Помоги проекту - поделись книгой:
Дороти Ли Сэйерс Идеальное убийство
ПРЕДИСЛОВИЕ
Я открыла для себя удивительные детективные рассказы довольно необычным образом, который, вероятно, вызвал бы у выдающейся писательницы невероятное возмущение, доведись ей об этом узнать. Много лет назад актер Ян Кармигел блистательно исполнил главную роль в фильмах, снятых по ее детективным рассказам. Я посмотрела их все на некоммерческом канале TV в Хантингтон-Бич, Калифорния. Помню, как ведущий шоу рассказывал о необыкновенно ярких эпизодах жизни и карьеры этой писательницы, довольно рано получившей степень в Оксфорде. Причиной же, по которой я стала повсюду искать ее рассказы, явился созданный ею персонаж — детектив-аристократ лорд Питер Уимзи.
Я никогда не была поклонницей детективного жанра, но после фильмов с блистательной игрой Яна Кармигела стала живо интересоваться детективами Дороти Сэйерс и вскоре знала все, что имело хоть малейшее отношение к лорду Питеру Уимзи: от его щегольской манеры речи до подробностей его семейных отношений. За относительно небольшой срок я крепко привязалась к нему, к его спокойному и вездесущему слуге Бантеру, вдовствующей герцогине Денверской (существовал ли когда-нибудь еще более восхитительный по аллитерации титул?), сердитому и нудному герцогу Денверу, Чарльзу Паркеру, леди Мэри… В рассказах Дороти Сэйерс я открыла для себя новый тип главного героя, которого сразу же полюбила: он живет проблемами реальной жизни, органично вплетен в повествование, а не вносит путаницу в сюжет. За его размышлениями интересно не только следить, но и включаться вместе с героем в процесс раскрытия преступления.
Необходимо отметить, что в отличие от других писателей таинственного «золотого века», загонявших себя в рамки детективного жанра, где непременно присутствовали трупы, огромное количество подозреваемых и отвлекающие внимание читателя приемы, Сэйерс в создании сюжетного полотна не признавала никаких ограничений. Преступление и его расследование были лишь основой, это был «скелет в шкафу» (как говорят англичане, он есть в каждой семье), к которому писательница затем прикрепляла мускулы, органы, кровеносные сосуды. Скелет оживал, обретал неповторимые характерные черты, и начиналась новая история рассказа. Сэйерс создавала свои произведения так, как ткут гобелен: читатель не может не чувствовать обстановку, окружающую героев, каждый персонаж по-своему интересен и неповторим. В ее книгах всегда есть глубокий смысл, разрабатывая основную тему, она виртуозно использует литературные символы. Иными словами, в своем подходе к детективному жанру Сэйерс делает то, что я называю «пленных не брать». Она не опускается до уровня своих читателей, напротив, она верит, что ее читатели умны и смогут соответствовать ее представлению о них.
Я обнаружила в ее рассказах изобилие, многообразие приемов, которых мне не доводилось встречать в детективах ранее. Я была поражена удивительно точным использованием деталей: рассказывает ли она о том, как звонит колокольчик в «Девяти портных», или о необычном использовании мышьяка в «Силе яда». Автор прекрасно разбирается во всем, о чем пишет, — начиная от криптографии до виноделия; описание периода между войнами — полного безрассудства, отмеченного смертью одной и рождением другой, более коварной и лживой системы, — становится незабываемым.
Стремление раскрывать сущность человеческих отношений — вот что и по сей день продолжает удивлять в произведениях Д. Сэйерс. Страсти, которые владеют персонажами, созданными восемьдесят лет назад, столь же сильны, как сегодня, и так же волнуют читателей. Хотя Англия времен во многом изменилась, но и ныне одним из истинных удовольствий, заставляющих брать в руки ее книги, является желание постичь суть человеческой природы, которую никакое время изменить не может, хотя наши представления и восприятие мира волею обстоятельств становятся иными. Да и преступления — более жестокими…
В начале своей карьеры писателя криминального жанра я заявила, что буду удовлетворена, если когда-либо мое имя будет упомянуто в том же контексте, что и имя Дороти Сэйерс. Я счастлива, что после выхода в свет моего первого произведения это произошло. Но если мне когда-либо удастся подарить читателям столько же удовольствия, сколько дарит Д. Сэйерс своими рассказами с участием детектива Уимзи, тогда я буду считать, что по-настоящему добилась успеха.
