Помоги проекту - поделись книгой:
— Послушай, Абдулла, — сказал я ему при очередной встрече. — Ты сегодня ночуй в селе. А к матери заедешь на восходе, когда проедет по урочищу утренний патруль. После пяти часов.
— Почему, Абдылда-ака?
— Ну какой я «ака»? Тебе семнадцатый, мне двадцать седьмой идет. Говори — товарищ.
— Хорошо. Почему мне нужно ночевать в селе, джолдош Абдылда Исабаев?
— Дядя тебя не знает, джолдош Абдулла. Он, наверное, думает, все время в юрте кто-то посторонний ночует. Неспроста.
Как может быстро меняться выражение лица у человека, как в одно мгновение настроение становится совсем иным — мрачного Абдуллы как не бывало, глаза загорелись, а на бледных щеках заиграл румянец:
— Ай, правильно, Абдылда-ака! Ай, как правильно!
«Правильно-то, правильно, — думал я. — А если возьмет да и уведет Дердеш-мерген свою семью в Китай, в банду Джаныбека? До границы отсюда рукой подать — за ночь дойти можно... Бросят они юрту и налегке наверняка доберутся. Не слишком ли доверяешь, Абдылда, человеку, который пробыл у Джаныбека одиннадцать лет? Может быть, он не только всего насмотрелся, но и ко многому руку приложил? Ой смотри, Абдылда...»
Не спал я ночь. Не мог уснуть. Еще светать не начало, как я выехал, и подъезжал к мосту задолго до условленного срока. Конь то тупнет копытом по пыли, то цокнет по камню. Тихо, еще и ветер не просыпался, облака дремлют около высоких скал, точно кони у коновязи. Понурые серые кони в предутренней мгле.
Вдруг треск в кустах джерганака. Кто-то напролом через непролазную чащу бежит. Я схватился за маузер. Гляжу, Абдулла выскочил.
— Джолдош Абдылда! Джолдош Абдылда! — кричит.
Спрыгнул с коня — и к нему. Сначала и не пойму никак, почему он так кричит. Запыхался Абдулла и не разберешь — от горя ли, от радости он спешит. Подбежал, на лице у него царапины от колючей облепихи, по-киргизски ее джерганак зовут.
— Был! Приходил дядя! Схватил меня Абдулла, хохочет, обнимает. Ну совсем мальчишка.
— Успокойся, — сказал я. — Отдышись и рассказывай.
А он все успокоиться не может — обнимает и хохочет:
— Приходил дядя... Под утро пришел... Явился...
— Хорошо, Абдулке, хорошо. Успокойся и рассказывай.
— Явился! Явился!
Сели мы на камни при дороге. Вытер я кровь на лице Абдуллы, что из царапин сочилась. Сначала лопотал он довольно несвязно, однако успокоился и передал, что услышал о встрече. Явился кузнец в юрту, женщин разбудил, они детей. Пока женщины хлопотали у дасторкона, чай готовили, Дердеш-мерген посадил двойняшек, мальчишек своих, к себе на колени. И сидел молча. Дичились сначала его сыновья, а он пригнул, прижал их головы к своей груди, молчал и вздыхал. Подали женщины чай, а он не отпустил своих двойняшек с колен, взял пиалу и спросил: «Двадцать три дня я наблюдал за вами, был около вас. Думал, приготовили мне западню. Кто-то посторонний ночевал у вас. Кто он?» — «Сын мой, твой племянник, Абдулла», — ответила моя мать. «Взрослый уже, совсем мужчина, — сказал кузнец. — Увидеть его хочу. Пусть придет он ко мне, слышите, женщины? Этой ночью буду ждать его в ущелье. За час до восхода луны, около караташа, черного камня. Знаете, где караташ, женщины?» — «Абдулла знает», — ответила мать. И опять молча сидел кузнец. Женщины не спрашивали его ни о чем. Потом посмотрел Дердеш-мерген вверх, увидел в чамгарак, через отверстие в потолке юрты, какого цвета стало небо, сказал, что пора, скоро патруль поедет по ущелью, поцеловал сыновей и ушел...
Так сказал мне Абдулла.
«Поведение Дердеш-мергена можно толковать по-разному, — размышлял я. — Он чрезвычайно осторожен. Справедливо одно — он действительно очень любит своих детей, если двадцать три дня ждал возможности навестить их. Однако его могли задержать и другие причины, о которых мы ничего не знаем. И неизвестно, где Осман-Савай. Куда подевался этот джельдет-палач? Вряд ли кузнец посвятил его в свои намерения, что выжидает удобного случая повидать сыновей.
Но раз дело начато, его необходимо довести до конца. Важно, зачем Дердеш-мергену понадобилось свидание с племянником. Захочет ли кузнец считать его своим родственником, когда узнает, что Абдулла — секретарь комсомольской ячейки и командир легкого кавалерийского отряда по борьбе с басмачами? Как он отреагирует?
Допустим, кузнец не станет вредить Абдулле — родственник все-таки, племянник единственный как-никак. А если Дердеш-мерген хочет сманить родню к басмачам? Пусть свидание все решит. Кузнец уверен: Абдулла не приведет с собой врага дяди — не простят ему этого ни жена Дердеш-мергена, ни его сестра, ни сыновья оружейного мастера...
Свидание все решит, конечно, если Дердеш-мерген будет искренен и откровенен, если у него нет особого задания — выманить к себе меня, кого басмачи слишком хорошо знают. Джаныбек-казы не слепой котенок. У него есть, во всяком случае, могут быть, свои люди в аилах. Курбаши может знать о нашей дружбе с Абдуллой и использовать ее во вред мне, делу. И все-таки, если правая рука курбаши даже не выскажет пожелания увидеться со мною, Абдулла должен будет договориться о моей встрече с кузнецом».
Размышлял я так долго, что веселое и радостное настроение Абдуллы улетучилось. Он глядел на меня с тревожным ожиданием, понимая — в эти минуты решалась не только судьба его дяди, но и его тоже, если дядя стал басмачом.
— Надо пойти на свидание, — сказал я. — Тебе одному.
— Надо пойти, — согласился Абдулла,
— Только это не просто встреча с родственником, — предупредил я и объяснил, как вести беседу с Дердеш-мергеном. Потом Абдулла повторил мои советы и особо просьбу к женщинам. Им следовало хорошо встретить гостя.
— А что будет потом? — спросил Абдулла.
— Если Дердеш-мерген честный человек, скажешь ему обо мне. И тут моя жизнь будет зависеть от тебя, от твоей сообразительности.
— И кто вы есть, сказать дяде?
— И кто я есть, сказать. Хотя он, наверно, слышал обо мне.
— Хорошо, — тихо проговорил Абдулла.
— Я хочу увидеться с ним.
— Увидеться? — встрепенулся Абдулла.
— Непременно.
— Я передам — «непременно».
— Ты попросишь его увидеться со мной... Сам ты не боишься встречи с дядей?
— Я? Нет...
Мы расстались. И снова сомнения не давали мне покоя: правильно ли поступил я? Не подставил ли под удар Абдуллу? Басмачи на деле не очень-то ценили родственные связи, хотя и всячески рекламировали свою приверженность к исламу и считали себя правоверными мусульманами. Впрочем, когда люди слишком истово клянутся и божатся в приверженности какой-либо вере, то, по сути, поступают против нее и доходят до изуверства.
Едва я вернулся после разговора с Абдуллой в Гульчу, басмачи будто взбесились. Весь день наш отряд вел бой с одной из банд, и ночью мы не знали покоя. А утром узнали, что отряд Джаныбека вчера наскочил на Гульчу. У многих бойцов в райцентре оставались семьи. И моя тоже была там. Мы прискакали в Гульчу уже после того, как подоспевший на выручку другой отряд изгнал басмачей, пожары погасили и похоронили убитых.
Я соскочил с коня у своего дома, вбежал внутрь. Пусто. Ни жены, ни дочери. Все, что можно было исковеркать и изрубить, изрубили и исковеркали.
Ярость и смертная тоска овладели мной: жену и малолетнюю дочь увели в плен!
Я закрыл лицо руками, ноги подкосились...
...В гостиничном коридоре где-то вдалеке натужно гудел пылесос — чистили ковры. Басовито гукнул тепловоз на близких железнодорожных путях.
Исабаев глядел в окно. По взгляду ветерана чувствовалось, что мыслями он был в далеком прошлом.
— Так вы их и не нашли? — спросил я у Исабаева.
Абдылда Исабаевич отпил маленький глоток чаю:
— Отчаяние овладело мной. Вдруг вижу, сыплется на шесток из печной трубы сажа. Думаю, басмач недобитый спрятался.
— Вылезай! — закричал, маузер выхватил.
А на шесток женские ноги ступили, детские потом. Это жена с дочкой от бандитов спрятались. Почти сутки простояли они на коленях в печной трубе, пошевелиться боялись. Пособил я им выбраться, а жена и дочь слова вымолвить не могут, даже плакать у них сил нет.
Обнимаю я их, бормочу ласковые слова, а в мозгу ощутимо, будто пульс под пальцами, бьется мысль: ведь люди, убитые в нашем селе, и те, что погибли вчера и позавчера и за все годы, может быть, поражены из оружия, которое отремонтировал Дердеш-мерген! И хотел он этого или не хотел, он тоже виновен в гибели ни в чем не повинных дехкан! Лучше бы принять ему смерть в те минуты, когда его увозили, пусть против воли, а не беречь свою жизнь!
Нехорошо стало у меня на душе...
Ой, как нехорошо!
Но понял я, что идти с такими мыслями на встречу с Абдуллой и готовиться к свиданию с Дердеш-мергеном нельзя. И коли не поборю в себе такое настроение, то надо пойти к начальству и сказать, чтоб дело с кузнецом доводил до конца другой человек.
Моя жена готовила еду, а я сидел, держа дочь на коленях, прижав ее голову к своей груди, и думал, что поеду я к своему начальству в Ош и откажусь от дела с кузнецом. Представил я себе, как приду в управление и как скажу обо всем, и что мне ответит начальник. «Ты коммунист?» — спросит он меня. «Да». — «А кем ты был? И кто тебя вывел в люди?» — «Большевики», — отвечу я. «А если бы тебя, бывшего мальчишку-раба, сироту и беспризорника, бросили на произвол судьбы?» — «Такого не могло уже быть. Люди из рода большевиков, как говорили тогда киргизы, не могли бросить человека на произвол судьбы». — «Вот, — скажет мне начальник, — ты думаешь поступить так, как не должны поступать люди из рода большевиков. Прав ли ты?» Мне нечего будет ему ответить. И еще он скажет: «Ты коммунист, и дело, которое тебе поручено, лишит Джаныбека его силы и власти, лишит денег, оружия и продовольствия. Все награбленное Джаныбеком ты вернешь дехканам. Как ты можешь думать об отказе от дела, которое тебе поручила партия?» И снова ответить я бы не смог. Лишить Джаныбека денег и оружия значило предотвратить тысячи убийств, спасти кров тысячам дехкан, дать им спокойную жизнь.
Вечером я простился с женой, поцеловал спящую дочурку и отправился на встречу с Абдуллой.
Он ждал меня в условленном месте, под мостом. Абдулла старался казаться спокойным, но ему это плохо удавалось.
— Дядя хочет встретиться с вами, джолдош Абдылда, — выпалил он, едва я подошел.
— Все ли ты ему рассказал?
— Все, Абдылда-ака.
— Не торопись, джолдош, отвечай по порядку.
— Он гора, а не человек. Он уже ждал меня, сидел у камня, а я подумал, что в темноте вдруг камень вырос в два раза. И испугался, когда скала протянула ко мне руки. «Не бойся, — сказал он. — Это я, твой дядя». Он посадил меня к себе на колено, а голова моя едва до груди ему доходит. Руку мою на плечо положил, мне показалось, что его ладонь шире моей спины. «Как живешь?» — спросил он. Я ответил — и про колхоз, и про комсомол, и про то, что я командир добротряда, что учусь и других учу. «Кто тебе помог таким стать?!» — спросил дядя. «Есть один человек», — ответил я. И про вас, джолдош Абдылда, рассказал. «Можно мне встретиться с этим человеком?» — спросил дядя. «Он должен прийти к вам или вы к нему?» — тоже спросил я. «Пусть он придет сюда ночью один, как и ты, — сказал Дердеш. — Я сумею проследить, один он придет или нет. Так ему и скажи. Я не попадусь в ловушку».
Мне тогда подумалось: «А если Дердеш готовит западню для меня? Если на встречу придет не он, а джельдет Осман-Савай? Или оба вместе?»
Абдулла между тем продолжал:
— Зачем вам с ним встречаться, Дердеш-ака? Не надо. Нас трое молодых. Ваши сыновья да я. И мать моя и жена ваша, мы все хотим с вами жить. Заберите нас в Кашгарию. Вы там живете, и мы станем там жить.
Столкнул меня дядя с колен: «Я одиннадцать лет с волками живу! Ты тоже волком хочешь стать? Сумасшедший ты? Ты здесь человеком стал, тебя Советская власть учит. Ты работу имеешь, а хочешь зверем быть? Басмачи грабят и головы рубят, так ты тоже хочешь бандитом стать? Пусть сам я пальцем никого не трогал, в набеги не ходил, коней ковал, оружие чинил, а они им убивали. Думаешь, я своих сыновей волками хочу видеть?»
— Так ли он говорил Абдулла? — спросил я.
— Так, джолдош Абдылда. Слово в слово.
— Он первым попросил встречи со мной?
— Первым, джолдош Абдылда.
Это мне не понравилось, насторожило. Уж не исмаилит ли Дердеш, подумал я. Есть такая секта мусульманская. Исмаилиты были самыми коварными врагами Советской власти в то время. Не существовало невыполнимого приказа для исмаилита, даже если бы ему понадобилось собственными руками убить своего сына. Больше того, чтоб скрываться и быть полезным секте, мюрид, ну это подчиненный, послушник, мог как бы перейти в любую иную веру, выгодную ему или его старцу-пиру. «Мюрид в руках пира подобен трупу в руках обмывателя трупов».
Воспользовавшись тем, что рассказчик умолк, я спросил:
— И вы, несмотря ни на что, пошли на эту встречу? Или дело обернулось по-другому?
Исабаев ответил мне не сразу. Он неторопливо смаковал свежий чай, тонкий аромат которого наполнял гостиничный номер.
Но нетерпение мое было велико, я повторил вопрос:
— Вы, зная о возможной ловушке, все-таки пошли на свидание с Дердеш-мергеном?
— Нельзя подняться, если не упал; нельзя победить в себе страх, не испытав его. Конечно, я пошел на свидание с Дердеш-мергеном. Я выполнял приказ. И мое сердце приказывало мне то же, — сказал Исабаев. — Вряд ли дурной человек стал бы ждать двадцать три дня встречи с детьми.
Однако как бы иначе он выманил меня? Конечно, не прошли мимо ушей курбаши сведения — при встрече со мной погиб его старший сын! Уже одного этого достаточно для мести, чтоб голову мою выбросили из мешка к ногам Джаныбека. А сколько джигитов недосчитывалось в его банде после каждой схватки с моими добротрядцами! Сколько раз сам курбаши едва уносил ноги от нас! Возможно, я пойду на свидание с существом, у которого холодное сердце змеи. Не поэтому ли с ним явился сюда Осман-Савай?
«Не слишком ли много я думаю об опасности?» — спросил я сам себя.
Абдулле же сказал:
— Встречусь с Дердешем. Место пусть он сам назначит.
Мне понадобилось снова съездить в окружной центр Ош.
Начальство подумало, посовещалось и решило: главное — переход Дердеша и обнаружение сокровищницы. Мне приказали действовать по обстановке.
Снова я увиделся с Абдуллой. Парнишка сказал, что Дердеш-мерген будет ждать меня в час ночи в ущелье, около того же камня, у караташа.
Знал я это место и камень знал. Он торчит у берега ручья. Узкое ущелье там расширяется, и издали можно приметить человека. Правда, до восхода луны в час ночи еще много времени оставалось, и как увидеть сидящего в тени человека — мне было непонятно. Однако мерген есть мерген — великий охотник, он увидит меня первым и, конечно, проследит заранее, чтоб не попасть в западню.
Вместе с Абдуллой в магазине «Памирстроя» мы купили мяса, сахару, конфет, печенья, и я попросил передать женщинам, чтоб они хорошо подготовились к встрече гостя.
От юрты, где жила семья Дердеш-мергена, до караташа километров пять. Проехав последний патруль, я оставил коня у юрты и пошел по ущелью вдоль ручья. Шел в темноте, не скрываясь, даже изредка особо сильно хрустя сапогами по камням.
Звезд не было, земли не видать, на память двигался: сотый раз, считай, тропку эту проходил.
Вышел к караташу точно. Но, наверное, все-таки волновался и добрался быстрее. Сел я на корточки около камня. Маузер на всякий случай в рукаве шинели спрятал: не испарились же мои подозрения о басмаческом коварстве.
Тихо, так тихо вокруг, будто я один на всем свете. Дыхание свое слышу. Да, обтекая какой-то камушек, вода позванивает тонко. Долго сидел, так долго, что в темноте стал видеть — светлеет полоска ручья. Бывает такое особо мрачными ночами.
Потом словно бы посветлело чуть-чуть. Приметил я склоны ущелья, точно стены, высокие и плоские, взмывающие ввысь. И что-то черное, чернее склонов, и огромное то ли скатывается бесшумно, то ли спускается ко мне. Черное — это крупнее, чем камень-караташ, самый крупный среди камней, к ручью подкатилось. И на фоне светлеющей в ночи воды увидел я — перешагнул кто-то ручей. Человек, значит. Только такого огромного мне еще не приходилось встречать.
Поднялся я с корточек. Жду...
Громадина прямо ко мне идет. Значит, видит.
Подошел словно при свете дня. Обнял меня. Я рядом с ним, ну, ребенок пяти лет! Рук у меня не хватило, чтоб обхватить его за пояс.
«Ну, — подумал, — такой громадине и быка яка до границы дотащить ничего не стоит!»
— Спасибо, сынок, что пришел, — прогудел Дердеш. — Храбрый парень, не побоялся ночью к басмачу прийти. Ты веришь мне... — Нагнулся, поцеловал. — Ты как брат ко мне пришел, как сын.
Стыдно мне стало за маузер. Да уж никуда его не денешь.
— Садитесь, — говорю, — Дердеш-ака.
Присел он на этот самый камень-караташ, а я стою около — голова моя на уровне его груди.
Поделиться книгой: