. Но этот мрак недолог, Санчо! Через несколько часов из-за края земли брызнет свет и опять поднимется на небо колесница, на которую не может глядеть человек. И вот я думал, Санчо, о том, что, когда та колесница, на которой ехал я, начнет уходить под землю, она уже более не поднимется. Когда кончится мой день — второго дня, Санчо, не будет. Тоска охватила меня при этой мысли, потому что я чувствую, что единственный день мой кончается. {113}.

Единственный наш день, отпущенный нам… Какой страстный призыв ко всем и, быть может, в первую очередь к врачам завещал Михаил Булгаков: защищать жизнь, всегда и всюду осознавать, что она — величайший дар, что во вселенной так много сил, врачующих людей, что надо всеми силами, добротой и знаниями отодвигать уход нашей колесницы под землю…

И вновь мы как бы видим самого Булгакова. Слова, подчеркивающие его отношение к первоначальной его профессии и перекликающиеся с заветом из письма родным — «миг доброй воли», стоят рядом с упоминанием о музыке. Как отмечает О. Д. Есипова в статье «Пьеса «Дон Кихот» в кругу творческих идей М. Булгакова», в рабочем экземпляре текста Михаил Афанасьевич пометил: «Опыт показал мне, что музыка успокаивает взволнованную душу и дает отдых утомленному уму». Не забудем и этих слов.

«А по ночам стал писать…» Начнем наши рассуждения о медико-философских аспектах романа «Мастер и Маргарита» с выдержки из современного медицинского руководства.

«Приступ мигрени начинается с ауры, вслед за которой возникает приступообразная односторонняя головная боль (гемикрания). Характерны приступы интенсивной боли в височно-орбитальной области, повторяющиеся в виде болевых атак, с возможной иррадиацией. Больные испытывают чувство прилива крови. Иногда головная боль достигает крайней интенсивности. Серии болевых приступов продолжаются от нескольких суток до нескольких месяцев». Так описываются мигрень и связанная с ней невралгия в справочнике под редакцией Е. И. Чазова «Неотложные состояния и экстренная медицинская помощь» (1988 г.). Чтобы понять, сколь тяжело это состояние и как оно влияет на человека, стоит обратиться к страницам о Понтии Пилате в «Мастере и Маргарите» М. Булгакова. Точность и глубина клинического описания этого страдания поистине не имеют аналогов в литературе по неврологии.

«Более всего на свете прокуратор ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать прокуратора с рассвета…

«О боги, боги, за что вы наказываете меня?.. Да, нет сомнений, это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь… гемикрания, при которой болит пол-головы… от нее нет средств, нет никакого спасения… попробую не двигать головой…»

… Прокуратор дернул щекой и сказал тихо:

— Приведите обвиняемого.

… Приведенный с тревожным любопытством глядел на прокуратора.

Тот помолчал, потом тихо спросил по-арамейски:

— Так это ты подговаривал народ разрушить ершалаимский храм?

Прокуратор при этом сидел как каменный, и только губы его шевелились чуть-чуть при произнесении слов. Прокуратор был как каменный, потому что боялся качнуть пылающей адской болью головой…

Простучали тяжелые сапоги Марка по мозаике, связанный пошел за ним бесшумно, полное молчание настало в колоннаде…..

Прокуратору захотелось подняться, подставить висок под струю и так замереть. Но он знал, что и это ему не поможет» {114}.

Так со строк «В белом плаще с кровавым подбоем…» начинается знаменитая глава в романе «Мастер и Маргарита». Пожалуй, по аналогии с синдромом Агасфера, это описание можно было бы назвать синдромом Пилата.

И это не просто сильнейшая боль, в основе ее лежит расстройство вазомоторных функций головного мозга. Кстати, точный диагноз помогает установить орбитальная плетизмография, контроль состояния глаз, изменения даже цвета которых при гемикрании так точно подмечены Булгаковым. Такие приступы начинаются нередко в раннем возрасте и обычно провоцируются аллергическими факторами. Нарушение зрения, афазия, рвота, головокружение, кардиалгия — эти симптомы могут предшествовать приступу гемикрании и вместе с тем сопутствовать ему. При спазмах сосудов помогают горячие компрессы, при их параличе — холодные примочки на голову, и все это известно, очевидно, с древности. Нужны покой, тишина, затемненное помещение.

Именно такие ощущения сопровождают прокуратора. Он не выносит запаха розового масла, боится пошевелить головой, мечтает о холодной струе воды на болевую точку, хотя и знает, что это не поможет ему. Гемикрания, по сути, предопределяет поведение Пилата, а значит, в какой-то мере и ход мировой истории. «Он смотрел мутными глазами на арестованного и некоторое время молчал, мучительно вспоминая, зачем на утреннем безжалостном ершалаимском солнцепеке стоит перед ним арестант с обезображенным побоями лицом, и какие еще никому не нужные вопросы ему придется задавать… «О боги мои! Я спрашиваю его о чем-то ненужном на суде… Мой ум не служит мне больше…» И опять померещилась ему чаша с темною жидкостью. «Яду мне, яду…»

И вновь он услышал голос:

— Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня… Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет…

— Сознайся, — тихо по-гречески спросил Пилат, — ты великий врач?

— Нет, прокуратор, я не врач, — ответил арестант, с наслаждением потирая измятую и опухшую багровую кисть руки…

Краска выступила на желтоватых щеках Пилата, и он спросил по-латыни:

— Как ты узнал, что я хотел позвать собаку?

— Это очень просто, — ответил арестант по-латыни, — ты водил рукой по воздуху, — и арестант повторил жест Пилата, — как будто хотел погладить, и губы…

— Да, — сказал Пилат.

Помолчали, потом Пилат задал вопрос по-гречески:

— Итак, ты врач?

— Нет, нет, — живо ответил арестант, — поверь мне, я не врач» {115}.

Роман писателя вызвал множество комментариев, толкований, литературоведческих работ. Пожалуй, наиболее точны слова Л. Е. Белозерской и И. Ю. Ковалевой: «Создать свою историю богочеловека и рассказать ее так, чтобы все двухтысячелетние споры были исчерпаны». Но характерно: Иешуа приданы черты опытного, проницательного врача. Причем не исключено, что в своем герое Булгаков отобразил некоторые черты своего учителя, «святого доктора», как называли его киевляне, Феофила Гавриловича Яновского, отличавшегося поразительной клинической интуицией. Следует отметить, что Ф. Яновский, если присмотреться к его портретам, особенно в молодости, очень похож на Иисуса Христа. Булгаков, всегда опиравшийся на зрительную память, не мог не запомнить этого сходства.[5]

…Вечер после Голгофы. Гемикрания оставила прокуратора, хотя глаза его воспалены от бессонницы. Но вот Пилат узнает о последних словах Иешуа, что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость, и голос его пресекается: лицо вновь судорожно подергивается, в виске усиливаются отзвуки боли, ушедшей утром благодаря доброй воле Иешуа. Лишь в полночь сон приходит к игемону. Однако пробуждение его ужасно, он вспоминает, что казнь была, и гемикрания возвращается. Неблагодарность, трусость, боязнь защитить невиновного неминуемо провоцируют и круг безысходной боли, словно воистину больной дух делает больным и тело, — таков, на наш взгляд, один из тезисов сочинения. В этом, так будоражащем умы, прочтении великой легенды христианства писатель Булгаков неотделим от лекаря с отличием Булгакова.

И вот сцены в современном мире. Москва второй половины 30-х годов, ночи тревожного ожидания непрошеных гостей в квартирах, круговая порука беззакония. Обстановка в больнице, куда привозят Ивана Бездомного, не так уж далека от этой атмосферы.

«Когда в приемную знаменитой психиатрической клиники, недавно отстроенной под Москвой на берегу реки, вошел человек с острой бородкой и облаченный в белый халат, была половина второго ночи. Трое санитаров не спускали глаз с Ивана Николаевича, сидящего на диване. Тут же находился и крайне взволнованный поэт Рюхин…

— Вы находитесь, — спокойно заговорил врач, — присаживаясь на белый табурет на блестящей ноге, — не в сумасшедшем доме, а в клинике, где вас никто не станет задерживать, если в этом нет надобности…

— Так. Какие же меры вы приняли, чтобы поймать этого убийцу? — Тут врач повернулся и бросил взгляд женщине в белом халате, сидящей за столом в сторонке. Та вынула лист и стала заполнять пустые места в его графах…