Несомненно, переиздание ее рассказов — всегда событие. Каждое следующее поколение читателей приветствует ее. Они отправляются в увлекательное путешествие в компании незабываемого попутчика. Во времена сомнений и тревог кто-то, возможно, вспомнит и Шерлока Холмса, и Эркюля Пуаро, и мисс Марпл благодаря их умению распутывать клубки хитроумных интриг и преступлений. Но если кому-то захочется успокоиться и достойно вынести все превратности судьбы, он не найдет ничего лучше, чем бросить якорь в гавани лорда Питера Уимзи.
Хантингтон-Бич,
Калифорния
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ
Но где я грусть поймал, нашел иль добыл,
Что составляет, что родит ее, —
Хотел бы знать![1]
1
Краем уха
«Смерть, вне всякого сомнения, была внезапной, непредвиденной и, на мой взгляд, загадочной».
— Но если он предполагал, что женщину убили…
— Мой дорогой Чарльз, — сказал молодой человек с моноклем, — из всех людей докторам в первую очередь не стоит распространяться о своих предположениях. Иначе они могут попасть в весьма затруднительную ситуацию. Что касается случая Причарда, то, на мой взгляд, доктор Патерсон сделал максимум возможного, когда отказался подписывать свидетельство о смерти миссис Тейлор и отправил это весьма настораживающее письмо в службу регистрации. Он никак не мог помешать этому человеку. Если бы по делу миссис Тейлор началось расследование, Причард, скорее всего, испугался бы и оставил свою жену в покое. Однако у Патерсона не было ни единого доказательства. И только представьте, что случилось бы, окажись он не прав — вот был бы переполох!
— И все-таки, — торопливо заметил неприметный молодой человек, нерешительно выковыривая горячую устрицу из ракушки и нервно оглядывая содержимое, прежде чем отправить его в рот, — в данном случае общественный долг подсказал бы каждому, что дело нужно придать огласке.
— Ваш — действительно подсказал бы, — ответил его собеседник. — Кстати, общественный долг отнюдь не обязывает вас есть устриц, если вы их не любите. Похоже, так оно и есть. Стоит ли продлевать мучения? Официант, заберите у этого джентльмена устрицы и принесите вместо них что-либо удобоваримое.
Итак, как я и говорил, ваш общественный долг заключается в том, чтобы строить предположения, инициировать расследования и поднимать шум, и если вы ошибетесь, люди не будут возмущаться по этому поводу, а скажут лишь, что вы сообразительный и усердный полицейский, который немного перестарался. Однако доктора — бедняги! — вынуждены вечно балансировать на тонкой проволоке, натянутой для них обществом. Никто не станет приглашать к пациенту врача, который при малейшем подозрении начинает выдвигать обвинения в убийстве.
— Прошу прощения! — Молодой человек с тонкими чертами лица, сидевший в одиночестве за соседним столиком, живо повернулся к ним. — Ужасно невежливо с моей стороны вторгаться в разговор, однако все, что вы сказали, верно до последнего слова, и я — живое тому подтверждение. Вы не можете себе представить, до чего мы, врачи, зависим от иллюзий и предубеждений наших пациентов и их близких. Самые элементарные предосторожности приводят их в негодование. Если патологоанатом осмеливается предложить родственникам вскрытие, они с ужасом отвергают его, говоря, что не позволят «резать нашего милого старенького мистера Такого-то», а если диагност просит разрешения в научных целях провести исследование по поводу загадочного заболевания, они решают, что вы намекаете на что-то неприличное. Если же вы предоставляете всему идти своим чередом, а потом оказывается, что там не обошлось без постороннего вмешательства, коронер впивается вам в глотку, а газеты делают из вас отбивную, поэтому в любом случае врач жалеет о том, что появился на свет.
— Похоже, вы знаете об этом не понаслышке, — сказал человек с моноклем, при этом его лицо выражало искреннюю заинтересованность.
— Это правда, — согласился врач. — Веди я себя как рядовой член общества, а не как пламенный гражданин, мне сейчас не пришлось бы рыскать по городу в поисках новой работы.
Человек с моноклем слабо улыбнулся и окинул взглядом зал небольшого ресторанчика в Сохо. За столиком справа толстяк развлекал двух девушек-хористок; рядом с ним двое пожилых завсегдатаев демонстрировали близкое знакомство с меню «Доброго буржуа», поглощая рубцы по-кански, которые так восхитительно тут готовят, и запивая их шабли-мутонн 1916 года; на другом конце обеденного зала какой-то провинциал и его жена затеяли неприличный скандал с метрдотелем из-за того, что им отказывались подать жареное мясо, к которому они хотели заказать лимонад — для дамы и виски с содовой — для джентльмена; за соседним же столиком статный седовласый землевладелец, утомленный выбором салатов для семейного обеда, рассуждал о правильном соотношении различных пряностей и чеснока.
Старший официант принес блюдо с речной форелью, переложил рыбу на тарелки человека с моноклем и его спутника и удалился, оставив их в уединении, которого неискушенные люди всегда ищут в модных заведениях и никогда не находят здесь.
— Я чувствую себя, — сказал человек с моноклем, — в точности как принц Флоризель из Богемии. Уверен, сэр, что за вашими словами кроется интереснейшая история, и я буду весьма обязан вам, если вы расскажете ее нам. Насколько я могу судить, вы уже закончили ваш ужин, и поэтому, быть может, не станете возражать против того, чтобы пересесть за наш стол и развлечь нас этой историей, пока мы будем есть. Простите мне эту стивенсоновскую манеру — моя заинтересованность происходит совсем из другого источника.
— Да ладно вам, Питер, — улыбнулся его визави. — Мой друг — человек гораздо более рациональный, чем можно судить по его изысканной речи, — добавил он, оборачиваясь к незнакомцу, — и если вы хотите рассказать нам, что лежит у вас на сердце, то можете быть совершенно уверены, что дальше нас эта информация не пойдет.
На лице молодого врача, человека с тонкими чертами лица, появилась улыбка — слегка зловещая.
— Я с удовольствием расскажу вам эту историю, если она не утомит вас. Просто случай из моей практики, не более того.
— Замечательно! — торжествующе воскликнул человек по имени Питер. — Начинайте же! Выпейте чего-нибудь. Горе тому, кто не позволяет себе маленьких слабостей. И, прошу вас, с самого начала. Ум у меня самый тривиальный. Я обожаю мелочи. Детали приводят меня в восторг. Я хочу знать подробности, пусть даже незначительные. Не откажусь ни от одной.
— Что ж, — произнес врач, — если рассказывать с самого начала, то я — врач, и сферой моих научных интересов является такое заболевание, как рак. Как и многие мои коллеги, я хотел заняться этой темой, однако, когда я сдал экзамены, у меня еще не было достаточных средств, чтобы посвятить себя исследовательской работе. Мне пришлось подыскать практику в провинции, но я поддерживал связи с некоторыми медицинскими светилами и надеялся все же вернуться к научной деятельности. Признаюсь, я надеялся получить наследство от своего дядюшки — но пока же решил, что будет полезно приобрести опыт практикующего врача. Расширить кругозор и все такое…
Поэтому, когда я приобрел небольшую практику в — не буду упоминать название, скажем, в городке N, в графстве Хемпшир, населением около пяти тысяч человек, — я узнал, что среди моих пациентов есть одна больная раком. Пожилая дама…
— Как давно это было? — перебил его Питер.
— Три года назад. Правда, я мало чем мог помочь пациентке. Старушке было семьдесят два, и она уже перенесла одну операцию. Хотя, надо сказать, она не сдавалась на милость смертельной болезни, сражалась с ней изо всех сил, да и организм у нее был крепкий. Интеллектом больная не обладала, однако в некоторых вопросах была довольно хорошо осведомлена, упряма и положительно не собиралась умирать.
Жила она со своей племянницей, молоденькой женщиной лет двадцати пяти или около того. Раньше с ней жила компаньонка, пожилая дама была ее преданной подругой еще со школьной скамьи. Когда эта компаньонка скончалась, девушка, единственная родственница, оставила должность медсестры в Королевском госпитале, чтобы присматривать за своей тетушкой. Они обосновались в N примерно за год до того, как я начал там практику. Надеюсь, я пока ясно излагаю?
— Абсолютно. А другая сиделка у нее была?
— Появилась, но не сразу. Поначалу моя пациентка вполне справлялась с повседневными делами: навещала знакомых, делала легкую работу по дому, ухаживала в садике за цветами, вязала, читала, ездила на прогулки — в общем, занималась обычными делами, которыми пожилые дамы заполняют свой досуг. Конечно, временами у нее случались боли, однако квалификации племянницы-медсестры вполне хватало для того, чтобы сделать все необходимое.
— А что собой представляла эта племянница?
— О, очаровательная, образованная, способная девушка, умница, в отличие от своей тетки. Уверенная в себе, хладнокровная и все такое. Современная, одним словом. На такую помощницу всегда можно положиться. Но вот спустя некоторое время опухоль снова стала расти, как это бывает, если ее не обнаружить в самом начале процесса, и больной потребовалась новая операция. К тому времени я жил в N уже около восьми месяцев. Я отвез ее в Лондон, к своему старому профессору сэру Уорбертону Джайлзу, и он сделал ей операцию, которая с технической стороны, прошла успешно. Однако профессор предупредил меня, что опухоль уже захватила один из жизненно важных органов и кончина моей пациентки — только вопрос времени. Сейчас не имеет смысла вдаваться в детали.
Было сделано все, что положено. Я хотел оставить пожилую леди в городе под наблюдением сэра Уорбертона, однако она категорически воспротивилась этому. Она привыкла к сельской жизни и не могла жить нигде, кроме как в своем доме. Мы вернулись в N, и я периодически возил ее на процедуры в близлежащий город, где был превосходный госпиталь. Старушка на удивление быстро оправилась после операции и вполне могла уволить сиделку и продолжать жить, как и раньше, под присмотром племянницы.
— Одну минутку, доктор, — перебил человек по имени Чарльз, — вы сказали, что возили ее в Лондон к сэру Уорбертону Джайлзу и так далее. Полагаю, она была весьма обеспеченной особой?
— О да, довольно богатая дама.
— А вы случайно не знаете, оставила ли она завещание?
— Нет. Кажется, я упомянул ее крайнее отвращение к самой идее смерти. Она всегда отказывалась составлять какое-либо завещание, потому что мысли о нем нагоняли на нее тоску. Как-то раз я попытался заговорить с ней на эту тему — самым невинным образом, это было вскоре после операции, — однако она пришла в такое возбуждение, что было весьма нежелательно для ее состояния. Кроме того, она заявила, и это было вполне справедливо, что в завещании нет нужды. «Ты, моя дорогая, — сказала она племяннице, — моя единственная наследница, и все, чем я владею, однажды перейдет к тебе. Я знаю, что ты не забудешь о моих слугах и моих маленьких благотворительных пожертвованиях». Поэтому я, безусловно, не стал настаивать. — Врач замялся и потер рукой лоб. — Хотя, подождите… припоминаю, кстати — хотя это случилось гораздо позже и не имеет прямого отношения к моей истории…
— Пожалуйста, — попросил Питер, — все детали!
— Что ж, в один из дней я пришел к моей пациентке и нашел ее отнюдь не в том состоянии, в котором ожидал увидеть, а именно — в крайней ажитации. Племянница сказала, что причиной тому был визит ее нотариуса — их семейного, из ее родного города, а не из N.
Он настоял на том, чтобы побеседовать с пожилой леди наедине. После этой беседы тетушка ужасно взволновалась, разгневалась, стала обвинять всех в том, что они строят заговор, пытаясь раньше срока свести ее в могилу. Нотариус перед своим уходом ничего толком не объяснил племяннице, однако постарался внушить ей, что, как только ее тетка изъявит желание повидаться с ним, она должна послать за ним в любое время дня или ночи и он немедленно прибудет.
— И что же? За ним посылали?
— Нет. Моя пациентка была глубоко оскорблена его словами и потребовала привести нашего местного нотариуса, которому и передала какие-то бумаги. Это последнее, что она успела сделать. Вскоре после этого потребовалась третья операция, после которой ее состояние стало ухудшаться. Ум ее слабел, постепенно она переставала воспринимать более или менее сложные вещи, да и боли усилились и не давали ей возможности заниматься своими делами. На имя племянницы была выписана доверенность, и она полностью контролировала финансы своей тетки.
— Когда это случилось?
— В апреле 1925 года. Должен заметить, что, хотя моя пациентка и стала слегка слабоумной, — в конце концов, лет ей было немало, — тело ее по-прежнему сопротивлялось болезни. Я решил испробовать новый метод лечения, и результаты оказались интересными. Тем большим было мое удивление, когда случилась одна странная вещь.
К тому времени нам пришлось нанять для нее другую сиделку, поскольку племянница не могла находиться при тетушке сутки напролет. Эта сиделка была профессиональной медсестрой, она появилась в доме в апреле. Поистине очаровательная и способная девушка пользовалась моим полным доверием. Ее нам порекомендовал сам сэр Уорбертон Джайлз, и хотя ей было не больше двадцати восьми, скромности и рассудительности в ней было не меньше, чем у женщины вдвое старше.
Должен признаться, что я стал испытывать сердечную привязанность к этой девушке, а она — ко мне. Мы обручились и надеялись пожениться в том году — так и было бы, если бы не моя чертова добросовестность и чувство гражданской ответственности.
Питер при этих словах состроил Чарльзу многозначительную гримасу, тот же в ответ покачал головой, осудив своего приятеля за предвзятое мнение.
Врач между тем продолжал свой рассказ:
— Моя невеста, как и я сам, проявляла особое внимание к этому случаю: отчасти потому, что я был лечащим врачом, отчасти из-за ее собственного интереса к раковым опухолям. Она рассчитывает помогать мне в деле моей жизни, если мне вообще когда-нибудь предстоит к нему вернуться. Впрочем, я отвлекся.
До сентября все шло без изменений, как вдруг — по какой-то причине — моя пациентка прониклась необъяснимой антипатией к этой сиделке, что иногда случается у людей, страдающих слабоумием. Она вбила себе в голову, что медсестра, присланная из Лондона, хочет убить ее — то же самое она, если вы помните, говорила и нотариусу, — и уверяла племянницу, что ее травят, что ее еда и питье горчит. Приступы ужасных болей она приписывала тоже этой причине. Убеждать ее было бесполезно — пациентка начинала рыдать и не позволяла сиделке даже приближаться к себе. Конечно, когда такое происходит, ничего не остается, как отказаться от услуг сиделки, поскольку она не может принести пациенту никакой пользы. Я отправил свою невесту назад в Лондон и телеграфировал в клинику сэру Уорбертону, чтобы он предоставил другую сиделку.
На следующий день приехала опытная медсестра, и все вроде бы наладилось, пациентка моя успокоилась, стала нормально есть и пить. Но что вы думаете? Теперь у меня начались проблемы с бедняжкой племянницей. Капризы тетки, ее затянувшаяся болезнь сильно расшатали нервы молодой женщины, и она вдруг решила, что ее тете стало гораздо хуже. Я сказал, что, вне всякого сомнения, ее состояние постепенно ухудшается, однако организм борется, сердце у тетушки крепкое и что причин для тревоги пока нет. Тем не менее, мои слова не убедили девушку, она продолжала нервничать. В начале ноября она спешно вызвала меня среди ночи, заявив, что ее тетушка умирает.
Я приехал, осмотрел пациентку, у которой снова начались боли, и сказал племяннице, что пока непосредственная опасность летального исхода ей не угрожает. Я попросил новую сиделку ввести пациентке обезболивающую дозу морфина, а племяннице дал брому, посоветовав ей отправляться в постель, отдохнуть и несколько дней не подходить к тете: новая сиделка прекрасно справляется со своими обязанностями. На другой день я еще раз тщательно обследовал больную и установил, что ее состояние даже лучше, чем я предполагал. Сердце у нее было сильное, она отлично переносила лечение, и развитие метастазов на время приостановилось.
Девушка извинилась за то, что подняла переполох, по ее словам, она действительно решила, что ее тетка умирает. Я же был уверен, что моя пациентка еще протянет месяцев пять или шесть, о чем и сказал племяннице, хотя, как вы понимаете, в подобных случаях сложно давать прогнозы.
«Ах, — вздохнула она, — бедная тетушка. Боюсь показаться эгоистичной, но она — единственный родной человек, который есть у меня на целом свете».
А через три дня, как раз когда я собрался обедать, раздался телефонный звонок: «Скорее приходите! Больная только что скончалась».
— Боже милосердный! — вскричал Чарльз. — Да ведь совершенно ясно…
— Помолчите, Шерлок Холмс, — перебил Питер, — в этой истории отнюдь не все так ясно. «Далеко от этого», — как сказал рядовой, целившийся в яблочко и попавший в инструктора по стрельбе. Однако я вижу, что наш официант застыл в нерешительности, а его коллеги поднимают стулья и убирают со столов графинчики с уксусом.
Почему бы вам не пойти с нами и не закончить вашу историю у меня дома? Я угощу вас стаканчиком очень неплохого портвейна. Пойдете? Отлично. Официант, выявите такси… 110А, Пиккадилли.
2
Причина и следствие
У меня заныли кости. Значит, жди дурного гостя.
Апрельский вечер был ясным и прохладным, в камине ю горел рыжий огонь. Вдоль стен гостиной высились книжные шкафы, заполненные томами в переплетах из гладкой телячьей кожи — в свете ламп она словно отсвечивала.
Был там и большой рояль с поднятой крышкой, и невероятных размеров диван «честерфильд», заваленный подушками, и два кресла, которые так и манили погрузиться в них. Портвейн подавал импозантный дворецкий: он поставил его на маленький столик в стиле «чиппендейл». В массивных вазах алые и желтые тюльпаны, словно флаги, полыхали в темных углах гостиной.
Врач решил было, что хозяин дома — эстет с литературными наклонностями в поисках новых сюжетов, но тут в комнату снова вошел дворецкий.
— Милорд, звонил инспектор Снагг. Он просил вас, когда вы вернетесь, перезвонить ему как можно скорее.
— Правда? Что ж, соедините меня с ним, будьте любезны. Это по делу Уорплешема, Чарльз, — пояснил Питер своему другу. — Снагг снова оскандалился. У булочника оказалось алиби — естественно, оно должно было у него быть. О, спасибо… Хелло! Это вы, инспектор? Ну, что я вам говорил?.. Да нет, ничего страшного, научитесь.
Теперь слушайте меня. Задержите лесника, и пусть он расскажет вам, что он видел в карьере… Я знаю-знаю… Но если вы допросите его по всей строгости, он наверняка расколется. Ну конечно, если вы спросите, был ли он там, он ответит «нет». Скажите так: вам доподлинно известно, что он был там и все видел… Да слушайте же! Если он будет ходить вокруг да около, скажите, что пошлете специальную команду, и они спустят оттуда воду… Хорошо. Не за что. Сообщите, когда узнаете что-нибудь новое.
Он положил трубку:
— Извините меня, доктор. Деловые переговоры. Прошу вас, продолжайте вашу историю. Итак, пожилая леди скончалась. Наверняка во сне. Самым что ни на есть невинным образом. Все шито-крыто, в бристольском духе. Никаких следов борьбы, ни царапин, ни синяков, только естественные симптомы, так?
— Точно. В шесть часов она немного поела — бульон и кусочек молочного пудинга. В восемь сиделка сделала ей укол морфина и на ночь стала выносить из комнаты живые цветы. Она всегда ставила их на маленький столик в холле. Служанка подошла к ней, чтобы узнать о распоряжениях на следующий день, и, пока они говорили, племянница поднялась по лестнице и зашла в комнату тетки. Она пробыла там всего пару секунд и вдруг закричала: «Сестра! Сестра!» Сиделка бросилась туда и нашла пациентку мертвой. Конечно, первым делом я решил, что больно случайно ввели двойную дозу морфина…
— Но он никак не мог подействовать так быстро.
— Нет, однако я подумал, что они могли принять за смерть глубокое забытье. Тем не менее, сиделка заверила меня, что это не так, кроме того, мы быстро исключили такую возможность, подсчитав ампулы с морфином и обнаружив их все в соответствующем количестве.
Не было никаких признаков того, что больная пыталась подняться и сильно напряглась, или что она обо что-то ударилась. Маленький ночной столик был отброшен в сторону, но его оттолкнула племянница, когда вошла и перепугалась при виде безжизненного тела своей тетки.
— А как насчет бульона и молочного пудинга? — поинтересовался сэр Питер.
— Эта мысль приходила мне в голову — не в смысле отравления, просто я подумал, что если она съела слишком много, то желудок, раздувшись, мог надавить на сердце и все такое. Однако когда я все проверил, то пришел к выводу, что это маловероятно. И если объяснять смерть этой причиной, она произошла бы раньше. Я пребывал в полнейшем недоумении, равно как и сиделка. Честно говоря, она была сильно расстроена.
— А племянница?
— Она лишь твердила: «Я же говорила вам, я же говорила — я знала, что ей хуже, чем вы думаете». Короче говоря, я до того испереживался, что моя любимая пациентка скончалась так неожиданно и внезапно, что на следующее утро попросил разрешения на вскрытие.
— Были проблемы?
— Никаких. Некоторое естественное отвращение, безусловно, но никакого сопротивления. Я объяснил, что у смерти наверняка есть какая-то невыясненная причина, которую я не смог диагностировать, и что я буду чувствовать себя более удовлетворенным, если выполню исследование. Единственное, что беспокоило племянницу, это проведение дознания. Я заявил ей — это было довольно опрометчиво, — что, на мой взгляд, дознания не потребуется.
— То есть вы собирались провести вскрытие лично?
— Да, у меня не было сомнений в том, что я обнаружу убедительную причину, которая позволит мне выписать свидетельство о смерти. Однако больная когда-то высказалась в том смысле, что предпочитает кремацию, и племянница собиралась исполнить ее волю. Это означало, что вместе со мной свидетельство должен был подписать человек соответствующей квалификации, поэтому я пригласил еще одного врача прийти и помочь мне при аутопсии.
— И что же вы обнаружили?
— Ничего. Второй врач, конечно, сказал, что я сделал глупость, подняв весь этот переполох. По его мнению, раз уж пациентка все равно должна была умереть, достаточно было написать: «Причина смерти: рак; непосредственная причина: остановка сердца» — и остановиться на этом. Однако моя чертова добросовестность заставила меня сказать, что я не удовлетворен результатами вскрытия, так как мы не обнаружили ничего, чем объяснялась ее смерть, и поэтому я настоял на анализе.
— Вы подозревали, что…
— Ну, не совсем так. Но… в общем, я не был удовлетворен. Кстати, аутопсия подтвердила, что морфин там был ни при чем. Смерть наступила почти сразу после укола, лекарство только начало распространяться по организму. Сейчас, вспоминая об этом, я полагаю, что причиной смерти стал какой-то шок непонятно от чего.
— А анализ? Вы его сделали в частном порядке?
— Да, однако перед похоронами все вышло наружу. Коронер прослышал об этом и начал задавать вопросы, а сиделка, забравши в голову, что я обвиняю ее в халатности или в чем-то подобном, повела себя весьма непрофессионально, стала много болтать и создавать проблемы.
— Так вам удалось что-нибудь выяснить?
— Ничего. В организме не было следов яда или каких-либо подозрительных веществ, поэтому анализ ни к чему не привел.
Естественно, я стал думать, что напрасно выставил себя на посмешище. Вопреки своим профессиональным убеждениям я подписал свидетельство — остановка сердца вследствие шока, и моя пациентка наконец-то отправилась в могилу.
— В могилу? Так ее не кремировали? — поинтересовался сэр Питер.
— Ах да, совсем забыл. Случился еще один скандал. Руководство крематория, тщательно соблюдающее букву закона, прознало об этой неразберихе и отказалось принять ее тело, поэтому она была похоронена на церковном кладбище, чтобы при необходимости можно было произвести эксгумацию. На похороны собралось множество людей, все пришли выразить соболезнование бедняжке племяннице. Но на другой день я получил письмо от одного из своих влиятельных пациентов, в котором сообщалось, что в моих услугах больше не нуждаются. Затем со мной на улице перестала здороваться супруга мэра. Я лишился практики и приобрел печальную известность «человека, который фактически обвинил нашу душечку Такую-то в Убийстве». Одни говорили, будто я обвинил племянницу, Другие — «эту славную сиделку — не ту ветреную особу, которую потом уволили, а последнюю… ну, вы знаете». Был пущен слух, что я навлек подозрения на вторую сиделку, поскольку был оскорблен увольнением своей невесты. В конце концов, до меня дошли сведения, что пациентка якобы застала меня, когда я «миловался» — какое ужасное слово! — с моей невестой, вместо того чтобы исполнять свои прямые обязанности, и что я сам прикончил старушенцию, чтобы отомстить — правда, злопыхатели не потрудились объяснить, что же в таком случае помешало мне подписать свидетельство о смерти.
Поделиться книгой: